Текст книги "Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция (СИ)"

Автор книги: Ринат Таштабанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Борт 41707, – отвечает «Южная», – вас поняли! Будьте осторожны! Конец связи.

Ил-14 приближается к станции, и время для всех нас, будто останавливается.

Мы жадно всматриваемся в строения.

Всё выглядит заброшенным, мёртвым. Ни единого огонька. Ни движения. Будто люди, просто внезапно исчезли, оставив всё, как есть.

– Ничего не понимаю, – шепчет Кимчи, глядя вместе со мной в иллюминатор. – Как будто там, все разом испарились…

Самолёт проносится над станцией. Уходит на левый разворот и… внезапно, у блока, что-то мелькает.

Фигура!

Человек!

– Видите? – кричу я. – Там, кто-то есть! Живой!

Я едва не сворачиваю себе шею, пытаясь увидеть, что там происходит внизу.

Вижу, как полярник, что есть духа, несётся в сторону взлётной полосы.

Падает.

Поднимается.

А дальше…

– Смотрите! Там ещё второй! – кричит Илья.

У штурмана, в его коморке, по левому борту, есть выпуклый прозрачный блистер с оптическим визиром, выступающий за габариты фюзеляжа Ил-14. И, если в поле зрения есть земля с приметным ориентиром, с его помощью можно было определить угол сноса самолёта.

Между собой мы называем его «аквариум», и лучшего места для наблюдения сейчас не придумаешь.

Самолет ныряет в серую хмарь, уже посеревшего, предрассветного неба.

– Чёрт! – вполголоса ругаюсь я, не успев всё рассмотреть.

Только замечаю, как вторая, и, едва различимая фигурка, что-то резко вскидывает. В сумраке вспыхивают две вспышки. Первый человек падает в снег, а в небо, тут же взвивается ракета и распускается в нём ярко-красным, почти кровавым цветком.

Я поворачиваю голову, и пересекаюсь взглядом с Зориным.

Он видел тоже, что и я.

Глаза нас не обманули. Второй убил первого, два раза шмальнув из ружья, но беглец успел выстрелить из ракетницы, прежде, чем замертво упал в снег.

Глаза Зорина ничего не выражают. В них словно застыла пустота. И я дам голову на отсечение, что он был готов, к чему-то подобному, будто заранее знал, что со станцией и полярниками, что-то не так!

Самолёт уходит на разворот. Движки гудят, и я, не говоря ни слова, бросаюсь к кабине пилотов.

Застываю в проходе. Прямо передо мной, посередине, за пилотами, сидит бортмеханик. Слева Батя, а справа Евген.

Пилоты напряжены и всё своё внимание переключили на управление самолётом.

Я же смотрю вперёд, сквозь лобовое остекление.

«Восточная» несётся прямо на меня, возникая прямо из сумрака, который всё больше истаивает, сгорая в начавшемся рассвете.

Окружающая меня действительность уходит на второй, даже на десятый план.

Переговоры пилотов. Голос радиста за спиной. Всё это – теперь, неважно.

Я, будто выхожу за пределы кабины.

Бам!

Подо мной врубаются фары самолёта, который летит на предельно малой высоте, едва ли, не стелясь над ледяными торосами, словно тень.

Станция всё ближе, а вместе с ней и человек, который смотрит, как мне кажется, прямо в остекление кабины.

У его ног валяется бездыханное тело первого полярника.

Человек поднимает над собой горящий красным огнём фальшфейер, а затем, бросает его себе под ноги, мгновенно превращаясь в живой факел.

И все мы – я, Батя, второй пилот, а также Кимчи и Зорин, вставший у меня за спиной, видим, как пламя взметается вверх, коптя чёрным и густым дымом.

Огонь пожирает обоих, точно изголодавшийся зверь.

Ил-14 проносится над трупами и «Восточной», вздымая вокруг себя белые клубы снега.

Самолёт летит навстречу ярко-кровавому солнечному диску, который медленно поднимается над горизонтом, как последний вестник живых.

Ил-14 уходит на очередной разворот, в сторону посадочной полосы. А я ловлю себя на мысли, что, возможно, нам не стоило вообще сюда прилетать.

Возможно, «Восточная» должна была остаться забытой во льдах, навсегда …

Глава 3. 62 градуса ниже нуля

– Что это, нахрен было?! – спрашивает Евген у Бати.

– Не знаю! – рявкает он. – Нам сейчас о живых нужно думать! Может быть, там ещё кто-то остался! Глеб! – обращается он ко мне. – А ты, что обо всём этом думаешь?

– Я – не психиатр, – отвечаю я. – Может быть один из полярников сошел с ума. Такое, пусть и редко, но бывает при длительной изоляции и воздействии сверхнизких температур. Вот он и учудил такое! – я, намеренно, увожу разговор в другое русло, а в голове у меня так и вертится:

«Изоляция! Как в средние века, во время эпидемий чумы, в городах и поселениях, заражённых сжигали вместе со всеми домочадцами, заперев их в домах. Так и здесь. Этот полярник решил разом убить двух зайцев. Сжег себя, вероятного больного, и, заодно, послал нам сигнал – типа, не суйтесь сюда! Но всё это – лишь – моё предположение, которое, впрочем, объясняет, почему, так внезапно, замолчала «Восточная». Карантин!»

– Кто знает, что там произошло? Пока не приземлимся – не поймём! – заканчиваю я.

Мне, совсем не хочется проверять мою догадку на собственной шкуре, но, заднюю я тоже не дам. Я же – врач! Это – всё равно, что отказаться входить в чумной барак, только потому, что тебе страшно за свою жизнь. Долг – превыше всего!

Пока мы это обсуждали, Ил-14 пошел на ещё один круг над станцией.

– Смотрите! – это доносится голос штурмана, который всё это время продолжал наблюдать за «Восточной» через «аквариум». – Буровая на станции! Она полностью сгорела!

Мы все в кабине, поворачиваем головы, а бортмеханик даже привстаёт со своего места, чтобы получше всё рассмотреть.

Мы видим сквозь остекление, что «Восточная» выглядит так, будто она пережила набег орды.

В свете восходящего солнца отлично видно, что техника, жилые блоки, научный отсек и станция метеорологов явно заброшены. Выморожены. Двери открыты настежь. Окна заколочены, точно полярники решили забаррикадироваться.

Вокруг, как попало, валяются бочки из-под горючего, а чуть дальше от научного блока, левее от цистерн с дизелем, чернеет непонятная масса.

Что-то здесь нечисто! И Зорин знает, что именно! Только нам ничего не говорит!

Но, раз его к нам прислали в такой спешке, значит на Большой земле хотят узнать, что точно здесь произошло. И там – на Большой земле, владеют лишь общей информацией. И им нужно больше информации, прежде, чем принять окончательное решение, что делать дальше. Иначе бы, вместо одного Зорина, сюда бы прислали целый отряд.

Всё это время Батя молчит, сжимая штурвал и наблюдая за приборами. А я ощущаю, как Зорин прожигает своим взглядом мой затылок.

– Нам нужно садиться, – неожиданно произносит Зорин.

В его голосе звенит сталь, хотя он и произнёс это негромко, заставив к себе прислушаться всех.

– Немедленно! – а это прозвучало уже намного громче.

Он, как невидимка, нависает над всеми нами, точно кукловод, который дёргает за ниточки.

Евген поворачивает голову и кидает быстрый взгляд на Зорина. Он силится открыть рот, чтобы, что-то ответить, но его опережает Батя:

– Пока, продолжаем облёт! – произносит он. – Снижаемся до пятидесяти метров. Нужно проверить, в каком состоянии находится взлётно-посадочная полоса! Мне совсем не хочется разбить самолёт при посадке!

– Это – приказ! – чеканит слова Зорин.

– Чей?! – кидает, точно харкает Батя.

– Мой! – взрывается Зорин. – Вы же получили инструкции перед вылетом, не так ли?

Зорин делает акцент на слове: «инструкции».

– Получил, – цедит Батя, – только на воздушном судне командую я! И я несу ответственность за экипаж, полярников и… – Батя старается скрыть в голосе нотки сарказма, – пассажиров!

Зорин пропускает это мимо ушей и только настаивает:

– Нам нужно высадиться на станции! Как вы это сделаете, меня не волнует! Выполняйте!

Ситуация накаляется. Воздух в салоне, будто наэлектризован. Ещё немного, и Батя взорвётся. Я-то хорошо знаю его суровый характер. Поэтому, я решаю вмешаться:

– За бортом, за минус шестьдесят градусов, – говорю я, повернувшись к Зорину. – При таком морозе лыжное шасси почти не скользит. Это – всё равно, что попытаться приземлиться на песок. Даже если и сядем, при любой, даже самой кратковременной остановке, лыжи намертво примёрзнут к насту. Самолёт потом просто не взлетит!

– И ты предлагаешь, – Зорин подчёркнуто усмехается, – покружить здесь, пока мы не выработаем горючку, а потом, убраться отсюда восвояси?!

– Я предлагаю, – я, в свою очередь, прожигаю Зорина взглядом, – приземлиться. Только не останавливаться, а десантироваться с борта на ходу, как мы делали «за речкой»! Знакомый расклад, да? – подначиваю я его.

Зорин, как мне показалось, на мгновение, вскинул от удивления бровь. Значит, я попал точно в цель! Он был в Афгане!

– Знакомо, – едва ли не по слогам отвечает он мне. – Командир! – обращается он уже к Бате. – А я смотрю, Док-то в теме! – он тоже решил звать меня Доком, а не по имени. В друзья, что ли, набивается? – Дело выгорит?

– Не проверишь, – жёстко отвечает Батя, – не узнаешь! Шансы есть!

– Тогда, действуем! – торопит нас Зорин.

Я понимаю, что у него приказ с самого верха. И ему, любой ценой нужно проникнуть на станцию. А все мы, типа – такого расходного материала. Группа сопровождения для этого гражданина.

И отвертеться от этого не получится. Значит, у нас, только один выход – выполнить эту боевую задачу, и выжить!

– Да вы, с ума посходили! – в разговор решает вмешаться Валёк. И делает он это – из-за страха. – Мы же там нахрен разобьёмся!

Зорин поворачивается, и смеривает парня с ног до головы тяжелым взглядом. Сжимает кулак правой руки.

Ситуация снова обостряется.

– А тебя, пацан, и не спрашивают!

Зорин делает шаг вперёд. И парень, явно прочитав угрозу в его глазах, быстро отступает. Пятясь назад, как раз, чтобы его перехватил Дед.

Ян кладёт здоровенную ручищу на плечо Валеры, и, стараясь перевести всё в шутку, говорит ему:

– Не боись! Мы ещё на твоей свадьбе спляшем!

– Главное, – Валёк пытается сбросить с себя пятерню Деда, – чтобы не на похоронах!

Наконец, ему это удаётся, и парень плюхается на сиденье, уставившись в одну точку.

– Нам нужно подготовить груз к сбросу! – говорю я Бате.

– Давай! – отвечает он мне, а сам концентрируется на управлении самолётом, который продолжает нарезать круги над станцией.

За иллюминаторами уже разгорелось утро, и белый свет заливает грузовой отсек Ил-14, как молоком.

Я снимаю, немного запотевшие очки. Протираю их, растирая стёкла пальцами в перчатках. Снова надеваю.

– Так! – мой голос разносится от кабины до хвоста. – Как только мы приземлимся, у нас будет всего несколько минут, чтобы, сначала, скинуть припасы и оборудование, а затем, самим выпрыгнуть из самолёта. Окажемся снаружи, живо убираем груз со взлетной полосы, чтобы борт мог разогнаться и взлететь! Дальше двигаемся к станции! Всем всё понятно?

Я обвожу взглядом притихших полярников. Валера сидит молча, уставившись в пол, как отмороженный. Дед. Ну… Яну, как обычно, на всё пофиг. А Кимчи, против обыкновения, серьёзен, как никогда. Он-то хорошо понимает, что нам предстоит сделать. Такое, чего ещё никто и никогда не проворачивал на «Восточной»!

– А мы с тобой сработаемся! – неожиданно говорит мне Зорин и протягивает мне руку. – Зови меня Алтаем, Док! Как там, «за речкой». – и Зорин мне подмигивает. – А остальные, – он смотрит на Кимчи, Деда и Валеру, – Львом Николаевичем!

Я пожимаю его руку в ответ, чувствуя, как мою ладонь, с силой обхватывают, точно выкованные из железа пальцы. Но и я, не лыком шит!

– Сработаемся! – отвечаю я, понимая, что всё это – напускное.

Просто Зорину нужен кто-то, кто поможет ему выполнить его работу, а, для этого, все средства хороши.

Психолог!

А мне же нужно, вопреки всему, попасть на станцию, чтобы разобраться в этой головоломке и…

Даже не хочу об этом думать.

Слишком много неизвестных в этом уравнении.

Если же мои, самые худшие опасения подтвердятся, то, тогда…

Я гоню эту мысль прочь.

Не сейчас.

Потом!

Сначала нужно найти подтверждение моей догадке. Пока ещё очень смутной, как ускользающая тень.

– Так! – Батя прерывает наш поединок с Зориным, пока мы оба не сломали друг другу руки. – Начинаем! Садитесь там уже! Набираю высоту! Потом делаем заход на посадку!

Я сажусь на прежнее место. Зорин напротив меня. Вместе со своим чемоданчиком.

Отворачиваюсь, и смотрю в иллюминатор.

Мы кружим над станцией, и картина внизу не внушает оптимизма.

Взлётно-посадочная полоса заметена снегом. Местами видны снежные бугры и острые ледяные заструги.

Наверняка они образовались после пурги. Нам придётся пройти по самому острию бритвы, чтобы приземлиться и не воткнуться носом в снег.

Обычно, перед посадкой, зимовщики, заранее расчищают полосу трактором. Приглаживают её гладилками. Утрамбовывают. Заледеняют до состояния камня.

Убирают «иголки» – нетронутый перестывший снег, который похож на тысячи шипов, разом вонзающихся в лыжи самолета, что тормозит борт при наборе скорости.

«Да, ужж, – думаю я, – сесть на эту полосу – это одно, а вот потом, взлететь с неё – это – совсем другое!»

Но, выбирать нам, не приходится.

Я снова прислушиваюсь к разговорам в кабине.

– Батя! – напряжённо говорит штурман. – Полоса визуально просматривается, но её состояние, хуже некуда! Она же, совсем не расчищена! Занесена снегом! По моим расчётам, её длина, меньше километра. Для нас, даже при частичной загрузке и на лыжах – это – минимум, чтобы оторваться! Если напоремся на заструг передним лыжонком, то уроним борт!

– Вижу! – хрипло отвечает командир. – Надо это сделать! Надо! Это – мой приказ! Евгений, – Батя обращается ко второму пилоту, – готовься к посадке! Борт я пилотирую сам! Ты только на подстраховке! Понял?

– Да, – глухо раздаётся в ответ.

– Павел! – это Батя говорит уже радисту. – Сообщи на «Южную». Приняли решение садиться. Риск высокий, но нужно это сделать! Ещё им скажи… – командир задумывается, – что наблюдаем на поверхности, рядом со станцией, тела двух полярников. Код: «Красный» два! Без подробностей того, что мы видели! Это я сам передам уже шифровкой! Возможно, на «Восточной» есть ещё выжившие! На этом, всё!

Павел быстро нажимает тангенту:

– «Южная»! Я – борт 41707! Приняли решение садиться на ВПП станции «Восточная»! Состояние полосы, неудовлетворительное! Видимость низкая! За бортом, минус шестьдесят градусов! Температура всё время падает! Обледенение продолжается! Внимание! Код «красный» два! Повторяю! Код «красный» два! Без признаков движения! Может быть там, кто-то есть ещё! Далее, будем действовать по обстановке. Приём!

Секунды тишины, и в наушниках раздаётся ответ:

– Борт 41707! Вас понял! Код «красный» два! Передам по цепочке далее! Действуйте осторожно! Конец связи!

Батя кивает:

– Штурман, курс на полосу! Евгений, держи скорость на снижении 180! Потом плавно сбрасывай до 140! И я беру управление на себя! Павел, следи за радиомаяком! Если поймаешь сигнал, сразу докладывай. Кимчи, Дед, Валёк! Готовимся к жёсткой посадке! Закрепитесь, как сможете! Глеб! Ты у них за главного! Как только сядем, груз быстро на полосу! Потом выставляете трап! И сами долой с борта! Тимофей! Илья! Помогаете им! Я буду ходить по полосе зигзагами! Если остановлюсь, то лыжи примёрзнут к насту! Внимательнее там, чтобы не попасть под шасси! Все всё поняли?

В ответ – тишина.

– Молчание, – наигранно смеётся Батя, – знак согласия! Начали!

«А вот Зорина он не упомянул, – думаю я, – специально так сделал. Типа он – сам по себе. Не в команде?»

Самолёт кренится. Идёт на снижение.

В отсеке слышно, как Батя и Илья переговариваются друг с другом:

– Высота 300… 250… 200… – отсчитывает штурман. – Полоса прямо по курсу! Ветер боковой! Пятнадцать метров в секунду. Порывами до двадцати! Сильный снос борта! Обледенение крыльев продолжается!

– Понял, – хрипит Батя. – Держим курс! Евгений, работай двигателями! Так, так… Плавно, плавно… Теперь я! Держу его! Держу! Выпустить шасси!

Это уже работа бортмеханика, которому приходится для этого выполнить ряд последовательных и физических действий. Прям, целый магический обряд!

Я, почти вижу, как Тимофей это делает.

Он, стиснув зубы, нагибается и быстро снимает «морской болт» с цепочки, который служит «защитой от дурака» для блокировки механизма.

Откидывает расконтренную этим болтом фиксирующую «серьгу». Далее, следует поворот муфты. Чётко, без задержки, до совмещения прорезей.

Затем, бортмеханик нажимает на защёлку рукоятки. Освобождает рычаг уборки-выпуска шасси, и тянет его на себя.

Раздаётся глухое клацанье механизмов.

Скрип гидравлики.

Стойки медленно выходят из ниш, до характерного щелчка.

В кабине мигают зелёные индикаторы:

«Шасси выпущено, зафиксировано».

– Готово! – коротко докладывает бортмеханик, и вытирает испарину, выступившую у него на лбу, несмотря на холод в кабине.

Самолёт, при этом, как бы спотыкается. Сказывается возросшее сопротивление воздушному потоку лыжного шасси, но винты тащат Ил-14 вперёд, как пушинку.

– Закрылки пятнадцать! – отдаёт новый приказ Батя.

Евгений активирует выпускной механизм.

Закрылки выходят на расчётный угол с глухим металлическим лязгом, с трудом преодолевая сопротивление обледеневших механизмов.

По корпусу самолёта пробегает лёгкая дрожь. Крыло изменяет профиль, увеличив подъёмную силу, но, одновременно, возрастает и лобовое сопротивление.

Батя поддаёт газу, и двигатели Ил-14 натужно взвыли, чтобы самолёт поддерживал постоянную скорость снижения.

– Двадцать пять! – торопит Батя.

Я вижу в иллюминатор, как массивные панели закрылков, расположенные на задней кромке крыла, отделились от основной плоскости, пошли вниз, и образовали в крыле узкие щели.

– Тридцать пять!

Воздух с шипением прорывается сквозь эти щели, создавая дополнительный тормозной эффект.

– Сорок пять! На максимуме!

Самолёт ощутимо просаживается, но тут же выравнивается.

Батя чуть тянет на себя штурвал и ещё увеличивает тягу, передвинув РУД – рычаги управления двигателями вперёд, компенсируя возникающий пикирующий момент.

– Закрылки выпущены, – коротко докладывает штурман. – Угол в норме! Контроль по индикатору – зелёная зона!

– Понял! – отозвался Батя. – Держим режим! Держим! Евгений, следи за тягой! Не дай скорости упасть ниже ста сорока!

Я же продолжаю смотреть через иллюминатор, на то, что происходит снаружи.

Закрылки продолжают работать.

Их опущенные контуры чётко выделяются на фоне снежной круговерти, а сквозь щели, то и дело, вырываются вихри снежной пыли и ледяного крошева.

– Снижаемся! – почти скороговоркой проговаривает Батя. – Снижаемся! Внимание! Держитесь там!!!

Со своего места мне кажется, будто сами крылья напряглись, вцепившись в разреженный антарктический воздух, чтобы удержать многотонную машину над коварной полосой.

– Скорость 160… 150… – продолжает штурман. – Касание через…

Самолёт дрожит, вибрирует.

Мы все замираем.

Я чувствую, как моё сердце колотится, где-то уже в горле.

– Садимся! – выкрикивает Батя.

Самолёт дрожит и лыжи касаются рыхлого снега.

– Есть! – выкрикивает штурман.

Бух!

Удар!

Ещё один!

И ещё!

Бух!

Самолёт проваливается в наст, как в пуховую перину. Уплотняет его своей массой. Подпрыгивает, как мячик.

Бух!

Снова уходит вниз.

Бух!

Удар!

Бух!

Снова удар!

Млять!

Эта бешеная болтанка вынимает из тебя саму душу, и грозит вытряхнуть все потрохи!

Мы скачем в облаке снежной пыли, точно плывя по волнам в бурном море, тяжело переваливая через гребни, каждый из которых может стать для нас последним.

А ты сидишь и знаешь, что ты ничего не можешь с этим поделать! И тебе только остаётся надеяться на свою удачу и мастерство Бати и его экипажа, от которого сейчас зависят наши жизни!

Глава 4. Шаг в пустоту

Батя плавно сбрасывает газ, почти до холостого хода. Закрылки полностью выпущены.

Они работают, как воздушный «парус», отлично нас замедляя.

– Не торопись с тормозами! – бросает Батя Евгению – второму пилоту. – Пусть лыжи прикатаются! Работай нежно! Нежно! Как с девушкой!

Секунды тянутся, как вечность. Самолёт скользит, слегка виляет из стороны в сторону. И Батя чуть подруливает рулём направления, выравнивает курс.

Ил-14 вздрагивает. Каждая его часть стонет, как живое существо. И, мне кажется, что корпус, вот-вот развалится от перенапряжения и хрупкости металла на морозе.

Самолёт трясёт на неровностях, а вокруг нас, из-за вращающихся винтов, вздымаются клубы белого крошева, из которых Ил-14 вырывается, будто объятый белым племенем.

– Убрать закрылки! – приказывает Батя. – Плавно, без рывков! Держим! Держим его! Евгений, не спи! Подруливай! Не дай ему зарываться передним лыжонком!

В голосе командира чувствуется сталь, а ещё – хорошо скрываемое волнение. Только он один сейчас знает, чего нам стоила эта посадка.

– Второй! – рявкает Батя, адресуя этот окрик Евгению, когда он злится. – Не зевай там! Закрылки!

– Готово! – отвечает Евгений, выполнив приказ командира.

С прежним лязгом и натужным гулом гидравлики, выдвижные панели начинают возвращаться в исходное положение.

А Ил-14 рвётся вперёд, прорываясь сквозь снег, как торпеда.

– Тормоза! – рявкает Батя. – Работаем короткими! Раз-два! Раз-два!

Евгений жмёт на тормозные гашетки.

Вот так:

Импульс – пауза.

Ещё один импульс – пауза.

Лыжи цепляются за уплотнённый под ними снег выдвижным «плугом». Шипят, высекая белое крошево.

– Гребёнки вышли! – коротко докладывает Евгений. – Идёт торможение!

Скорость самолёта падает, но не так быстро, как нам хотелось бы.

Двигатели ревут. Ил-14 дёргается, но продолжает скользить вперёд.

Мы мчимся к краю полосы, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается.

«Хватит ли нам длины?» – думаю я.

Теперь, главное – не дать лыжам примёрзнуть к насту.

Глухие удары сменяет частая дрожь, которая пробивает самолёт до самых заклёпок, а меня до печёнки.

Мы сидим в грузовом отсеке, ни живые не мёртвые. Всё время ожидая, что шасси не выдержат, обломятся, и мы уткнёмся носом в снег или завалимся на одно из крыльев.

– Полоса неровная! – кричит Евгений. – Ямы, бугры!

Ил-14 качается. Его заносит в сторону.

Раздаётся резкий скрип.

Батя выравнивает штурвал и борется с управлением, как с атакующим его хищником.

– Тормозные щитки открыты! – докладывает второй пилот. – Скорость падает! Замедляемся!

– Медленно! – рычит командир. – Теперь мы идём слишком медленно! Лёд намертво схватит лыжи, если мы остановимся!

– Батя, – встревоженно кричит Илья, – до конца полосы примерно триста метров! Если не успеем, то…

– Знаю! – отрезает командир. – Евгений! Стоп тормоза! РУД вперёд! Даём форсаж!

Двигатели ревут. Самолёт дёргается. Скользит вперёд. Мы все хватаемся, за что попало, чтобы не упасть.

– Держимся! – командует Батя сквозь зубы.

Самолёт проносится до конца полосы, слегка заносит хвост.

Батя мгновенно парирует занос. Руль направления, крен чуть влево…

Мы выравниваемся. Идём на малом газу.

– Прошли! – выдыхает штурман.

Ил-14 медленно продвигается вперёд. Разворачивается. Не останавливается.

Батя переводит дух, вытирает пот со лба и кричит, стараясь заглушить рёв двигателей, которые захлёбываются на морозе и разряжённом воздухе:

– Док! Готовь ящики к выбросу! Как только полностью развернёмся, открывайте грузовой люк и скидывайте всё, что успеете! Потом, спускаете лестницу и по ней, уже сваливаете сами! Только живо у меня там! Время не ждёт! На счету каждая секунда! Тимофей, Илья, – вы у них на подхвате! По моей команде!

– Понял! – отвечаю я. – Ребята, к люку! Быстрее!

Я бросаюсь к ящикам и тюкам. Кимчи уже отстёгивает крепления. Дед подхватывает тяжёлые коробки с оборудованием, а Валёк ему помогает.

Тут же уже и Зорин. Тоже не отстаёт о других. Крякнув, он подтаскивает к сдвоенным створкам грузового выхода тяжеленый ящик с аккумуляторами. Молодец! Засунул свою гордыню и норов, куда подальше! Свой человек!

Теперь, мы – отряд!

– Так, – командую я, – сдвигаем всё к грузовому люку! Быстро, но аккуратно! Будем выбрасывать припасы и всё остальное прямо на ходу!

Кимчи, Дед и Валёк уже у грузового отсека. Штурман и бортмеханик тоже подбегают к нам.

Встают в цепь, чтобы быстро передавать нам ящики и тюки.

Я бросаюсь к грузовому люку. Руки дрожат, но я заставляю себя действовать чётко. Некогда паниковать!

– Кимчи, держи ручку! – кричу я. – Дед, помогай! Нужно снять стопор!

Дед наваливается могучим плечом, и отводит предохранительный рычаг. Слышится металлический щелчок. Первый замок разблокирован.

– Ещё два слева! – командую я, ощупывая обледенелые защёлки.

Пальцы в меховых перчатках плохо меня слушаются.

Стаскиваю перчатку с правой руки, закусив её зубами. Хватаюсь за холодный металл. Кожа тут же прилипает к замку. Ощущение, что я дотронулся до раскалённого чайника. Но я дёргаю рычаг на себя.

Ещё щелчок!

Третий замок поддаётся с трудом, видимо его заклинило от мороза.

– Валёк, нож! – я протягиваю руку.

Радист мгновенно вручает мне «бабочку».

Я ловко её раскрываю и поддеваю лезвием защёлку, едва ли не обламывая ногти. Наконец, последний замок сухо щёлкает.

– Отводим створки! – хриплю я.

Мы с Дедом хватаемся за ручки. Зорин нам помогает. Силищи ему тоже не занимать!

Правая, более короткая створка люка идёт туго. Примерзла, скотина!

– Давай! Навались! Раз-два! – орём мы хором.

На третий рывок, створка, с противным скрежетом, откидывается в сторону и фиксируется упором у фюзеляжа. Левая, более длинная створка, уходит влево, к хвосту.

В отсек тут же врывается ослепляющий нас солнечный свет и ледяной ветер, который несёт за собой снежную крупу, которая тут же забивает нам глаза.

Но хуже ветра – мороз!

Иллюминаторы тут же покрываются наледью, а мне в глотку будто забивают ершёный кляп, состоящий из тысячи иголок.

Ни охнуть, ни вздохнуть!

Сердце, будто тоже останавливается. Но я, пересилив себя, кричу, что есть сил, стараясь переорать грохот работающих движков:

– Люк открыт! Погнали! Быстрее! Выбрасываем всё, что успеем! Потом, прыгаем сами!

Кимчи уже толкает к краю, за которым только лёд и снег, первый ящик.

– Раз… два… три! – отсчитываю я. – Взяли! Пошел!

Ящик с медикаментами вылетает наружу.

Перекатывается по снегу.

Наконец, он останавливается.

– Ещё! – кричу я, глядя на полосу под нами. – Быстрее! Быстрее!

За ящиком летят тюки с тёплыми вещами, канистры с горючим, коробки с инструментами.

– Док! В сторону! – орёт мне Зорин, и выкидывает за борт ещё один ящик. За ним другой и третий.

Штурман с бортмехаником и, прибежавший к ним радист, тоже не отстают.

Ребята помогают нам выкидывать всё, что можно, заодно освобождая грузовой отсек Ил-14, чтобы уменьшить вес самолета при взлёте.

В этот момент самолёт резко подбрасывает на бугре, и мы едва удерживаемся на ногах.

Наконец, Дед подхватывает последний – самый тяжёлый контейнер с запчастями для дизель‑генератора, который мы, при загрузке, с трудом, вдвоём, затащили в самолёт.

– Этот – мой! – рычит он. – Не оставлять же его здесь!

Он сбрасывает ящик, как фугасный заряд, и он, ухнув, тоже летит в снег.

– Всё! – кричу я. – Теперь сами! Трап!

Радист и бортмеханик подтаскивают к краю Г-образную лестницу. Спускают её вниз, и закрепляют страховочные крючья в полу грузового отсека.

– Держим! – кричат они нам, сидя на корточках у выхода и, каждую секунду рискуя вывалиться наружу.

– Внимание! – орёт нам Батя. – Я попробую сбавить скорость до минимума! Как только замедлимся – прыгайте!

– По моей команде! – начинаю я. – По очереди! Дед, ты – первый! Затем Кимчи! Потом – ты! – я показываю пальцем на Валька, у которого, из прорезей в маске видны округлившиеся глаза. Затем ты… Алтай! – выдавливаю я из себя, видимо, позывной Зорина в Афгане, и, замечаю, как он, кивнув мне, пристёгивает свой дипломат к левому предплечью, ловко выуженными из кармана наручниками.

– Я – замыкающий! – добавляю я. – На счёт… – я поднимаю руку, внимательно следя за скоростью Ил-14 и бешеной круговерти снега и льда за бортом. Самолёт замедляется, и я даю отмашку. – Раз… два… три! Пошел!

Дед разворачивается. Спиной к выходу. Хватается за поручни лестницы и быстро спускается вниз.

В метре от поверхности, он оглядывается, а затем, мощно оттолкнувшись ногами от перекладины, и, сгруппировавшись, с матом плюхается в снег.

Перекатывается по нему, прижав руки и бокам и прижав голову к груди. Затем, тут же вскакивает и, что есть духа, бежит к лежащим на насте ящикам и тюкам. И начинает оттаскивать их в сторону, чтобы расчистить путь для взлета самолета.

Теперь, Кимчи.

Кореец, буквально скользит вниз по лестнице.

Прям, как пушинка, с ловкостью воздушного гимнаста.

Я не успеваю опомниться, как он уже быстро перекатывается по снегу. Быстро поднимается и тоже бежит к Деду.

– Пошёл! Время! – я подталкиваю растерявшегося Валька к выходу.

Парень, охнув, как-то нелепо перевернувшись, опускается на четвереньки и ползёт задом к проёму.

Держится за руку бортмеханика. Хватается за поручень и начинает, очень медленно, спускаться по лестнице.

– Шевелись! Быстрее! Быстрее! – подначивает его Зорин.

А я же, видя всё это, мысленно прошу только об одном, чтобы он не сломал себе шею при падении.

Несмотря на неуклюжесть, Валёк, благополучно приземляется, хоть он и бухнулся на спину.

Так парень лежит на снегу пару секунд, точно не веря, что он всё ещё жив. Затем поднимается, и ковыляет к Деду и Кимчи, фигурки которых уже скрылись за хвостовым оперением самолёта.

– До встречи на земле, Док! – кричит мне Зорин. И, буквально ныряет в проём, мгновенно развернувшись.

Я даже не успел понять, как он это сделал.

Секунда и он уже оказался внизу, ловко приземлившись на обе ноги, как это делают парашютисты при приземлении.

Зорин бежит в конец полосы. Надеюсь, что ему не придёт в голову глупая идея сорвать с головы маску и вдохнуть воздух через рот.

Если он это сделает – прощай лёгкие! Прихватит так, что потом останется только молиться. Причём, всем богам сразу.

Теперь – мой черёд!

Я снимаю очки. Заталкиваю их в футляр. Мир сразу же заволакивает мутью, будто я открыл глаза под водой.

Да, с моим зрением, только в десантников играть!

Проверяю, как закреплена фотокамера на груди и делаю шаг в сторону проёма, как…

Бух!

Самолёт подкидывает на ледяном бугре.

Стремянка подлетает вверх. Крючья вылетают из креплений в полу, и лестница исчезает в проёме, будто её здесь и не было.

Черт!

Ребята смотрят на меня, и я делаю шаг к открытому проёму, за которым мелькает снежная круговерть.

– Ты, куда?! – кричит мне радист. – Разобьёшься, нахрен!

Я ему не отвечаю.

Быстро подхожу к краю и замираю у распахнутого люка.

Ветер рвёт на мне Каэшку. Швыряет в лицо колючую снежную крупу.

Полоса несётся внизу с пугающей скоростью.

Перед глазами мельтешат бугры, ледяные наросты, сугробы со слежавшимся снегом.

Это, – всё равно, что прыгнуть на твёрдую поверхность на скорости в 60 км/ч.

Если мне не повезёт, то я, в лучшем случае, сломаю себе руку или ногу. А в худшем, позвоночник или шею. И то, и то, здесь, в самой холодной точке планеты, без возможности эвакуации, означает медленную и мучительную смерть.