Текст книги "Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция (СИ)"

Автор книги: Ринат Таштабанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Работа идёт быстро.

Зорин и Дед скрепляют планки и привязывают их к полке, а уже её к трубам.

Валёк им помогает.

Я и Кимчи раскатываем брезент и пришнуровываем его к полке, соорудив нечто вроде кокона, куда можно засунуть Евгена в спальнике, а затем нести его на «Восточную».

– То, что надо! – говорю я, рассматривая, что у нас получилось.

А получились у нас примитивные, но очень прочные и надёжные носилки, способные выдержать вес человека. Одновременно, достаточно лёгкие для переноски их вместе с пилотом.

– Будем тащить Евгена попеременно, – продолжаю я. – Нас, как раз, восемь человек. Разбиваемся на две четвёрки. Дед, ты будешь в группе Бати, вместе с Ильей и Павлом, чтобы силы были примерно одинаковые. Кимчи, Валек, Алтай, вы вместе со мной. Возвращаемся обратно по нашим следам, если их ещё не замело. И.… – я осматриваюсь, – забираем из самолета всё, что нам может прямо сейчас пригодиться на станции. Неизвестно, когда мы сможем прийти сюда ещё раз. Исходим из того, что «Восточная» обесточена и заморожена. Что там с генераторами и провиантом, тоже неизвестно. Слишком тяжёлое не брать! Только самое необходимое на первые часы пребывания на станции. Вещи, припасы и прочее. Складываем все в рюкзаки и каждый тащит своё! Всем все понятно?

Я ставлю задачу перед отрядом, как перед боевым выходом. Четко обозначив цель и решение. Сказывается мой опыт нахождения за «речкой».

Ребята молчат, никто не возражает, хотя я командую даже Батей, а он старше меня, лет так на двадцать.

Все, также молча, принимаются за дело.

Валёк собирает тёплые вещи. Сматывает два спальных мешка, несколько шерстяных одеял, положив в них запасные рукавицы и шапки. И у него получается такой баул, которые он стягивает ремнями.

Кимчи, кто бы сомневался, находит еду, распотрошив один из разбитых ящиков.

Он выуживает оттуда несколько банок тушёнки, сухофрукты, концентраты с супами, чай, сгущенку, сухари, с десяток плиток шоколада и, до кучи, вытаскивает металлическую фляжку.

Взбалтывает её, проверяя, что она полная. Быстро откручивает крышку и нюхает содержимое.

– Спиртяга! – хмыкнув, произносит кореец. – Пригодится, если нужно будет сделать компресс, или растирание при высокой температуре. Ведь так, Док?

Кореец смотрит на меня вопросительно.

– А ты, столько дотащишь? – отвечаю я ему вопросом на вопрос.

– Дотащу! – отвечает мне Кимчи. – Куда я денусь!

И я знаю, что кореец мне не врёт. Он, как тот муравей. Если нужно, может нести столько, что диву даешься! И откуда в нем берётся столько сил?

– Если что, – в разговор вступает Дед, – я ему помогу!

– Здоровяк явно лыбится под маской и делает характерный знак колдыря, щелкнув себя пальцами по горлу.

Я, в шутку, показываю Деду кулак, и мы продолжаем лихорадочные сборы.

Батя подтаскивает к выходу ящик с аварийным комплектом. И достаёт из него красный сигнальный фонарь, ракетницу с пятью выстрелами, компас и карту местности.

Я, оставив Евгена без присмотра, его состояние стабильно, проверяю аптечку и добавляю к ней обезболивающие, антибиотики, противоожоговые мази, и перевязочные пакеты, которые я достал из-под сиденья Евгена.

Ещё раз осматриваю грузовой отсек. Проверяю, не забыл ли я чего.

Забираю несколько запасных аккумуляторов для фонаря и, к своему удивлению, нахожу тот самый термос с горячим чаем, который, как я думал, был у Кимчи. Я же собственными глазами видел, как он прятал его за отворот КАЭшки. А тут, на тебе! Вот он! Валяется между сиденьями! Обронил он его, что ли?

Термос чудом уцелел при авиакатастрофе. Как раз, будет ещё один подгон для Кимчи.

Пора!

Обвожу взглядом отсек ещё раз, уж точно в последний, и…

«Что за нах?..» – думаю я, и возвращаюсь к кабине.

– Батя, – я подхожу к командиру, который, и мне это показалось странным, роется вместе радистом и штурманом среди навигационного оборудования самолёта.

На мгновение замираю, наблюдая, как экипаж, действуя синхронно, зачем-то пытается открутить рацию, которую вот так просто, на раз-два, не демонтировать, и, тем более, сейчас нам не дотащить.

– Батя! – я кладу руку на плечо командира, и он от этого вздрагивает. – У нас нет на это времени!

Он поднимает глаза, как и Павел с Ильёй. Снова синхронно!

Взгляд у него потухший. Усталый, опустошённый. Как у человека, видевшего что‑то, чего бы он не хотел бы видеть.

– Отойдём? – говорю я Бате, пока остальные заняты паковкой вещей, перед отходом на станцию. – Поговорить надо!

Мне снова пришла в голову мысль, и я, чувствуя себя сыщиком, провожу своё внутреннее расследование.

Он мне кивает, и мы с ним заходим в кабину.

Батя становится ко мне вполоборота, кладёт руки на спинку кресла, а я застываю в проходе.

Вдохнув, начинаю, решив зайти с козырей. Так сказать, сразу дать в лоб.

– Ты почему нам сигнал после аварии не подал? – бросаю я Бате. – Пока мы шли, мы всё время ждали ракету, чтобы не сбиться с пути.

Командир тяжело вздыхает. Его пальцы сжимают обивку кресла с такой силой, что она проминается.

Так проходит несколько секунд, и, наконец, Батя мне нехотя отвечает:

– Не мог, – шепчет он. – Не до того было!

– Почему? – я подаюсь вперёд. – Евгена вы же успели забинтовать! Ты, что увидел?

Батя молчит. Моргает, будто прогоняя видение. Потом говорит тихо, так, чтобы услышать это мог только я:

– Перед тем, как мы упали, я успел глянуть в боковое стекло. И там…

Он выдерживает паузу. Я же жду.

– Там… – Батя сглатывает вязкую слюну. – Там, снаружи, всё было не так, как должно было быть. Всё было не на своих местах. Словно мир перевернулся. И люди…

– Люди? – искренне удивляюсь я.

– Да! Люди! – горячится Батя, чего за ним обычно не водилось. – Я увидел их на мгновение! На секунду! Там были люди, или же нечто, что мне их напомнило. Они двигались не так, как мы. Как будто они шли не сами. Будто кто‑то, дёргал их за ниточки, как марионеток. Движения у них резкие, неестественные. И тишина! Представляешь, Глеб? Абсолютная тишина, хотя там, с той стороны, бушевала метель. А тут, будто выключили все звуки, а затем эти люди исчезли! Испарились, словно их там и не было!

Меня поразила речь Бати. Он так никогда не разговаривал. Построение фраз. Интонация. Сами слова. Если бы я не знал, что передо мной находится КВС – человек, с которым мы собаку съели в Антарктиде, то я ни бы за что не поверил, что это – на самом деле, – он, а не что-то, что пытается его скопировать так топорно и неуклюже.

Мысли ворочаются у меня в голове, как тяжелые мельничные жернова.

Мне всё время кажется, что от меня ускользает, какая-то мелочь. Вещица, благодаря которой я пойму, что за чертовщина здесь происходит.

– Ты уверен? – спрашиваю я Батю. – Может быть это были последствия от удара, или из-за сотрясения?

– Уверен! – резко отрезает Батя. – Я больше десяти лет в Антарктиде! Я знаю, как выглядят люди. А те, снаружи, выглядели, не как люди. Просто были на них похожи, как пустые оболочки, которые наполнили тем, что тебе нужно в данный момент.

Батя смотрит мне в глаза. И я понимаю, что он не бредит. Не сошел с ума. Он действительно, что‑то видел. И это что-то, напугало его до усрачки!

Его! Батю! Который не боится ни чёрта, ни дьявола!

Проверить это можно только одним способом – выйти наружу, что мы и собираемся сейчас сделать.

«Наружу, – думаю я, – туда, где притаился скрытый враг! Туда, откуда для нас обратной дороги уже нет!»

– Ладно, – я выпрямляюсь. – Сейчас, нам не до этого!

– Ты мне не веришь? – Батя смотрит на меня так, будто я его предал.

– Потом ещё поговорим об этом! – уклончиво отвечаю я. – А теперь нам нужно быстро дотащить Евгена на станцию. Он ранен, и долго здесь не протянет!

– Да… Конечно… – Батя несколько раз кивает, будто возвращаясь в реальность и пытаясь избавиться от сна. – Ты прав, Глеб. Но…

– Что? – я вскидываю голову, а Батя, пристально и, не мигая, смотрит мне прямо в глаза, а затем выдаёт:

– Если там, на «Восточной», и правда, что‑то не так… – он понижает голос до шёпота. – Может быть нам не стоит туда идти, а? Может быть лучше переждать здесь? Пока буря не утихнет? Пока не придёт помощь?

И, от этих слов, у меня по спине снова пробегают мурашки, также, как и тогда, когда меня обдало жидким холодом!

Глава 13. Жидкий холод

Я делаю над собой усилие. Гоню прочь это ощущение жидкого холода. Если поддаться страху, то всё, пиши пропало!

Он распространится по всему телу и отравит тебя, как яд, превратив в безвольное существо, которое уже мертво, хотя оно и живое.

– Батя! – я кладу руку на плечо командира. – Сам подумай! Как долго мы здесь сможем находиться? Ну час, ну два, ну три с натяжкой. А дальше всё, замерзнем. Ты это знаешь лучше меня. Самолёт уже выстужен до самых заклёпок. Ещё немного, и он превратится в настоящий морозильник. Отопления здесь нет. Мы и так уже на пределе! Не костёр же здесь палить!

Батя открывает рот, чтобы мне возразить, но я его опережаю:

– На станции у нас есть шансы выжить, здесь же их вообще нет. Пока у нас ещё есть силы, нужно идти. Даже сквозь бурю! Пока ещё окончательно не замело наши следы. А если останемся здесь, то просто сдохнем! Все! Один за другим!

Есть ещё один довод, о котором я, пока, умолчал, почему я считаю, что помощь нам не нужна. Более того, даже вредна. Но я решаю приберечь его на крайний случай, если Батя будет упрямиться.

Кстати, его поведение больше, чем просто странное. Я уже вам говорил, что у меня сложилось впечатление, что Батя, сам не свой. Какой-то… Кхмм… Ненастоящий, что ли? И это не списать на чувство вины, которое он испытывает из-за гибели бортмеханика.

Нужно за ним присмотреть!

Пока я об этом думал, Батя отвернулся и тупо смотрит в занесенное снегом окно кабины. Ветер бьёт в соседний иллюминатор, будто пытается его выбить и ворваться внутрь.

Антарктида, медленно, но верно, пожирает самолёт, заглатывая его, как удав свою добычу.

Уверен, что уже завтра, из-под наста будет торчать только хвост Ил-14. И если мы захотим сюда вернуться, например, чтобы снять, какое-либо оборудование, то нам придётся вгрызаться в лёд, как червям.

– На «Восточной» есть запасы, – продолжаю я. – Генераторы, топливо, еда, медикаменты. Даже если станция обесточена, там есть стены и крыша, и они защитят нас от ветра. На худой конец, можно будет смастерить «буржуйку» из металлической бочки. Будем жечь доски. Отогреемся, приведём Евгена в чувство, а дальше посмотрим, как-нибудь выдюжим.

Батя сжимает кулаки. Затем разжимает. Я вижу, как в нём борются два человека. Будто один не пускает другого наружу. Держит его насильно. Там, внутри человеческого тела!

Чтобы?.. Чтобы, что?!

Пауза затягивается. В грузовом отсеке всё уже готово для выхода наружу, а мы с Батей торчим здесь, как два муд… Ну, вы в общем поняли.

Ребята нас не беспокоят. Видимо, догадались, что нам нужно переговорить с глазу на глаз. А время уходит. Вот так:

Тик-так.

Тик-так.

Секунды перетекают в минуты, а ветер всё заметает наши следы.Ещё немного и мы уже не сможем отыскать обратную дорогу.

– А что, если там, на станции, то же самое? – Батя снова запускает свою шарманку. Поворачивает голову, и, как бы смотрит сквозь меня, в сторону хвоста самолёта, будто я, стеклянный. – Что мы будем делать, если на «Восточной» находится тоже, что я видел снаружи? Они!

Батя, едва ли не выкрикивает последнее слово, и мне от этого становится не по себе.

Честно говоря я не уверен, что всё, что он мне сейчас говорит, не является плодом его воспаленного воображения. Чем-то вроде антарктической галлюцинации.

– Вот, и проверим! – цежу я, понимая, что всё это нужно кончать, как можно быстрее, а то Батя точно пойдёт вразнос.

А Батя, всё не унимается:

– Глеб, ты как думаешь, через сколько за нами прилетит спасательный борт?

Командир вцепился в свою идею фикс мёртвой хваткой, как бульдог. Ощущение такое, что я разговариваю не с ним, а, допустим, с Валерой, который ударился в панику и…

Бах!

Я точно получаю кувалдой по голове. В мозгу вспыхивает яркая вспышка, и я хватаюсь за появившуюся у меня догадку, как падающий в пропасть за брошенную ему веревку.

«Если допустить, – размышляю я, – что это нечто, которое, и я в этом уверен, теперь сидит в каждом из нас, может обмениваться... – и это звучит по-настоящему безумно, – информацией. Передавая её от одной особи, другой. Создав, что-то вроде локальной разветвлённой структуры co связями, наподобие грибницы. Вот только, как это возможно? Передача информации происходит по воздуху? Но это же не радиоволна! Тогда, как? Что это за технологии?»

И снова, вопросы без ответов. Только одно я знаю точно, нам нельзя возвращаться на Большую землю до тех пор, пока мы не узнаем, с чем мы здесь столкнулись, и, на сколько это опасно и заразно.

– А ты уверен, – медленно отвечаю я Бате, точно кидая в него пудовые слова, – что нам нужно, чтобы нас спасли?

Батя вскидывает голову. Смотрит на меня удивленно. Мы с ним тяжело дышим, и над нами клубятся облачка пара.

– Что ты имеешь ввиду? – спрашивает он меня.

– Ты же уже догадался, что здесь, что-то не так? – говорю я.

– Да, – кивает мне Батя.

– Самое хреновое, что мы не знаем, с чем мы здесь имеем дело, – быстро говорю я, не давая Бате свернуть ни вправо, ни влево. – А теперь, представь себе, что эта хреновина попадёт вместе с нами на континент и начнется эпидемия? Что-то вроде того, что произошло на «Восточной», некой вспышки сумасшествия, только в планетарных масштабах!

Батя стоит молча. Переваривает услышанное. Это должно его отрезвить. Тем более, мне нужен сплоченный отряд! А не тянитолкай, когда каждый будет сам за себя, кто в лес, кто по дрова.

– Ты думаешь... – Батя буквально выдавливает из себя слова, – мы столкнулись… с неким вирусом?

– Не знаю, – я пожимаю плечами. – Все ответы на станции. Чем-то они там таким занимались. Ты же слышал про «лунный» модуль, который туда притащили, и про научный блок с ограниченным доступом?

Батя мне снова кивает, а я продолжаю:

– Тем более, – я предъявляю последний аргумент, – никто к нам больше не прилетит. Слишком низкая сейчас установилась температура. Самолёт просто не сядет, а если и сядет, то гарантированно не взлетит, а на «Южной» никто не будет рисковать еще одним бортом, посылая сюда людей на верную смерть!

Я не стал говорить Бате, что я уверен в том, что нас тоже отправили сюда произвести разведку боем, без шансов на успех. Просто там, наверху, в больших кабинетах, хотят узнать, что пошло не так, а мы – лишь расходный материал – инструмент.

Едва я сказал про то, что никто не пошлет за нами спасателей, взор Бати прояснился, будто он осознал, что теперь мы можем рассчитывать только на себя.

Или же это внутри него, приняло решение вместо него, и отпустило его сознание? Чтобы затаиться до лучших времен? Стать человеком и, ничем себя не выдать, чтобы перезимовать и дождаться самолёта или санно-гусеничного каравана походников весной?

«Если это так, то оно быстро учится. И это… – я задумываюсь, – совсем не похоже на вирус! Скорее, это напоминает некий разумный организм, который хочет выжить любой ценой! И мне предстоит провести долгие месяцы зимовки в ограниченном пространстве, из которого никто и никуда не может уйти. Наедине со скрытым врагом, который может затаиться в любом из нас!»

– Ты прав, – хрипло говорит мне Батя. – Нам надо идти. Надо!

– Вот, и отлично! – я хлопаю его по плечу. – Тогда, выдвигаемся и…

Я не успеваю договорить, как в кабину заходит Кимчи и сходу выдаёт:

– Ну, долго вы ещё здесь собрания будете устраивать?! Потом договорите! Мы там смёрзли к чертям собачьим!

– Да, идём мы уже! – отмахиваюсь я. – Нам нужно было пару вещей, с глазу на глаз перетереть.

– Перетёрли? – лыбится кореец.

– А то! – отвечаю я. – Ходу!

Мы, все вместе, выходим из кабины и направляемся в заднюю часть Ил-14.

Я ловлю на себе настороженные взгляды ребят. И, среди всех, больше всего выбивается взгляд Зорина. Этот смотрит волком. И, только сейчас до меня доходит, что у него на запястье нет его дипломата, а сам чемоданчик лежит на боковой полке, пристёгнутый наручником к металлической ножке. Прям, фокусник, да и только! Ещё бы знать, что там находится внутри? Что-то очень ценное, раз он носится с ним, как будто там – слиток золота.

«Чёрт! – я вспомнил, что нож Кимчи, которым Зорин открыл боковой люк, до сих пор находится у него. А нож – это оружие, которого у меня нет. – Хреново!».

– Так, – я хлопаю в ладоши, чтобы разогнать гнетущую атмосферу и, сразу же приступаю к делу. Беру на себя командование отрядом:

– Приступаем к эвакуации! Алтай, – я смотрю на Зорина, – ты и Дед, аккуратно уложите Евгена на носилки. Держите его голову и ноги. Избегайте рывков! Валёк, проверь, чтобы у него под головой была, какая‑нибудь мягкая подстилка. Сверни шарф в рулон. Да, вот этот! Который ты держишь в руках! – поясняю я, видя, что парень, как обычно в таких ситуациях, начинает тормозить. – Кимчи, помоги мне закрепить его ремнями, чтобы он у нас не соскользнул при переноске. Батя, ты с Ильёй и Павлом, по моей команде, спускаетесь вниз, а мы вам потом подадим носилки.

Батя мне кивает, и ребята берутся за дело. Зорин и Дед осторожно поднимают Евгена и кладут его на носилки. Валёк подкладывает ему под голову свёрнутый шарф. Я проверяю, чтобы повязка на голове пилота не съехала, и, ещё раз, оцениваю его состояние. Пульс по‑прежнему слабый, но стабильный, зрачки реагируют на свет, хотя он и находится в отключке, больше похожей на сон.

– Всё, фиксируем его! – командую я, и мы обёртываем Евгена, прямо в КАЭшке, краем брезента, точно пеленаем младенца. – Кимчи, подай мне ремни!

Кореец протягивает их мне, и мы аккуратно приматываем Евгена к носилкам. Не слишком туго, но так, чтобы он не свалился и не выпал из них при переноске.

– Теперь, главное – не трясти его! – напоминаю я отряду. – Идти будем медленно, шаг в шаг. Алтай, Кимчи, вы несёте носилки сзади. Я и Валёк спереди. Мы – первая четвёрка. Батя, – с перевожу взгляд на командира, моториста, штурмана и радиста, – ты с Дедом, Павлом и Ильёй во второй. Но вы идёте впереди нас! Приминаете наст, чтобы нам было проще нести Евгена, а не пробиваться сквозь снег. Если кто почувствовал, что силы на исходе, сразу мне говорите. Думаю, мы будем нести носилки по двести-триста метров. Потом меняемся. Батя, ты – ведущий. Ориентируемся по следам. Если их уже замело, по компасу. Держим курс на «Восточную». Все всё поняли?

Ребята мне кивают.

– Отлично! Работаем! На раз, два, взяли! Батя, ты со своей четвёркой открываешь люк и принимаешь Евгена снизу.

Я с Вальком, Кимчи и Зорином, ухнув, поднимаем носилки и медленно движемся к выходу.

Это оказалось труднее сделать, чем я думал. Евген, точно прибавил в весе, так килограмм на пятьдесят. Сказывается наша общая усталость и постоянная нехватка кислорода. То ли ещё будет, когда мы выберемся наружу!

В КАЭшке я ощущаю себя космонавтом. Медленный, неповоротливый. Я еле-еле шевелю ногами и сгибаю руки в локтях. Шея вообще не вращается, и мне, чтобы посмотреть направо или налево, приходиться поворачиваться всем корпусом.

Суставы точно заржавели. У всех у нас изо рта идёт пар. Он конденсируется на маске и на ней быстро нарастает корочка льда, через которую дышать ещё тяжелее, а воздуха и так не хватает!

– По одному, по одному! – предупреждаю я четвёрку Бати. – Не сломайте себе ничего при спуске!

– Не учи учёного! – шутит Батя, уже полностью став самим собой. – И не такое проворачивали!

Батя берётся за створку люка и, с трудом, откидывает её в сторону.

Бац!

Она громко хлопает в отсек врывается снежный вихрь, сразу же залепив нам глаза, и точно забив в глотки стального ерша.

Аааа…шшш…

Ощущение такое, словно из Ил-14 откачали весь кислород. Температура, будто разом падает на десять градусов, и всем нам приходится себя заставлять сделать хотя бы ещё один шаг.

– Давай! Пошел!

Теперь командует Батя, и ребята – Дед, Илья и Павел, друг за другом исчезают в белой мгле, спустившись вниз на грузовой стропе.

– До встречи внизу! – выкрикивает Батя и, по-молодецки ухнув, тоже быстро слетает вниз.

«И это в его-то годы! – говорю я сам себе. – Лучше сердце бы поберёг, чем пытаться доказать молодым, что он нам всем ещё даст форы!»

– Теперь, – я смотрю на Валька, Кимчи и Зорина, – наш черёд. Опускаем носилки медленно! Не дай бог мы его уроним!

Мы подходим к люку. Высота метра три, не меньше. Под нами будто дышит снежная бездна, в которую уже утонули Батя и остальные. Ветер воет. С силой бьёт в борт самолёта. Рвёт одежду, словно хочет столкнуть нас вниз раньше времени.

– Держим носилки так крепко, точно сами лежим на них! – хриплю я. – Раз-два, начинаем опускать!

Мы привязываем верх носилок за грузовую стропу. Я и Зорин берёмся за верхние концы труб, чтобы контролировать спуск. Кимчи и Валёк придерживают носилки по бокам. Дед со штурманом и радистом страхуют снизу, уже стоя на притоптанном насте. Батя возится с компасом и картой, чтобы выбрать направление на станцию, следы-то уже заметены, а сам пейзаж вокруг изменился настолько, что глазу, не за что зацепиться.

– Поехали! – командую я.

Мы начинаем опускать носилки, вцепившись в них мёртвой хваткой.

Передняя часть с ногами Евгена выходит за люк на полметра. На метр. Тяжесть возрастает. Мы с Зорином пыхтим, как паровозы, и сами, тоже пододвигаемся к краю люка, чтобы выбрать нужный угол.

Пока, всё идёт гладко. Слишком гладко, чтобы…

Бах!

Шквалистый порыв ветра бьёт по носилкам, будто пытается их выдрать, и они резко уходят вбок.

– Держим! – ору я, вцепляясь в трубу изо всех сил. – Держим!

Кимчи матерится сквозь зубы. Цепляется за привязные ремни, упирается ногами в проём, чтобы не вывалиться наружу. Валёк ему помогает.

Снизу кричит Дед:

– Аккуратнее там! Если что, мы его поймаем!

– Хорошо! – отвечаю я ему. – Держимся!

Мы выравниваем носилки. Дед подаёт команды:

– Ещё полметра… Стоп! Теперь, чуть вправо… Так, хорошо. Теперь, вниз!

Каждый сантиметр даётся нам с боем. Ветер завывает в ушах, бросая в нас ледяное крошево. Руки дрожат от напряжения. Пальцы немеют от холода несмотря на меховые варежки, а металлические трубы точно намазали маслом. И они скользят, скользят, суки, почти вырываясь из нашей хватки.

Снег забивается под отворот КАЭшки. Тает на коже. Потом снова замерзает, превращаясь в ледяную корку, которая становится похожа на шлифовальную шкурку.

– Ещё чуть-чуть! – подбадривает нас Дед. – Вот так, молодцы!

Мы с Зорином перегибаемся. Ложимся на пузо, и опускаем носилки за грузовую стропу, а снизу их принимают Дед, Илья и Павел.

Выравнивают в горизонт и кладут на снег.

– Готово! – кричит нам Дед. – Теперь, ваш выход, маэстро!

– Отлично, – выдыхаю я. – По одному, аккуратно!

Первым идёт Валёк. Он цепляется за стропу. Разворачиваемся спиной к выходу. Перекидывает ногу через борт и, неуверенно, спускается.

За ним лезет Кимчи. Кореец чертыхается, когда порыв ветра начинает раскачивать его из стороны в сторону, и тоже оказывается внизу.

– Теперь, твой черёд, – говорю я Зорину.

Он мне кивает. Отстёгивает от полки наручники с дипломатом. Ловко защёлкивает «браслет» на левом запястье и, взявшись за стропу, уже готовится отчалить, как, замирает, точно вспомнив, о чём-то важным, и, глядя, куда-то за меня, в сторону кабины. Будто там, кто-то есть.

Я напрягаюсь. Собираюсь повернуться, как Зорин, отпустив стропу, запускает руку за отворот КАЭшки и, порывшись под одеждой, достаёт нож. Тот самый – Кимчи, с помощью которого он открыл створку люка.

Взяв нож за лезвие, словно собравшись его метнуть, Зорин протягивает его мне, рукояткой вперёд, и говорит:

– На! Всё время держи его при себе Док! А если… – Зорин раздумывается, точно решая, говорить мне дальше или нет, – с ним, – он скашивает глаза вниз, явно подразумевая Евгена, – что-то пойдёт не так, то… убей его!

Буквально всучив мне нож, Зорин, держась за стропу, быстро скользит по ней вниз, как десантник, и растворяется в снежной круговерти усилившейся метели.

Я же пытаясь осознать его слова:

«Если, что-то пойдет не так, то убей его! Что именно может пойти не так?!»

И ещё одна мысль приходит мне в голову:

«Зорин не сомневается, что я могу отнять жизнь у инфицированного человека, даже если я его хорошо знаю. А это означает только одно, то, что нас ждёт на «Восточной», больше, чем вирус. И, если Оно вырвется на свободу, то уничтожит весь мир. И только я стою на пути этого нечто, которое явно очнулось от тысячелетнего сна».

И меня вновь окатывает жидким холодом, который разгорается внутри меня, как пламя, которое пожирает всё на своём пути...

Глава 14. Нечто внутри

Огонь набрасывается на меня, точно оголодавший зверь, который, наконец, дорвался до вожделенной плоти.

Холод уходит на второй, даже на десятый план. Меня реально бросает в жар только от одной мысли, что мне придётся решить судьбу человека, не имея на руках никаких доказательств, что он представляет реальную угрозу.

«Ладно, – говорю я сам себе, – подумаю об этом потом, а сейчас...»

Я делаю шаг к выходу и замираю перед распахнутым настежь люком. На секунду мне показалось, что там, снаружи, бурлит кипящий водоворот из снега и льда. И я должен нырнуть в него, как в бездну.

Сжимаю в руке нож, который сунул мне Зорин. Оружие приятно тяжелит пальцы и придаёт мне уверенности в своих силах.

Теперь у меня нет никаких сомнений, что Зорин в курсе того, что произошло на станции. Вот только, почему он решил раскрыться именно сейчас? Причем, сделал это так топорно. Буквально, действуя в лоб, без шансов отыграть всё назад.

Или же риск настолько велик, что он решил сработать на опережение событий?

– Эй! Док! Ты чего там застрял?! – орет мне снизу Кимчи, и его слова сразу же уносит ветер. – Давай! Спускайся!

Окрик корейца возвращает меня в действительность.

Я складываю нож, утопив лезвие в рукоять. Кладу его себе в карман. Скидываю вниз рюкзаки с припасами, и опускаюсь на колени.

Разворачиваюсь. Берусь двумя руками за стропу, и.… хоп!

Скольжу по ней вниз, и вот я уже стою на снегу, провалившись в него по щиколотку.

Ветер бьёт в лицо с такой силой, словно хочет свалить меня с ног.

Прикрываю глаза рукой от этого бешеного потока. Осматриваюсь.

Видимость не больше двух метров. Дальше только сплошная белая круговерть, будто мир закончился за этой снежной завесой.

И мы должны пройти сквозь неё, скользнув по самому краю, как по лезвию бритвы.

– Вы берете рюкзаки! – кричу я Бате, Деду, Илье и Павлу. – Мы тащим носилки. Потом, меняемся!

– Лады! – отвечает мне Батя, и подгоняет свою группу: – Давай! Налетай! Бери больше, кидай дальше!

Ребята разбирают рюкзаки. А я с Зориным, который даже не намекнул, что он мне сказал минуту назад, беремся за трубы носилок спереди. Со стороны головы Евгена, а Валек и Кимчи сзади, со стороны ног.

– Ну, вздрогнули! – командую я, и мы отрываем носилки от снежного наста.

– Пошли! – хрипло произносит Батя. Он идёт первым, держа в руке компас, и щурясь в попытке разглядеть хоть что-то, в этом ледяном аду.

Наших прежних следов уже нет. Усилившаяся метель давно все замела, и нам придётся просто идти в заданном направлении, надеясь, что мы точно выйдем на станцию.

А сделать это будет непросто.

Низовой ветродуй уже изменил рельеф Антарктиды, превратив её в неизведанную территорию. Там, где раньше была ровная поверхность уже выросли снеговые шапки, и нам приходится пробивать себе новую тропу.

Самое странное, что, когда мы шли к самолету, ветер дул нам в лицо, и я надеялся, что на обратном пути он будет бить нам в спину, и даже подгонять.

Ха! Накуси-выкуси!

Он снова лупит нам в лицо. Неожиданно меняет направление, и, как хороший боксёр, наносит удар то слева, то справа, в надежде отправить нас в нокаут.

Будто сама Антарктида восстала против нас, и хочет, чтобы мы остались здесь навсегда.

И мы прем сквозь снежную бурю с упорством стального механизма, понимая, что иного выхода нет, а длительная остановка равносильна смерти.

Так проходит несколько минут.

Десять.

Двадцать.

Впереди нас маячат спины ребят. Носилки прибавляют в весе каждую секунду, будто их всё время наполняют свинцом.

Каждый шаг нам даётся с боем. Мы проваливаемся в наст то по колено, то едва ли не по пояс.

Группа Бати старается утоптать снег, чтобы нам было проще нести Евгена. Но поверхность обманчива, и там, где она выдерживала вес одного человека, четвёрка с носилками превышает её несущую способность.

Ноги утопают в снегу, как в болоте. Руки дрожат от напряжения. Носилки ощутимо парусят на ветру, и пару раз их едва не опрокидывает.

Все мы тяжело дышим. Надсадно. С хрипом и клокотанием в горле. Если никто из нас не заработает себе горную болезнь с последующим отеком легких и смертью, то это можно будет считать неслыханной удачей.

Идём.

Иногда мы тащим носилки, как волокушу по снежным буграм. Скользим. Оступаемся. Едва ли не падаем и снова упрямо пробиваем себе дорогу вперед, на «Восточную».

Я не вижу лицо Евгена за низко натянутым на него капюшоном КАЭшки. Только надеюсь, что его не закидало снегом, и он всё ещё жив.

Считаю про себя шаги, чтобы, примерно, прикинуть, сколько мы уже прошли.

По моим расчетам, от станции нас отделяет не больше двух километров. Мы уже прошли метров триста-четыреста. Еще немного, и мы поменяемся местами с четвёркой Бати.

Тогда мы пойдем впереди и потащим рюкзаки, а я буду выбирать направление.

Так мы проходим еще метров сто. Ничего не меняется. Все тот же унылый пейзаж, где все похоже друг на друга, как две капли воды.

Тусклый солнечный диск, который практически не видно из-за метели, уже клонится к горизонту и вскоре Антарктиду поглотит тьма.

Причем, в отличие от Большой земли, ночь здесь на наступает резко и внезапно, словно кто-то плеснул на небо черной краски, которая быстро заполоняет всё вокруг.

«Если мы не дойдем до станции до темноты, – думаю я, – то это станет билетом в один конец. На «Восточной» не горят фонари и прожектора. В сумерках, да ещё в такую бурю, станция превратится в призрака, которого можно будет искать до скончания времен, если мы только не выйдем прямо на неё».

В этот момент, ко мне наклоняется Зорин, и, прямо на ходу, кричит мне в ухо:

– Ты уверен, что он ведёт нас в правильном направлении?

Его слова пожирает ветер, и я знаю, что Кимчи и Валек его тоже услышали, а вот Батя нет.

– Как дойдём, так и узнаем! – кричу я ему в ответ.

– Ты бы лучше сам нас вел! – неожиданно говорит мне Зорин. – А то, мало ли, куда он нас притащит!

– А что, – парирую я, – компас уже не работает?

– Кто его знает! – уклончиво отвечает Зорин, и, мне думается, что он играет в игру со смертью, поставив на карту свою и наши жизни, только бы провести некий эксперимент, цель которого знает только он.