Текст книги "Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция (СИ)"

Автор книги: Ринат Таштабанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Отпускаю веко пилота, и отвожу от него взгляд, стараясь никак не выдать пробивающий меня озноб.

Сейчас, я должен вести себя, как ни в чём не бывало. В конце концов, всё это – лишь моё предположение. Гипотеза. Нужно собрать больше информации. Что это такое? Откуда оно пришло? Это – вирус, или, нечто иное? Как оно действует? На что влияет? Есть ли инкубационный период? Как, и с какой скоростью оно распространяется? Смертельно или нет? А главное, – какая во всём этом роль умников с Большой земли? И, черт возьми, чем они тут вообще занимались на станции, в этом «лунном» модуле?

Поэтому я говорю ровным и, нарочито спокойным голосом:

– Реакция на свет есть. Замедленная, что ожидаемо при такой травме. Но, ничего критичного нет. Сейчас я заменю у него повязку, проверю его состояние, и мы будем готовиться к возвращению на «Восточную».

– Алтай, – кидаю я Зорину, отдав ему фонарик, – Кимчи! Вы мне помогаете! Остальные, – я смотрю на мёртвого бортмеханика, – осторожно перетащите Тимофея в грузовой отсек и положите его на полку так, чтобы он с неё не скатился. Если нужно, привяжите тело ремнями!

– Ты хочешь оставить его здесь?! – жестко спрашивает меня Батя. – Как ненужную вещь?!

– Да! – рублю я, зная, что нужно пресечь этот «бунт» в самом зародыше. – Нам о живых нужно думать! Ты сам понимаешь, нам не дотащить до станции двоих!

– Я сам его потащу! – упирается Батя.

Ситуация накаляется. Никто не решается вмешаться в мой с Батей конфликт. Даже Зорин молчит. Просто наблюдает, что будет дальше, и как я все это разрулю.

Я понимаю, что в Бате взыграло чувство вины, и он не прислушается к голосу холодного разума. Тем самым, он хочет искупить, как он думает, свой грех, перед погибшим из-за него бортмехаником.

– Батя, – начинаю я, заметив, как вздрагивает командир, который смотрит на меня волком, – я сейчас говорю тебе, не как твой друг, а, как врач! Тимофея уже не вернуть. Буря усилилась. За бортом минус семьдесят и температура продолжает падать.

Скоро самолёт превратится в морозильник. Нам нужно отмахать полтора километра обратно на «Восточную, на которой непонятно, что вообще произошло. Скорее всего, там нет света и тепла. И.… – я замолкаю, а потом снова продолжаю: – и никого не осталось в живых! Помощи нам ждать неоткуда и рассчитывать мы можем только на себя! Нам нужно сэкономить силы, чтобы выжить самим! Как запустим станцию, вернемся за ним, и я понесу Тимофея вместе с тобой!

Я тяжело дышу. Столько говорить на морозе и, при недостатке кислорода, очень тяжело. Приходится выдирать из себя каждое слово, которое, как бы примерзает к твоей глотке.

Батя тоже тяжело, надсадно, и с хрипом дышит. Сжимает и разжимает кулаки. И я внимательно слежу за его поведением, чтобы не прозевать момент, когда он может на меня кинуться.

Чем не поведение, как у того полярника на станции, который выстрелил из ружья в своего товарища?

Остальные смотрят на нас. Либо же боятся спугнуть то хрупкое равновесие, которое сейчас установилось в кабине Ил-14.

Я же отмечаю про себя, что поведение Бати резко изменилось. Всегда хладнокровный и рациональный он, сейчас, сам на себя не похож.

Слишком легко он впал в гнев и ярость. И это не объяснить пережитой им авиакатастрофой и его психоэмоциональным состоянием.

Скорее, что-то спровоцировало его на это. Что-то, что сидит у него в голове! Нечто внутри!

– Хорошо, – нехотя произносит Батя, – будь по-твоему!

– Договори… – я обрываю недосказанное мной слово, едва я услышал:

– По-твоему! – неожиданно, эхом и вполголоса, зачем-то вторит Бате штурман.

И у меня, от этого двойного ответа, почему-то перехватывает дыхание, а за грудиной разливается свинец, как при начинающемся сердечном приступе. Вот только это – другое.

Ребята тоже слышали эти слова, но, как мне кажется, не придали этому значения.

Никто, кроме Зорина, который, сначала, бросил короткий взгляд на Илью, а затем посмотрел на меня, и я сразу же вспомнил его фразу, которую он мне тогда прошептал в самолете:

«Нас… ждёт… лёд!..»

От этого у меня по загривку пробежал холодок, а в голове, будто взрывается фейерверк.

«Он знает! Чёрт возьми! Он знает! Всё к одному!»

Мысли ударяют меня, как разряды электричества.

Одна за другой. Одна за другой.

Смотрите сами:

«Что мы имеем на данный момент? Синхронность. Повторяемость. Механистичность. Будто кто-то, или что-то задало людям программу. И теперь, они воспроизводят фразы, словно заевшие грампластинки.

Батя и Илья. Один сказал, а другой повторил фразу. Как болванчик. Просто воспроизвёл её, хотя в этом не было никакой необходимости».

Я быстро перевожу взгляд с одного на другого, будто пытаюсь найти в них, какой-либо изъян.

Батя всё ещё тяжело дышит, но его взгляд стал прежним, словно кто-то, выключил рубильник. Вырубил режим ярости. Приказал ему затаиться, чтобы… Он снова стал человеком, и, ничем себя не выдал?

Илья же стоит неподвижно. Его взгляд чуть расфокусирован. Губы чуть подрагивают, словно штурман всё ещё прокручивает в голове фразу, которую он произнёс.

Я стараюсь думать обо всём этом, как о заболевании, которое я должен купировать, как врач-инфекционист.

«А что если, – прикидываю я, – это – не единичный случай? И, на Большой земле, знают, что здесь случилось? Пусть, и не во всех деталях, но они уже были знакомы с первоисточником. И… – я развиваю свою мысль дальше, – поэтому, прислали сюда Зорина с секретным заданием, выяснить, что произошло на «Восточной»? Чтобы он, уже на месте, оценил обстановку и подготовил доклад, как прошел секретный эксперимент?»

Я сглатываю горчащую слюну, и продолжаю размышлять, пока у меня ещё есть такая возможность.

Мысли выстреливают в голове с пулемётной скоростью:

«Если это – заражение? Не вирус в классическом понимании, а что-то иное. – Некий паразит, который внедряется в мозг? Что-то, что захватывает сознание человека. Меняет поведение и заставляет повторять команды, исходящие, из некого базового объекта? Пусть это будет, для простоты понимания, матка, как у пчел. А точки в зрачках пилота – это лишь видимый маркер?»

Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, и заставляю себя выдохнуть.

«Спокойно! Ничем себя не выдавай! Веди себя, как обычно! Действуй, как человек!»

– Тогда, – я снова обращаюсь к ребятам, – действуем, как договорились! Я осматриваю Евгена, делаю ему перевязку, и мы уходим на «Восточную». Батя, аптечку! – коротко бросаю я, не отрывая взгляда от мертвенно-бледного лица пилота.

Батя мне кивает. На мгновение отворачивается, и достаёт жёсткий футляр из-за панели аварийного оборудования, находящийся рядом с его креслом.

Оказывается, он закрепил там аптечку ещё перед началом полёта, чтобы она не мешала экипажу и всегда была под рукой в случае ЧП.

– На, – Батя, как ни в чём не бывало, протягивает мне компактный кейс тёмно-зелёного цвета, размером с толстенную книгу, типа справочника или энциклопедии, и тиснёной надписью сверху: «Аптечка бортовая».

– Отлично! – говорю я, взяв футляр.

Быстро щёлкаю замком и открываю крышку. Осматриваю содержимое, пока мои друзья вытаскивают труп бортмеханика из кабины.

Внутри аптечки всё находится на своих местах: бинты, антисептики, тонометр, стетоскоп, неврологический молоточек, жаропонижающие средство, обезболивающее, успокоительное и таблетки под язык при проблемах с сердцем.

Достаю тонометр, стетоскоп, бинты и антисептики.

– Алтай, держи фонарик ровно! – говорю я Зорину. – Кимчи, накачивай манжету! Будем мерить давление!

Я отворачиваюсь, чтобы никто не увидел, как слегка подрагивают мои пальцы, и снова склоняюсь над Евгеном, а сам думаю:

«Что же вы такое? И сколько вас уже здесь… среди нас?..»

Глава 11. Скрытый враг

Кимчи, сняв куртку с пилота, закатывает рукав его свитера, и закрепляет манжету тонометра на его плече, на два-три сантиметра выше локтевого сгиба.

– Готово! – говорит он мне. – Качать, или ты Док сам будешь?

– Минуточку! – отвечаю я корейцу. – Сейчас!

Я постукиваю молоточком по запястью и колену Евгена, который все ещё находится в бессознательном состоянии, и похож на манекен.

– Рефлексы снижены, особенно с левой стороны, – комментирую я. – Почти не прослеживаются.

Я проверяю пилота, чтобы составить у себя в голове предварительную картину того, как организм человека реагирует на тварь внутри себя.

Какая будет реакция у нервной системы?

Повышается ли температура?

Как выглядит кожный покров?

И прочее, прочее, прочее.

Обычные заморочки врача-микробиолога, который уверен в том, что он находится в центре грядущей эпидемии, и ему нужно узнать, к чему готовиться.

Пока я этим занимаюсь, Дед, вместе с радистом и штурманом, поднимают тело бортмеханика с пола кабины и уже хотят вынести его в грузовой отсек, как я их останавливаю взмахом руки.

– Погодь! – я отвлекаюсь от Евгена и смотрю на мертвеца. – Положите его на пол прямо в проходе! Мне тоже нужно его осмотреть!

– Чего? – удивляется Дед. – Накой ляд оно тебе вообще нужно? Он же уже того, откинулся!

Механик, как обычно, за словом в карман не полез, и говорит первое, что пришло ему в голову.

– Ян, – жёстко говорю я механику, – выполняй мой приказ! Быстро!

В таких случаях, уж я-то хорошо это знаю, нужно гнуть свою линию и не давать времени на размышление. Всё, как было в Афгане. Обычно, это срабатывает.

А ещё, я не стал вдаваться в подробности, что именно я хочу проверить у Тимофея. Просто мне в голову, неожиданно, пришла одна мысль:

«Есть ли у него такая же метка, как и у Евгена? Если «да», то моя догадка насчёт экстра-вирулентности инфекционного агента верна и дело совсем дрянь!»

Пока ребята, пусть и нехотя, опускают бортмеханика рядом со мной, причём, то и дело бросая на меня недоумённые взгляды, я, лихорадочно, продолжаю думать:

«Если точки в зрачках это, – своего рода, «штамп» заражения, значит они должны быть у всех, кого затронуло это нечто. Даже у мёртвого!»

– Готово, Глеб! – холодно кидает мне Дед, осторожно положив голову бортмеханика на пол кабины, и, зачем-то, подложив под неё варежку.

От него, впрочем, как и от остальных полярников, буквально исходит волна… Нет, не ненависти ко мне, а вроде зарождающегося отвращения, словно я, на их глазах, собираюсь сделать, что-то уж совсем нехорошее, как расхититель могил. Без малейшего уважения к погибшему. Типа, глумлюсь над трупом их товарища.

Да… ужж…

Но я должен это сделать! Должен! Пусть даже и ценой уважительного отношения ко мне моих друзей, для которых, в данный момент, моё поведение кажется, чем-то странным, если не сказать больше, – сумасшествием.

«Ну, хватит об этом! – говорю я сам себе. – Время не ждёт! Самолёт быстро остывает и скоро температура здесь сравнится с наружной. Нужно поторапливаться!»

Я смотрю на тело, которое лежит у моих ног.

У меня в горле стоит тошнотворный ком, а сам я себя чувствую так, будто я собрался препарировать мёртвого человека, которого я хорошо знал несколько лет подряд.

Забиваю эти мысли куда подальше. Размышляю дальше:

«Так, Тимофей мёртв уже больше часа. Интересно, метка в его глазах, если она вообще там была, осталась или исчезла вместе с угасшим сознанием? А может быть она проявляется только у живого носителя, как признак активности этой твари внутри носителя?»

Вопросы вспыхивают и гаснут у меня в голове, оставляя после себя липкий холодок, чего-то мерзкого. Словно ты увидел кусок гниющего мяса. Странно. Обычно, раньше, за мной такого не водилось. А уже трупов я в своей жизни повидал немало.

Я подхожу к телу. Наклоняюсь. Руки чуть покалывает от мороза, их пробивает тремор, и я стараюсь это скрыть.

– Алтай, – говорю я Зорину, не поднимая головы, – дай мне фонарик!

– На, – отвечает он мне, совершенно не удивившись моей просьбе, точно он уже ждал этого.

Я беру фонарик и щёлкаю клавишей выключателя.

– Что ты собираешься делать? – настороженно спрашивает у меня Батя.

– Хочу проверить зрачки у Тимофея, – отвечаю я, пристально вглядываясь в восковое, будто обескровленное лицо бортмеханика. – Хочу убедиться… Хммм… – я тщательно подбираю слова, – в одной своей гипотезе.

Не дожидаясь ответа Бати, я быстро приступаю к делу.

Осторожно приподнимаю веко бортмеханика. Навожу на него свет. Луч выхватывает неподвижный и остекленевший зрачок, который уже начал леденеть на морозе.

У меня изо рта валит пар. Впрочем, как и у остальных.

Пальцы задубели. Не слушаются меня, и напоминают мне деревянные заготовки.

Приближаю луч света вплотную к глазу Тимофея.

Делаю это очень медленно, постепенно меняя расстояние и угол падения светового потока.

Вглядываюсь в зрачок и ищу метку, стараясь ничего не упустить.

Так проходит несколько секунд и, мне уже кажется, что метки нет, как…

Есть!

Вот она!

Я, почему-то, этому радуюсь, будто я обнаружил жемчужину. Ликование учёного-исследователя, который нашел подтверждение своей теории.

Вижу точку.

Крошечную. Идеально круглую метку в центре зрачка Тимофея. Чёрного цвета, будто это – капля нефти, застывшая в глубине его глаза. Она не исчезает при свете. Не смещается. Не изменяет своих размеров. Висит также, как и у Евгена.

«Значит… – я пытаюсь привести свои мысли в порядок. – Бортмеханик тоже был заражён. И то, что сидит у него внутри, никуда не делось. Оно, вот здесь. Совсем рядом. Вопрос лишь в том, эта штука до сих пор активна, или нет? Может ли она заразить человека? Чтобы на него ответить, нужно понять, как происходит инфицирование. Воздушно-капельным путём? Через кровь? Или, как-то иначе? Этого, пока, я не знаю».

Я, медленно, опускаю веко Тимофея, и выпрямляюсь. В кабине висит звенящая тишина. Мне кажется, что даже ветер, и тот затих. Все следят за мной.

– Ну? – Батя вопросительно на меня смотрит. – Нашёл чего?

– Неа, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. – Ничего. Просто хотел исключить одну версию. Теперь можно отнести его в грузовой отсек.

Зорин смотрит на меня долго и пристально. Кажется, что он, о чём-то догадался. Или подозревает. Но говорить об этом не будет.

– Из-за чего он умер? – внезапно спрашивает меня Батя, точно не веря, что я сказал ему правду.

– Ты действительно, хочешь об этом узнать? – спрашиваю я Батю, понимая, какую игру он затеял.

– Да, – кивает мне командир.

– Ну, смотри, – как бы нехотя отвечаю я, и показываю на разбитую голову Тимофея, отметив про себя, что кровь, как-то уж слишком быстро запеклась и уже не течёт.

Продолжаю:

– Видишь у него на лбу большую гематому с разрывом кожи и глубокой тупой раной, как после удара молотком?

– Вижу, – на скулах Бати играют желваки. И я догадываюсь, что он, в данный момент, пропускает сквозь себя каждую секунду полёта перед авиакатастрофой. Проживает всё заново до самого удара Ил-14 об ледяные торосы.

То, что я задумал, жестоко, но Батя сам не оставил мне выбора. Нужно его привести в чувства, а то он будет заниматься бесконечным самобичеванием, а мне же нужен каждый боец в этой схватке!

– Смерть Тимофея, – я делаю упор на имени бортмеханика, – чтобы персонализировать мертвеца, – наступила из-за тяжёлой черепно-мозговой травмы. Судя по характеру повреждения – это был сильнейший удар головой об панель приборов, из-за вмятой внутрь обшивки самолёта. Одновременно с ударом он сломал себе шею, что привело, практически, к мгновенной смерти, – я выдерживаю паузу, и выдаю следующее, играя уже в свою игру: – Тимофей даже не понял, что с ним случилось. И… – я пристально смотрю в глаза Бати, – ему не было больно, а ты ничего не мог с этим поделать!

Если я, хоть немного, разбираюсь в психологии, а особенно в поведении людей в стрессовой ситуации, то моя последняя фраза, должна помочь Бате скинуть с себя чувство вины.

– Ты уверен, Глеб? – тихо спрашивает он меня.

Я ему не отвечаю, просто киваю.

Замечаю, как предательски заблестели глаза у Бати, и он быстро утёр их тыльной стороной ладони.

– За дело! Время! – я хлопаю в ладоши, чтобы вывести ребят из лёгкого ступора, в который они впали.

Дед с радистом и штурманом снова поднимает тело Тимофея с пола и уносят его в грузовой отсек.

Я же остаюсь стоять на месте, чувствуя, как у меня в груди ворочается тяжёлый ком.

Думаю:

«Если метка есть даже у мёртвого, значит она, не просто маркер, она – часть, чего-то большего. Может ли она быть неким маячком? Что-то вроде канала связи, который активен даже после смерти носителя? И… может ли мёртвый, быть… не совсем мёртвым?»

Мне становится не по себе от этой идеи.

Я провожаю взглядом ребят, которые уже вынесли тело Тимофея из кабины и бросаю взгляд на Батю, Зорина, Валька и Кимчи. На живых.

Размышляю дальше:

«Скорость заражения просто невероятна! Как это происходит? Как?! Передаётся ли это через контакт с инфицированным? Через вдыхание воздуха? А может быть, через органы зрения? Звучит безумно, не так ли?»

Мысли проносятся у меня в голове со скоростью молнии. Как пули. Буквально за несколько секунд, точно я их выплёвываю, нажимая на спусковой крючок калаша, целясь в своего врага.

Пока я думаю, я готовлю стетоскоп, и делаю вид, что проверяю его, чтобы купить себе еще немного времени.

«Или, хуже того, – предполагаю я, – через смерть? Что, если гибель носителя запускает, какой‑то скрытый процесс? Выступает неким ускорителем? Как выброс спор у гриба? Что, если смерть, – это не конец, а всего лишь переход из одного состояния в другое, а?»

Идеи так и сыплются из меня. Я отбрасываю одну, чтобы тут же ухватиться за другую.

Вспоминаю полярника, который сначала убил напарника, а потом сжёг себя. Будто выполнил некую программу, и, что‑то выпустил из себя, вместе с тем дымом? А ведь мы им дышали, как раз в тот момент, когда выпрыгнули из самолёта и эти клубы низко стелились над взлётной полосой. Ветер, как раз дул в нашу сторону.

Может быть, может быть…

Если это так, то все мы находились рядом с телом и уже подверглись новому воздействию. Дышали воздухом, которым дышал Тимофей. Касались металла, которого касался он. Стояли в том месте, где находился он. И уже получили свою дозу вируса, который находился в его теле. Типа, как радиоактивное заражение, через контакт с загрязнённым объектом.

Эта гипотеза имеет право на жизнь.

Но, пауза уже затянулась. Я сам сейчас веду себя, как чокнутый!

В этот момент в кабину возвращаются Дед, Павел и Илья, и я, сам от себя этого не ожидая, выдаю:

– Вы не снимали перчатки, когда переносили Тимофея?

– Нет, – медленно и настороженно отвечает Дед.

– Куда вы его положили? – я стараюсь не выдать голосом, что я взволнован.

– В спальник, – быстро отвечает штурман, – и застегнули молнию, и привязали его к полке, чтобы не упал с неё.

– Ты бы ещё сказал нам, чтобы мы его в плёнку завернули и синей изолентой перемотали! – злится Дед.

– Надо будет, – цежу я, – скажу!

Батя хмурится:

– Ты что, Глеб, совсем с катушек съехал?

Я пристально смотрю ему в глаза.

– Может быть, и так, – я обостряю ситуацию, – но, пока я не пойму, что произошло на станции, вы будете выполнять мои приказы!

Ребята смотрят на меня так, будто я действительно попёр против них.

Я уже и сам не пойму, что со мной происходит,

И, в этот момент, меня пронзает, будто ударом тока:

«Мертвец! Он нас меняет! Будто в нём, до сих пор, происходит, какая-то скрытая активность!».

***

Я закидываю эту идею в самый дальний закоулок своего разума. До лучших времён. Слишком безумно всё это звучит, и возвращаюсь к делам нашим грешным.

Нужно, как следует, обследовать Евгена, и постараться найти аномалию в его состоянии.

– Теперь, качай тонометр! – говорю я Кимчи. – Как я тебе, когда-то показывал.

Кореец начинает методично сжимать «грушу». Я же прикладываю металлическую «головку» стетоскопа к локтевому сгибу пилота. Ловлю точку пульсации плечевой артерии. Вставляю слуховые «оливы» в уши. И, в тишине, будто прямо у меня в голове, раздаётся приглушённое биение.

– Ещё немного, Кимчи! – командую я. – Так, теперь ещё на тридцать выше.

Стрелка манометра тонометра медленно ползёт по циферблату:

«140, 150, 160»

Мысленно отсчитываю я значения на приборе.

Кимчи мне кивает.

– Готово!

– Давай!

Я, плавно, приоткрываю клапан на тонометре. Воздух выходит со слабым шипением и стрелка медленно уходит влево.

Вслушиваюсь. Тишина… И, вдруг, я различаю чёткий и ритмичный стук. Первый отчётливый тон.

– Девяносто, – отмечаю я вслух, отметив значение на манометре. – Систолическое давление. Верхнее.

Стуки продолжаются, становятся глуше, теряют резкость. Я не свожу глаз со стрелки. Ещё несколько ударов, и последний, едва уловимый звук, словно тает в тишине моего сознания.

– Шестьдесят, – фиксирую я, вглядевшись в цифры на шкале манометра. – Диастолическое. Нижнее.

Снимаю манжету, и стравливаю остатки воздуха с тонометра.

Евген всё ещё выглядит, как мертвец, хотя он и живой. Ничего странного, применительно к его состоянию, я не заметил.

Вот только…

То, что находится у него внутри, может ли оно имитировать нормальность, чтобы ничем себя не выдать, а?

Отличная способность, чтобы выжить в экстремальной ситуации, и.… среди своей добычи.

– Девяносто на шестьдесят, – резюмирую я, поймав на себе напряжённые взгляды ребят. – Гипотония. При черепно‑мозговой травме это – тревожный сигнал.

Параллельно, я проверяю пульс на сонной артерии Евгена, прижав к ней подушечки среднего и указательного пальца, и засекаю время по своим часам.

– Пульс ритмичный, – монотонно говорю я так, чтобы меня хорошо слышал, стоящий рядом со мной Зорин, – около шестидесяти пяти ударов в минуту, но слабый. Кожные покровы прохладные, слегка липкие, – продолжаю я озвучивать признаки, как для протокола, прям чувствуя, как Зорин внимательно за мной следит, чтобы я его не обманул, и не накинул Евгению лишних баллов, которые отделяют его от возможности остаться здесь, или же от перехода на «Восточную».

– Кимчи, – говорю я корейцу, – подготовь бинты и антисептик. Будем обрабатывать ему рану.

Я специально стараюсь задействовать всех по максимуму, чтобы никто не остался без дела. Когда ты работаешь и выполняешь приказы, то нет времени на размышления. Именно то, что мне сейчас и нужно в данной ситуации.

– Так… так… – начинаю я, чтобы привлечь к себе внимание. – У Евгена черепно‑мозговая травма средней степени тяжести. Гипотония. Очень низкое давление. Признаков внутричерепной гипертензии нет. Возможно сотрясение, но, ничего критического! – это я уже добавил для Зорина, хотя и не уверен, что у пилота нет сильного ушиба мозга с кровоизлиянием. – При надлежащем уходе, он быстро пойдёт на поправку. Нужно его перевязать и срочно доставить на станцию. Алтай, – говорю я Зорину, – давай, включайся! Держи ему голову ровно, зафиксируй шею! Очень аккуратно, без резких движений!

Зорин наклоняется и осторожно поддерживает голову пилота. Я снимаю окровавленную повязку. Ткань прилипла к краям раны, и мне пришлось аккуратно отмочить её небольшим количеством физраствора из аптечки.

– Рана глубокая, – комментирую я все свои действия, опять же, чтобы вовлечь полярников и экипаж в действо. – Удар был по касательной. Кровотечение остановилось, видимо, само собой. Обрабатываю её антисептиком. Кимчи! Дай мне флакон с раствором хлоргексидина.

Кимчи протягивает мне флакон. Я обильно орошаю рану раствором. Жидкость, смешиваясь с запекшейся кровью, шипит, и образует розоватую пену.

Осторожно промокаю рану салфеткой. Проверяю края, нет ли там осколков кости и инородных тел. Всё чисто.

– Обработано, – говорю я. – Теперь, накладываем повязку! Валёк, дай мне бинт!

Я, вопросительно, смотрю на парня, одновременно поймав на себе удивлённый взгляд Кимчи, но он сразу же понимает, что я задумал.

– А?.. Чего?.. – парень, как обычно, тормозит, и мне нужно вывести его из этого состояния прежде, чем мы пойдём на «Восточную».

– Бинт мне давай! – рявкаю я. – Живо!

Валёк вздрагивает от моего окрика и это приводит его в себя. Если до этого он тупо стоял в проходе и иногда садился на сиденье штурмана. И, вообще, как бы находился не здесь, то сейчас он включается в общую работу.

– Держи, Глеб! – парень протягивает мне бинт, который он выудил из аптечки.

И я начинаю накладывать повязку, стараясь не давить на травмированную область головы Евгена.

Первый слой фиксирующий, вокруг головы, через лоб и затылок. Второй прикрывает рану. Третий закрепляющий.

Я бинтую пилота быстро, аккуратно, но плотно. Проверяю, не передавил ли я намотку, просунув под бинт указательный палец. С трудом, но он проходит. Значит, всё нормально.

– Так, – говорю, закончив с повязкой. – Теперь, аккуратно снимаем его с кресла и пакуем в спальный мешок. Дед! Принеси его из грузового салона, и куртку ещё захвати, и тёплых вещей побольше! Шарф там. Шапку! Он не будет двигаться во время перехода, и нам нельзя допустить, чтобы он обморозился!

– У меня есть свитер! – быстро говорит Илья.

Штурман бросается в свою коморку и возвращается с одеждой.

– А у меня, пуховые варежки!

Радист, не дожидаясь ответа, выбегает из кабины и приносит такие добротные рукавицы, явно сшитые на заказ.

В общем, все в деле. Все заняты. Включились по полной.

А я продолжаю руководить отрядом.

– Кладём его на бок! Да! Так! Осторожнее! Надеваем на него КАЭшку. Теперь в спальник! Алтай, поддерживаешь ему голову. Кимчи, помогаешь мне его перевернуть. Батя, держи ему ноги!

Мы аккуратно укладываем Евгена в спальный мешок. Кутаем его. Обкладываем со всех сторон тёплыми вещами. Надеваем ему на голову еще одну вязаную шапочку.

Я, ещё раз, проверяю у пилота пульс. Он ритмичный. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Слабый, но стабильный.

«Только бы избежать отёка лёгких и дотянуть до станции! – думаю я. – Иначе, нам его не спасти!»

Я снова бросаю взгляд на раненого, и… в этот момент, я замечаю у Евгена, кое-что странное, от чего кровь стынет у меня в жилах.

Его глазные яблоки за плотно закрытыми веками. Они едва заметно подрагивают, как если бы он водил глазами туда-сюда, из стороны в сторону.

С некой, математически выверенной периодичностью. Быстро и ритмично.

Вот так:

Раз, два, три. Пауза.

Направо, налево, снова направо. Остановка и снова по кругу.

Раз, два, три. Пауза.

Словно, кто-то их дёргает за невидимые нити.

Я задерживаю дыхание, наклоняюсь ближе, делая вид, что проверяю повязку. Присматриваюсь. Да, точно!

Теперь глаза вращаются вот так:

Вверх, вниз. Пауза.

Вверх, вниз. Пауза.

Как метроном. Точно подавая некий сигнал. Вот только, кому?!

А потом замечаю ещё одну деталь. Под кожей на виске, прямо над линией раны, слабо пульсирует тёмный узор. И это, – не сетка вен.

Тонкие линии, будто прочерченные чёрной тушью, складываются в симметричный геометрический рисунок. Типа паутины. Он появляется и исчезает, пульсируя в такт с подрагиванием глазных яблок.

Никто из ребят этого не заметил. Только я.

«Что это? – размышляю я. – Новая стадия заражения? Или оно начинает проявляться в открытую, пока мы уверены, что Евген просто без сознания?»

Я резко отступаю от пилота, будто это может передаться и мне, как зараза. Делаю вид, что я протираю очки. Поднимаю голову и пересекаюсь взглядом с Зориным.

Он смотрит на меня не мигая, и от этого взгляда веет, чем-то леденящим. Даже угрожающим. Так смотрит бойцовый пёс, перед тем, как на тебя броситься.

– Всё, закончили! – громко говорю я. – Теперь сооружаем носилки и выдвигаемся. У нас, каждая минута на счету!

А сам думаю:

«Кого же это мы потащим на станцию? Что у Евгена находится внутри?»

Глава 12. Обратной дороги нет

– Работаем быстрее! – командую я. – Раз, два! Взяли! Давай!

Мы, все вместе, прямо на руках, несём Евгена к выходу из самолета.

Со стороны это похоже на то, как будто жрецы тащат мумию. Вот только всё это действо происходит в Антарктиде. В минус семьдесят градусов за бортом, а на каждом из нас надето столько одежды, что зимой её хватило бы на несколько человек, где-нибудь в средней полосе СССР.

Ни охнуть, ни вздохнуть. Плёвое дело для трёх мужиков в обычном климате, здесь, в точке абсолютного холода, превращается в настоящую пытку для четверых.

Мышцы стонут от напряжения. Сухожилия, того гляди лопнут, а дышать так тяжело, будто ты уже пробежал марафон.

Любая физическая нагрузка множится на десять. И это мы еще не двинули на станцию по пути, где ты, то проваливаешься в снег чуть ли не по пояс, идя сквозь ледяные торосы, то пытаешься найти любое укрытие, чтобы спрятаться от шквалистого ветра.

– Пока кладем его на полку! – говорю я ребятам, когда до выхода из самолёта остается несколько шагов. Нам нужны носилки. Осмотрите отсек. Ищем всё, что подойдёт, чтобы их быстро сделать!

Ребята расходятся. Я же наблюдаю за состоянием пилота, чтобы, если что-то пойдет не так, успеть вовремя среагировать.

Но, я сам себя обманываю. Это – скорее всего, некий карантин. Я хочу оградить отряд от Евгена, будто он – прокажённый, и приму на себя удар первым. Опять же, если, что-то пойдет не так. Например, он…

Мне не приходит в голову ничего путного. Решаю для себя, что буду действовать по обстоятельствам. А там, как пойдёт.

По отсеку разносятся чертыхания и негромкий говор. Каждый занят своим делом, что мне было и нужно. Так проходит минуты три.

Полярники и экипаж даром время не теряли. Они возвращаются с «уловом».

Зорин нашел две длинных металлических трубы, длиной метра в два, уложенных вдоль борта. Видимо, – это были остатки, какой‑то ранее разобранной конструкции.

Кимчи обнаружил свёрнутый рулон брезента и несколько ремней от креплений для груза.

Валёк вытащил из-под обломков ящиков несколько целых деревянных планок.

Дед нашел моток крепкой верёвки, а Батя вместе с радистом и штурманом, открутили от борта одну из откидных полок.

– Отлично, – киваю я. – Алтай и Дед, привяжите деревянные планки к полке, наподобие ламелей, как у кровати, через каждые тридцать-сорок сантиметров. Затем примотайте этот лежак к металлическим трубам. Это будут типа жерди, за которые мы и возьмемся. Кимчи, расстели между ними брезент и пришнуруй его края ремнями к трубам. И мы привяжем к этим носилкам Евгена. Батя, Илья, Павел, – обращаюсь я к командиру, штурману и радисту, – когда мы закончим, вы первые вылезаете из самолёта и примите его у нас. Так сказать, передадим вам раненного из рук в руки.

Я, уже по привычке, командую ребятами, как если бы это было моё армейское отделение, хотя изначально планировалось, что, когда мы высадимся, то главным станет Зорин.

Чрезвычайная ситуация всё расставила по своим местам. Здесь нужен человек с антарктическим опытом и медицинским образованием, иначе можно таких дел наворотить.

И Зорин не возражает такому раскладу. Пока не возражает... Явно смекнув, что вмешиваться сейчас, – себе дороже, и он может похерить всё дело, а вот уже на станции, когда мы её запустим, можно будет и покомандовать.