Текст книги "Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция (СИ)"

Автор книги: Ринат Таштабанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

«Интересно, – размышляю я, – а может ли Батя, если в нем сидит нечто, реально вести нас не туда? Для чего? Чтобы мы погибли? Какая с этого выгода этому организму? Если мы замёрзнем насмерть по дороге на станцию, то навряд ли нас потом вообще найдут. А значит, это существо не попадёт на континент. А любому вирусу нужен носитель. Носитель, который проживёт достаточно долго, чтобы заразить других. Ведь, если заражённый умрет быстро, вирус не успеет распространиться на большую территорию. Что-то здесь не сходится. В этом уравнении слишком много неизвестных, чтобы прийти к верному решению. И, поэтому...»

– Батя! – что есть мочи кричу я, дав моей четверке команду остановиться.

Он оборачивается. Смотрит на меня.

Мы держим носилки с Евгеном навесу, иначе, поставь мы их на наст, его бы сразу же замело снегом.

Батя к нам подходит. Его маска превратилась в ледяную личину, из-под которой только блестят глаза, я никак не возьму в толк, что меня в них напрягло.

Дед, Павел и Илья тоже встают, как вкопанные. Ждут, что будет дальше.

– Чего тебе? – недовольно спрашивает меня Батя. – Нужно вас сменить?

– Неа! – я мотаю головой. – Как думаешь, – я захожу издалека, – далеко нам ещё?

– Четверть пути уже должны были пройти, – отвечает мне Батя, прикрыв рукой компас, – мы идём все время на север. Скоро выйдем точно на станцию.

– Уверен? – в моем голосе сквозит сомнение.

– Уверен! – цедит Батя.

Я задумываюсь:

«Как проверить слова Бати? Поверить ему на так? Это – не в моих правилах!»

– Дай, посмотрю! – выдаю я, скосив глаза на компас.

Как говорится, тут без вариантов. Если он не даст мне компас, то это означает, что Бате есть, что скрывать. А если даст, то я сразу пойму, а туда ли мы идем.

– Накой он тебе?! – упирается Батя, и для меня всё становится ясно.

Вместо ответа я перевожу взгляд на Деда и кричу ему:

– Подмени меня!

Дед подходит. Я передаю ему носилки, а сам, уже вплотную, подхожу к Бате.

Поравнявшись с ним, я ему жёстко говорю:

– Отойдем, потолкуем, с глазу на глаз!

Он мне кивает, и мы с ним чуть отходим от основной группы, чтобы ребята нас не слышали.

– Компас! – я протягиваю руку. – Давай, я сказал!

Батя задумывается, а затем, явно нехотя, отдает его мне.

Я смотрю на него и.… вижу, что стрелка компаса дёргается. Сначала она, колеблясь, как припадочная, уходит вправо. Останавливается, затем идет влево, и цикл повторяется.

Это не похоже на магнитную аномалию. Стрелка компаса будто живёт и существует сама по себе, хотя в её поведении и прослеживается некая закономерность.

– Чего ты нам раньше не сказал?! – ору я шепотом на Батю. – Мы уже столько прошли! А куда, хер его знает!

Батя молчит, точно переваривает мои слова, а затем выдаёт такое, отчего я начинаю сомневаться в его адекватности:

– Мне казалось, – начинает он, – что я слышал зов.

– Зов? – переспрашиваю я. – Что за зов?

– Станции! – выпаливает Батя. – «Восточная» звала меня к себе, и я шёл точно на неё, как на свет маяка. Поэтому, компас мне был и не нужен!

– Ты что, спятил?! – злюсь я. – Ты же понимаешь, что жизни восьми человек зависят от того, дойдем мы до станции или нет?! Мы не можем полагаться только на твои ощущения! Нам нужен точный маршрут, а не догадки!

– Вот! – вместо ответа, Батя поднимает указательный палец правой руки вверх, поворачивает голову, точно к чему-то прислушивается, и тихо произносит:

– Глеб, ты слышишь это?

– Я ничего... – цежу я, – не слышу, кроме свиста ветра! Очнись! – я, плюнув на конспирацию, трясу Батю за плечи. – Нам нужно идти! Живо! Мы замерзаем!

Но Батя, точно выпав из этого мира, продолжает:

– Они зовут нас, Глеб! Там, на станции! И говорят с нами!

– Кто, млять?! – уже ору я. – Кто с тобой говорит?

– Они! – отвечает Батя, а затем говорит, что-то уже совсем шизофреническое:

– Лёд все слышит, а значит, слышат и они!

Бах!

Я прибегаю к последнему и проверенному средству.

Пробиваю Бате хук справа. Наношу ему не очень сильный, но точный удар в челюсть, отчего он теряет равновесие и падает в снег.

– Стоять, я сказал! – пресекаю я первую реакцию Павла и Ильи, которые бросились на помощь своему командиру, и они замирают. – Это было необходимо сделать, чтобы он пришел в себя!

– Глеб! Ты чего? – спрашивает меня Дед.

– Потом объясню! – огрызаюсь я.

– Поднимайся! – я нагибаюсь и протягиваю Бате руку.

У меня не было намерения его вырубать, тем более сейчас, когда каждый человек на счету, а потерять сознание здесь – в этой ледяной пустыне – смерти подобно. Но прочистить Бате мозги было необходимо. Так сказать, встряхнуть его, как следует, несмотря на субординацию.

В этот момент я ловлю себя на мысли, что я ошибся в психологических портретах группы. Я думал, что самым слабым звеном у нас окажется Валёк, с его вечным нытьём и суматошностью, а вот, на тебе! Батя отъехал первым. Хотя, это, – ещё не точно. И есть вероятность того, что это – обычный психологический срыв, из-за последствий авиакатастрофы и экстремальных условий, в которых мы оказались. Но, есть одно «НО». Это также может быть и влияние, чего-то стороннего. Чего-то живого, что теперь сидит в нас, и в каждом, кто оказался на «Восточной»!

– Вставай! – я всё ещё протягиваю руку Бате, который не торопится подниматься, и его, постепенно, заметает снегом.

Батя, как-то странно на меня смотрит, и, только в этот момент я замечаю, что у него меняются глаза. Я вам уже говорил, что минуту назад меня напряг его взгляд, и, вот только теперь я понял, что именно мне не понравилось.

Его глаза, они были пустыми, как бы стеклянными. Это было заметно даже в маске, занесённой снегом. А сейчас, его взгляд прояснился, словно он стал сами собой, и нечто его отпустило.

Батя, очень медленно, протягивает мне руку, и я, рывком, поднимаю его из снега.

Он отряхивается. Дышит хрипло, будто задыхаясь, жадно ловя ртом воздух.

– Ты… Что это было, Глеб? – спрашивает он меня. – Зачем ты меня ударил?

– Затем, – отвечаю я, – чтобы ты пришёл в себя! Ты говорил, что тебя, кто‑то зовёт на станции. Что и она зовёт тебя. И, что лёд всё слышит. Ты это серьёзно?

Батя моргает. Лихорадочно трёт лицо рукой, сбивая с маски ледяную корку.

– Я… – он запинается. – Я и правда это слышал. Или… думал, что слышал. Как будто у меня в голове поселился голос. Такой, тихий, почти неразборчивый. Он мне говорил: «Иди сюда! Сюда! Мы ждём тебя! И мы тебе поможем! Видеть сквозь лёд!». И мне казалось, что я точно знаю, куда нам идти. Что я вижу путь в виде тропы, которая разматывается перед мной, как бесконечная нить. Прямо по снегу!

Я внимательно смотрю на него.

– Батя, – я говорю медленно и чётко, чтобы он меня понял, – это, не голос станции! Это, – что‑то другое! Что‑то, что влияет на нас. Ты же помнишь, что произошло на «Восточной», когда мы сюда прилетели?

– Да, – кивает мне Батя, – один полярник убил другого, а потом сжег себя и труп у своих ног.

– А теперь, ты сам это почувствовал! – я сжимаю его плечо. – И это означает, что оно, всё ещё там. На станции. И оно пытается нас контролировать!

Батя тяжело выдыхает:

– И мы прём туда, как мотыльки летящие на свет! Но это же – чистое безумие, Глеб!

Слова Бати не лишены смысла. Представьте, что в разгар эпидемии бубонной заразы, вам бы предложили искать спасение в чумном бараке? Ну, чтобы вы подумали, и куда бы послали такого человека? То-то же! А вот мы сейчас, делаем нечто аналогичное. Прём на «Восточную», хотя там нас может подстерегать смерть. Но и здесь, – на открытом пространстве, нас тоже ждёт смерть. Причём, стопроцентная. Так сказать, гарантированная. Поэтому, всё, что нам остаётся – это переть вперёд с упорством бульдозера, а там, как карта ляжет. Пан или пропал!

– А ты можешь предложить нечто иное? – говорю я Бате.

– Нет, – он мотает головой.

– Тогда… – слово застывает у меня в глотке, будто его туда забили кувалдой, едва я догадался, почему эта тварь внутри Бати так себя ведёт.

Это существо учится. Всё время, без остановки. Оно нас изучает. Наши мысли, поступки, и делает из этого выводы, чтобы улучшить свои навыки.

«Чтобы лучше нас имитировать! – заканчиваю я свою идею.

– …Значит, компас… – слова Бати доносятся до меня, как из тумана, будто это уже я выпал из реальности, и вернулся в настоящее, не услышав начала предложения, сказанного Батей.

– Чего? – переспрашиваю я.

– Ну, я думал, – начинает Батя, – всё это произошло из‑за магнитной аномалии. Но, что если, это было неким влиянием на меня на расстоянии?

– Точно! – я киваю. – Ты шёл не на станцию! Ты шёл туда, куда это нечто хотело, чтобы ты направился!

Батя застывает, а затем произносит:

– И, куда же?

– Не знаю, – честно отвечаю я.

Мы с ним замолкаем. Ветер воет, и кидает нам в лицо ледяное крошево. Позади, держа носилки с Евгеном, переминаются с ноги на ногу Дед, Зорин, Валёк и Кимчи. Павел и Илья тоже ждут наших решений.

– Что будем делать, Глеб? – наконец, спрашивает у меня Батя. – Вдруг, мы ходим кругами? Представь, что мы, вместо станции, выйдем к самолёту?

Ветер усилился и нам уже приходится орать друг другу на ухо, для того, чтобы понять, что мы говорим.

– Есть один способ, – наконец, отвечаю я, немного подумав, – и других вариантов у нас нет!

Глава 15. Они

– Валяй! – Батя устало машет рукой, как бы давая мне понять, что ему, малость похер на то, что я сейчас ему скажу. Типа, давай, болтай, болтай.

Я не обращаю на это никакого внимания и продолжаю. Прям, рублю с плеча:

– Компас сейчас – наш враг! – выдаю я, чем сразу же привлекаю внимание Бати. – И мы не можем на него рассчитывать, из-за аномалии со стрелкой.

Он уже не смотрит на меня, как на болванчика. В его глазах я вижу живой интерес, а это означает, что моя задумка сработала.

– И на ощущения, – говорю я, – что твои, что мои, и любого из нас, мы тоже не можем полагаться. Нам нужен другой ориентир! Постоянный! Который никуда не денется!

– Какой? – удивляется Батя.

– Видишь солнце? – я указываю рукой вверх, где, сквозь метель, едва-едва, проглядывает тусклый, как бы размытый диск. – Оно садится на западе. Пока мы его ещё видим, мы будем идти строго перпендикулярно его направлению. Так, чтобы солнце всегда находилось у нас с правой стороны. Это будет курс на северо-восток. «Восточная» находится в этом же секторе, и мы её не пропустим, даже если пройдем рядом. В конце концов мы упрёмся во взлётно-посадочную полосу. Она, как раз проходит поперёк нашего предполагаемого маршрута. Её-то ещё не могло замести снегом! Там находятся ящики и тюки с припасами, а от полосы, до станции, рукой подать. Как тебе такой план?

Я стараюсь максимально вовлечь Батю в разговор, чтобы он отвлёкся от тех странных мыслей, которые бродят у него в голове. Так сказать, вырвать его из лап твари, которая сидит у него в мозгу.

Батя мне кивает. Задумывается, а потом выдаёт:

– До захода солнца осталось всего ничего, а ты сам знаешь, с какой скоростью здесь наступает ночь. Бац! И темнота! Хоть глаз выколи! Мы на расстоянии вытянутой руки ничего не увидим! Ты подумал, как мы будем держать направление, когда стемнеет, или, если солнце совсем скроется за облаками из-за этой чертовой метели?

– Подумал, – я ухмыляюсь, хотя от дикого холода едва шевелю языком, – у нас есть верёвка. Мы ей обвяжемся, как альпинисты при восхождении. Мы уже так пришли к самолёту, когда отправились вас спасать, чтобы не потеряться.

– Ну… и?.. – удивляется Батя, будто я сморозил фигню. – Как нам это поможет?

– Погодь! – я его обрываю. – Не торопись!

– Мы выберем направление и запустим одного из группы, с веревкой вперёд, как проводника. Он идёт только прямо. Никуда не сворачивает. Нам-то осталось пройти всего ничего! Около километра. Так вот, – я продолжаю свою мысль, – мы следуем за проводником и держимся за верёвку. Главное, – чтобы он двигался на северо-восток. Строго по прямой линии и никуда не сворачивал.

Батя явно заинтересовался мои предложением, и слушает меня не перебивая, а я говорю дальше:

Если верёвка пойдёт вбок, или вообще уйдёт в сторону, тот, кто находится позади, сразу это заметит. Значит, проводник сбился с курса и нужно его скорректировать. Например, дёрнуть за веревку три раза будет означать, что ты сместился вправо. Дёрнуть четыре раза – влево. Два раза – остановись. После чего на место проводника заступает другой. Главное – не сходить при этом с места, чтобы не нарушить направление веревки. А ещё, – я замолкаю, а потом придумываю на ходу: – каждые двести-триста метров мы будем оставлять метки. Распустим на лоскуты одну из КАЭшек и станем обматывать этой лентой ледяные заструги. Так мы проверим, не ходим ли мы кругами.

Батя хмыкает:

– А если метель заметет эти метки? Что тогда, а?

– Тогда мы будем ориентироваться только на направление от верёвки, – отвечаю я. – Это лучше, чем идти наугад.

Батя обдумывает мои слова, а потом кивает и говорит:

– Ладно. Давай попробуем. Но… Глеб, – он запинается, – если это не сработает, то…

– Сработает! – перебиваю я. – Должно сработать. У нас просто нет иного выбора! И ты идёшь первым, а потом я тебя сменю.

Батя вскидывает голову. Внимательно на меня смотрит.

Я сделал это намеренно. Показал, что я ему доверяю. А доверие в отряде, особенно в нашей ситуации, дорогого стоит!

– Тогда, пошли? – предлагает мне Батя.

– Пошли! Кстати! – я останавливаю Батю и спрашиваю у него: – Ты же ракетницу из самолёта забрал?

– Да.

– С собой?

– Угу! – Батя хлопает себя по карману. – И пять выстрелов к ней. А тебе зачем это?

– Так, – неопределённо отвечаю я, – чуйка есть. Думаю, она нам ещё пригодится.

– Ну-ну! – Батя явно смеётся. – Смотри, сам себя там с этой чуйкой не перемудри!

– Не боись! – отвечаю я. – В нашей ситуации лучше перебдеть!

Мы возвращаемся к группе. Я, громко, перекрывая вой ветра, рассказываю ребятам, что мы с Батей придумали, и, к моему удивлению, они, без возражений, принимают этот план. Будто только этого и ждали.

Мы режем старую, довольно поношенную куртку на длинные ленты, чтобы оставлять метки. Полярники быстро обвязываются верёвкой. Я становлюсь впереди носилок. Илья и Павел меняют Кимчи и Валька, как более слабых, чем Дед и Зорин. Теперь кореец и парнишка берут рюкзаки. И мы вновь продолжаем свой путь, ориентируясь на солнечный диск, чтобы он, всё время, находился у нас с правой стороны.

Батя, сделав несколько шагов, исчезает в круговерти метели.

Я отпускаю верёвку. Слежу за ней, чтобы она не запуталась, и всё время находилась в небольшом натяге, а не провисала.

Батя идёт, как таран, немного пригнувшись, а мы за ним, мысленно проклиная тот день, когда ты решился отправиться в Антарктиду. Сидел бы сейчас в тепле на Большой земле. Чай бы с малиновым вареньем гонял, чем здесь околачиваться. На этой чуждой всему живому территории, где даже микробы не выживают.

Но это вскоре пройдет. Так, секунда малодушия. Защитная реакция организма на тот писец, что творится вокруг нас. Я это знаю. Уже проходили.

Ветер с ледяным крошевом бьёт в лицо с удвоенной силой. Если бы не маска, то он бы просто содрал с него кожу, как если бы провести по харе грубой шкуркой.

Снег слепит глаза. И мы тащимся со скоростью черепахи сквозь метель, надеясь, что мы достигнем станции раньше, чем нас поглотит абсолютная тьма антарктической ночи.

Я иду впереди носилок, утрамбовываю наст, чтобы ребятам было легче нести Евгена, и крепко держу верёвку.

Чувствую, как она, то натягивается, когда Батя делает шаг вперёд, то слегка провисает, когда мы его догоняем.

Солнце, точнее, мутный желтоватый диск, как на другой планете, висит справа. Светило с каждым метром всё больше клонится к горизонту, и я жду момента, когда оно войдет в плоть Антарктиды, и тогда на землю падет кромешная тьма.

Оглядываюсь.

Ребята идут за мной, точно по моим следам. Несут носилки. На которых лежит Евген, больше похожий на белый кокон, облепленный снегом.

Снова смотрю вперед.

Идея с веревкой работает. По тому, под каким углом она уходит вперед, я вижу, что Батя идет прямо, четко по маршруту.

Заодно, я продолжаю считать про себя шаги, чтобы прикинуть пройденное отрядом расстояние и, хотя бы примерно, вычислить, сколько нам ещё осталось.

Раз.

Два.

Три.

У меня в голове пульсируют мысли:

«До станции осталось примерно километр по прямой. Ну, полтора, при самом хреновом раскладе, если петлять. Сколько займёт времени, чтобы до неё дойти? В обычных условиях, если идти по рыхлому снегу, для здорового и сильного человека, это, примерно, полчаса ходьбы. Здесь же, всё иначе. Смотрите сами».

Шаг. И я проваливаюсь в снег по колено. Вытаскиваю ногу и делаю ещё один шаг.

Только шаг не обычный, а короткий. Длиной не больше тридцати-сорока сантиметров.

Это вносит свои коррективы.

Раньше я брал за расчет, что два моих пройденных шага, примерно, равны одному метру. Сейчас же у меня выходит, что за два шага я прохожу немного больше половины метра.

Хреново!

Да и темп ходьбы значительно снизился. Теперь у меня получается не больше тридцати-сорока шагов в минуту, а то и меньше. И темп всё время снижается. Сказывается дикая усталость и недостаток кислорода.

Мы скорее не идём, а ковыляем, как загнанные лошади.

Это – медленно! Слишком медленно!

Я прикидываю в уме:

«Если передвигаться с такой скоростью, то мы проходим не больше километра за час. Если идти в том же ритме и без остановок, то топать нам часа полтора. Но остановок нам не избежать. Мы с ребятами условились устраивать перекур каждые пятнадцать-двадцать минут.

Чутка отдыхаем, чтобы, хотя бы немного, восстановить дыхание. Оставляем метку. Я проверяю, как там Евген, и не несём ли мы уже труп. И мы двигаемся дальше.

Каждые полчаса смена несущих носилки и проводника.

Итого, с учётом пройденного расстояния, если сюда приплюсовать ещё остановки и непредвиденные ситуации, всего нам до станции идти часа три.

Какое-то расстояние мы уже прошли. Итак, если через три часа мы не выйдем на «Восточную, или не пересечем взлетную полосу, то это будет означать только одно – мы прошли мимо! И углубились в самое сердце Антарктиды. С минимумом припасов и без шансов дожить до утра.

«Триста метров, – считаю я про себя, – ещё метров двести, и я два раза дёрну за верёвку, чтобы Батя остановился и я его поменял».

Усталость накапливается, как снежный ком.

Чувствую, как ноги наливаются свинцом и начинают гореть, будто я ступаю по раскалённым углям.

Это – хороший знак. Значит, я ещё не потерял чувствительность.

Как только я её потеряю, и конечности начнут деревенеть, то значит, я точно обморозился, и ампутацией пальцев на ногах уже не отделаешься.

Обычно, первыми отмораживаются большие пальцы и мизинцы, а дальше...

Я гоню прочь эти мысли и полностью сосредотачиваюсь на ходьбе, действуя, как хорошо смазанный механизм с медленно раскручивающейся внутри меня часовой пружиной.

Руки дрожат, но верёвку я не отпускаю.

Видимость резко падает.

«Пятьсот метров».

Время растягивается, как резина. Каждый шаг – это борьба с самим с собой. Каждый вздох идёт сквозь надсадный хрип.

Смотрю на Батю впереди. Точнее, на его силуэт, который то появляется, то вновь пропадает в метели.

«Пора!»

Я дёргаю за веревку два раза и, одновременно, поднимаю левую руку вверх, подавая знак отряду остановится.

Поворачиваюсь, и кричу Кимчи:

– Сюда!

Кореец ко мне подходит, и я ему говорю:

– Держи веревку, пока я дойду до Бати. Когда он сюда придёт, отдаешь её ему, и меняешь с Вальком Зорина и Деда. Они тащат рюкзаки, пока вы с Ильей и Павлом несёте Евгена. И так, до следующего раза. Понятно?

Кимчи мне кивает, и перехватывает у меня веревку.

Я иду вдоль неё к Бате, поворачиваюсь, и кричу корейцу:

– Метку оставить не забудьте!

Кимчи мне, что-то отвечает, но я его не слышу. Мои слова тонут в завываниях ветра.

Дохожу до Бати. Он стоит на месте и не двигается, весь облепленный снегом.

Смотрит вперед. Не реагирует на меня.

Я хлопаю его по плечу, и он оборачивается.

– Мой черёд тянуть лямку! – полушутя говорю я Бате. – Смена бурлаков!

Он, по-прежнему, продолжая молчать, передаёт мне веревку, и так же, не говоря ни слова, уже собирается возвращаться к группе, как, схватив меня за руку, негромко, но так, чтобы я мог его расслышать, шипит мне на ухо:

– Там... впереди нас... в метели. Там, что-то есть! Оно смотрит и наблюдает за нами. И это – не человек!

Сказав это, Батя скрывается в снежной круговерти. Он идёт к ребятам, держась за веревку, оставив меня один на один с ворохом мыслей, главная из которых:

«А не сошел ли он с ума?»

Чёрт с ним! Если мы не дойдем до станции, для всех нас будет уже всё равно, кто чокнутый, а кто нет.

Солнце медленно клонится к горизонту, хотя по ощущениям, день еще не закончился. И его уже почти не видно за снежной пеленой. Еще одна странность Антарктиды в это время года. Это, как если бы, ночь на Большой земле наступала в три-четыре часа дня.

Видимость быстро падает. Скоро мне придется идти едва ли не на ощупь.

«Если мы не доберёмся до станции до темноты, – думаю я, – то потеряемся окончательно. И, в этой метели, без ориентиров, мы будем кружить до тех пор, пока не сдохнем от усталости и холода».

Я привязываю веревку за пояс и делаю шаг в сгущающуюся вокруг меня темень.

Сразу же проваливаюсь в наст и с трудом выдираю ногу.

Следующий шаг, и так, всё время по прямой, никуда не сворачивая. Держа в голове образ, где солнце находилось в последний раз, чтобы идти в верном направлении.

Первые сто метров даются мне с боем. Ноги уже не чувствуют под собой твердой поверхности, будто я ступаю по болоту. Руки дрожат так, что их едва не сводит судорогой.

Я делаю следующий шаг. Ещё один. И ещё.

Ветер завывает вокруг меня, как стая голодных волков. Метель бьёт в лицо, справа, слева, справа, слева.

Стегает меня, точно плетью, едва не разрывая одежду.

Холод пробирает до самых костей, до самого нутра, а впереди не видно ни зги, как если бы я погружался в бездонный омут. И только подергивание веревки говорит мне о том, что позади меня еще остались живые.

Мне на ум приходит идея, что, случись на земле атомная война, так бы могла выглядеть ядерная зима в её самом инфернальном варианте. Только радиации не хватает.

И я иду вперед, едва держась на ногах.

Каждый шаг, как рывок из вязкой трясины. Ступни уже оледенели. Пальцы, будто деревянные.

Каждый вздох отзывается острой болью в легких, будто в них разом вонзают сотни иголок, и это превращается в настоящую пытку.

Шаги уже не считаю. Это – бесполезно. Сознание, как в тумане. И я уже не уверен, прошел я сто или двести метров.

Время для меня потеряло всякий смысл. Есть только лёд, ветер и безумная усталость.

В голове стучат мысли:

«Ещё шаг! Ещё один! Давай! Нельзя останавливаться! Остановиться – значит упасть. Упасть – значит замёрзнуть!».

Если так тяжело мне, то представляю, каково ребятам, которые тащат носилки.

И я пробиваюсь вперед, едва ли не разгребая снег руками, как… вдруг...

Рывок! Второй!

Я останавливаюсь.

Поворачиваюсь, и, до рези в глазах всматриваюсь в сумрак, ожидая прихода Бати.

Кстати, вот и он. Выныривает из тьмы, как призрак. Весь в снегу. Пригибается под порывами ветра и держится за веревку правой рукой.

Поравнявшись со мной, Батя останавливается.

– Ну, как там ребята? – спрашиваю я его, стараясь перекричать шум ветра.

– Пойдет! – отмахивается он. – Давай, мой черед тянуть!

Я отвязываю веревку. Пальцы меня не слушаются. Это – всё равно, что распутывать проволоку.

Наконец, мне это удаётся, и я протягиваю ему привязь.

Батя берёт веревку. Начинает обматывать её вокруг пояса. Замирает и, внезапно, спрашивает меня:

– Сколько нам ещё осталось?

В его интонации я улавливаю двоякость.

Или он спросил, сколько нам еще пробиваться сквозь снег. Или же он хочет узнать, сколько мы еще протянем, пока вконец не замерзнем.

– Не знаю, – отвечаю я, включив фонарик, и посветив на циферблат наручных часов, – уже сбился со счета. Но, судя по тому, сколько мы уже ковыляем, больше половины пути мы уже прошли. Думаю, еще около часа, даже меньше, и мы выйдем на станцию.

– А если не выйдем? – парирует Батя. – Что, тогда?

– Сдохнем! – злюсь я. – Мы, или выживем, или нет, третьего не дано!

– Спасибо за честность! – усмехается Батя, и мне совершенно не нравится его настрой. Идти вперед с такой мотивацией, это означает похерить всё дело, толком его не начав.

– Послушай! – я выключаю фонарик и кладу руку на плечо Бати. – Я ещё не устал. Давай, возвращайся, а я пойду дальше.

– Валяй! – равнодушно отвечает мне Батя. – Всё одно нам подыхать!

– Кончай ныть! – рявкаю я. – Мы дойдём! Я так сказал!

– Как скажешь, Глеб! – отмахивается от меня Батя, и уже разматывает веревку, как, внезапно, дикий ветродуй прекращается. Небо немного проясняется, и мы, из метели, как бы мгновенно перемещаемся в относительно спокойную погоду. Спокойную, по меркам Антарктиды конечно. Ветер всё ещё наяривает так, что заставляет тебя проклясть всё на свете, по-прежнему швыряя комья снега тебе в лицо.

Я уже сталкивался с таким явлением, связанным с резкой переменой атмосферного давления и переходом воздушных масс, так сказать, в другой эшелон.

Это может продлиться, буквально, несколько минут, и всё вернется на круги своя. Или же метель, на самом деле, пошла на убыль, и нам реально подфартило.

Вот только холод никуда не делся, и, хотя ветер уже не пытается содрать с нас кожу заживо, а видимость увеличилась метров до десяти, опасность обморожения велика, как никогда.

– Ну, что, Глеб, везуха? – говорит мне Батя. – Еще побарахтаемся?

Его настроение меняется также быстро, как и погода. И это для меня ещё один тревожный знак.

– А то! – улыбаюсь я ему сквозь маску.

Едва я это произнёс, как Батя, глядя куда-то за меня, вскидывает руку, и показывает, на что-то пальцем, что находится у меня за спиной.

И даже сквозь узкие прорези в его маске, запорошенной снегом, я замечаю, как расширились его глаза.

– Глеб!.. – голос Бати доносится до меня сквозь ослабевшие завывания ветра. – Смотри!

– Что?! – резко спрашиваю я, и поворачиваясь.

– Там… – он указывает рукой вперед. Его голос дрожит, и явно не от холода. – Ты ничего не видишь?

Я вглядываюсь в сумрак, туда, куда показывает Батя. Сначала ничего не замечаю. Только сплошную белую круговерть, снег и вихревые потоки. Но... потом… на мгновение, между разрывами в хмари, мне кажется, что на фоне снежной пелены, метрах в тридцати-сорока от нас, проступают какие-то серые фигуры, похожие на людей.

Фигуры стоят и не двигаются.

Нечёткие. Размытые. Они напоминают призраков.

Это точно не может быть естественным образованием, вроде ледяного заструга, волею случая получившего такую форму.

И они, будто наблюдают за нами!

Жидкий холод, о котором я уже позабыл, вновь пронзает меня насквозь, как копьём.

Бац!

И на меня накатывает леденящий ужас, как при встрече со сверхъестественным явлением, которому мой прагматичный разум отказывается дать рациональное объяснение.

Это чувство проходит за секунду. Я беру себя в руки и стараюсь думать, как ученый и врач.

– Я их вижу! – отвечаю я Бате, и мои губы замерзают, пока я их резко не разлепляю, ощущая во рту медный привкус крови.

Фигуры не пытаются к нам приблизиться. Они просто стоят, как статуи, и, сука, будто пялятся на нас!

– Сколько их? – хриплю я, не отрывая от них взгляда, уже их сосчитав.

Просто хочу проверить, видит ли Батя тоже, что и я. И не может ли это быть галлюцинацией.

– Три… или четыре, – Батя щурится. – Не пойму. Но они… не двигаются. Совсем! Замёрзли? Это, – кто-то из полярников со станции?

– Не думаю! – отвечаю я. – Ты видишь на них одежду? Они, точно голые! Не могли же люди забраться сюда без всякой защиты? При таком морозе, без КАЭшки, человек потеряет сознание уже через пару минут, а через десять у него начнется фибрилляция желудочков сердца. Оно перестанет качать кровь. Далее произойдёт остановка дыхания, наступит сосудистый коллапс и смерть! Даже если и допустить, что их сюда приволокли, то человек, погибая на морозе, инстинктивно примет позу эмбриона, чтобы согреться, а эти стоят на своих двоих!

Я делаю шаг в сторону. Продолжаю наблюдать за фигурами.

Они всё также стоят, не шевелятся, точно хотят посмотреть, что мы предпримем дальше.

У меня в голове возникает мысль. И её нужно проверить.

Я примечаю недалеко от себя ледяной заструг высотой метра в два.

Несмотря на окрик Бати, подхожу к нему. С трудом взбираюсь на эту горку и, поднявшись над низовым ветром, всматриваюсь вдаль, пока у меня на заболели глаза.

Чуйка меня не обманула. Дождавшись разрыва в сумраке, я замечаю, примерно в пятистах метрах от нас, а может быть и ближе, чернеющие квадраты и прямоугольники построек «Восточной» с башней буровой.

До станции, можно сказать, рукой подать. И эти существа решили нам показаться именно в тот момент, когда мы так близко подошли к «Восточной».

«Почему? – думаю я. – Навряд ли они хотели нас отпугнуть. Тогда бы они проявили себя раньше, чтобы сбить с курса. А так, они видимо решили убедиться, что мы точно дойдём до станции и не свернём с намеченного пути».

Хоп!

Едва я об этом подумал, я замечаю среди мёртвых строений «Восточной» красный огонек.

Он, то мерцает, то разгорается, то почти гаснет.

Сомнений нет, это горит огонь. Костёр или факел. Типа маячка. Ориентира для нас.

Вот только, кто его разжёг, черт возьми?! Если мы все здесь, а на станции, как нам казалось, никого не осталось в живых!

И, чтобы попасть на «Восточную» нам придётся пройти мимо тех фигур, которые стоят у нас на пути. А я понятия не имею, что это вообще такое и, что они реально задумали! Может быть это – ловушка, и, добравшись до станции, мы сами сунем головы в петли!»

Глава 16. Призраки Антарктиды

«Не проверишь, – продолжаю я размышлять, – не узнаешь! Обратной дороги для нас нет. Идти в обход станции – смерти подобно. Мы просто не выдержим ещё одного перехода. Это ещё неизвестно, что нас ожидает на «Восточной». Поэтому есть только один вариант – переть вперёд, и будь, что будет!»

Я спускаюсь с ледяного заструга. Подхожу к Бате и говорю ему:

– Я видел станцию. Она впереди нас. Примерно в полукилометре, чуть правее того курса, по которому мы шли и… там…

Батя вопросительно смотрит на меня, хотя это больше ощущаешь шестым чувством, чем видишь глазами. Что-то на уровне инстинктов и обострившегося восприятия действительности.

– Ну! – торопит меня Батя. – Рожай уже!

– Я видел на станции огонь, – быстро добавляю я. – Что-то вроде костра или пламени от факела. Похоже на маячок, чтобы мы не заблудились в темноте.

– Да ты, гонишь! – Батя мне явно не верит. – Или просто глаза тебя обманули! Кто его мог зажечь? Мы же все здесь! Не эти же?

Батя кивает в стороны фигур, и мы с ним одновременно холодеем от мысли, что мы столкнулись в Антарктиде с нечто таким, что ещё не видывало человечество.