Текст книги "Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция (СИ)"

Автор книги: Ринат Таштабанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Значит, я должен выжить.

– Раз… – говорю я сам себе.

Голос у меня хриплый, почти срывается.

– Два…

Я сжимаю кулаки, и глубоко вдыхаю ледяной воздух.

– Три!

– Глеб! – несётся мне вслед голос радиста, но я уже всё для себя решил.

Шаг в пустоту.

Отталкиваюсь от проёма изо всех сил, чтобы не попасть под руль высоты Ил-14.

На мгновение, как мне кажется, я, будто зависаю в воздухе. Вокруг меня только рев двигателей, свист ветра и бескрайняя белая бездна.

Бух!

Удар!

Ноги сгибаются в коленях, но сила инерции бросает меня вперёд.

Кувырок в снегу. Жёсткий, болезненный, с хрустом наста под растопыренными пальцами.

А… чёрт!

Поясницу простреливает острой болью.

Переворачиваюсь.

Лежу.

Дышу.

Стараюсь понять, я цел, или переломал себе все кости?

Судя по ощущениям, цел, но это – не точно.

Заставляю себя подняться.

Делаю это с трудом.

Осторожно. Каждую секунду ожидая будто удара спицы в позвоночник из-за сдавленных нервов.

Вроде… ничего.

Отряхиваюсь. Дышу через нос.

Вдох – выдох.

Вдох – выдох.

Воздух ледяной, обжигающий, как чистый спирт.

Я его буквально пью, жадными глотками, и он, от стерильности, почему-то отдаёт ванилью.

Запускаю руку в карман. Вытаскиваю из него футляр с очками. Надеваю их и осматриваюсь.

Ил-14 движется к концу полосы, давая нам время убрать все тюки и ящики с ВПП и, заодно, утрамбовывая лыжами наст.

Мои товарищи уже бегут ко мне.

Кимчи машет рукой.

Дед, что‑то кричит, но его слова уносит ветер.

Я поднимаю кулак в воздух – знак, что я цел, и со мной всё в порядке.

В груди бешено колотится сердце. Кровь стучит в висках, а руки дрожат от всплеска адреналина.

Я здесь. На «Восточной». Живой!

Ребята меня обступают.

Дед легонько хлопает по плечу, а то, мало ли, вдруг у меня есть скрытые травмы, и говорит:

– Ну… ты блин… даёшь!

Валера молчит. Кимчи тоже, и только Зорин, тяжело дыша с непривычки, глухо произносит:

– Никто, кроме нас! Ведь так, Док?

Я пристально смотрю ему в глаза. Замечаю, как Зорин мне хитро подмигивает, и я ему киваю.

Самолёт, тем временем, докатывается до конца полосы, разворачивается и начинает медленно рулить обратно к нам.

Мы все переглядываемся.

В глазах полярников читается только одно:

«Теперь, мы здесь. И обратного пути у нас нет!»

– Расчищаем полосу! Живо! – командуя, быстро придя в себя. – Время не ждёт! Иначе они не улетят!

Мы бежим, к ящикам и тюкам, разбросанным вдоль ВПП, проваливаюсь по колено в снег, и, стараясь попасть в колею от лыж самолёта.

Нас, в спину, подгоняет гул двигателей Ил-14, который готовится пойти на взлёт.

Если он этого не сделает через несколько минут, то у него не хватит горючего долететь до «Южной».

И, теперь, только от нашей слаженной работы на диком морозе зависят жизни экипажа самолёта Бати.

Ветер свистит в ушах. Завывает, как раненый зверь. Будто сама Антарктика пытается нас остановить.

Снег бьёт в лицо с такой силой, словно тысячи ледяных иголок одновременно впиваются в кожу, проникая даже сквозь маску.

Каждый вдох – испытание.

Морозный воздух обжигает лёгкие, будто я глотаю осколки стекла, чувствуя, как они царапают моё горло.

– Валёк, бери канистры! – хриплю я, хватая ближайший ящик с медикаментами.

Мой голос срывается, звучит глухо, будто мне в глотку набили толстый слой ваты.

– Кимчи, ты с ним! Дед, мы тащим тяжёлые коробки! Их надо убрать первыми! Алтай, помоги нам с аккумуляторами и запчастями для дизеля!

Валёк кивает, но видно, что он на грани.

Пальцы в перчатках едва сгибаются. Дыхание прерывистое. Сквозь маску вырываются куцые облачка пара, и они тут же превращающиеся в иней.

Он хватается за ручку канистры. Дёргает её на себя.

Не выходит!

Она намертво примерзла к насту!

– Чёрт! – бормочет парень. – Не идёт!

– Пинками её! – ору я. – Пинками! Дед! Подсоби ему!

Дед, не говоря ни слова, подбегает. Точнее, ковыляет до Валька, по колено увязая в снегу.

Сжимает кулаки. Делает глубокий вдох (слышно, как морозный воздух с хрипом входит в его лёгкие) и, со всей дури, вдаривает ногой в унте по канистре.

Бам!

Ещё раз!

Ещё!

Наконец, канистра поддаётся, и заваливается набок.

– Учись! Студент! – говорит Дед парню. Бросает короткий взгляд на самолёт, который, медленно, но верно скользит в нашу сторону, и возвращается ко мне.

Я беру ящик с медикаментами. Он весит, как чугунный мост.

Руки дрожат, мышцы ноют от напряжения, а сухожилия гудят, как перетянутые струны.

Делаю шаг и проваливаюсь в снег.

Вытаскиваю ногу, и иду дальше.

Дальше!

Ещё дальше, чтобы освободить полосу для взлёта Ил-14.

Дед и Зорин, тем временем, занимаются аккумуляторами.

Они запечатаны в огромный ящик, килограммов на семьдесят.

Полярники, с трудом, вдвоём, волокут его в сторону, увязая в сугробах.

Каждый шаг даётся им через силу. Снег сопротивляется, как живое существо. Тянет назад, будто хочет оставить их здесь навсегда.

– Быстрее! – кричит Дед. – Самолёт уже на подходе! Мы должны успеть! А иначе…

Глава 5. Никто, кроме нас!

Мы ускоряемся, как можем.

Работаем на пределе человеческих сил. За пределами!

У меня, перед глазами, пляшут разноцветные круги. Несмотря на мороз за шестьдесят градусов, по спине бежит горячий пот, а мышцы и сухожилия стонут от напряжения, будто, вот-вот лопнут.

Вот и край полосы. Швыряю ящик. Руки уже почти меня не слушаются.

Отряхиваю снег с КАЭшки, но он, тут же, налипает снова.

Возвращаюсь обратно, встретив на пути Кимчи, который тащит по снегу пару тюков. Они тяжёлые, мокрые, промерзшие. Ткань хрустит, как старая бумага.

Туда же и их! – кидаю я.

Кимчи мне кивает. Его лицо в маске покрыто инеем. Глаза прищурены от ветра. Он бросает тюки рядом с ящиком и вытирает маску, чтобы лучше видеть.

Валёк перекидывает канистры.

Одну за другой. Одну за другой. Уже приноровился.

У меня в голове мелькает мысль:

«А нахрена мы вообще их сюда потащили? Чьё это было распоряжение? Ведь, на «Восточной», горючки припасено на год вперед! И дизеля. И керосина. А еще есть спирт, который пробовали заливать в скважину, чтобы она не «схлопнулась» под давлением на глубине при бурении. Что на самом деле в этих канистрах, а?»

Как обычно, ответов нет.

Чёрт со всем этим! Мне, сейчас, совсем не до того, как и остальным!

«Давай! Давай! – мысленно подгоняю я сам себя. – Тащи!»

Я уже хриплю на морозе, как при последнем издыхании.

Дед, Валёк, Кимчи и Зорин, тоже выглядят не лучше.

Их маски покрыты инеем. Дыхание прерывистое. Пар изо рта идёт густыми клубами, тут же застывающими в виде льда.

Мы пробиваемся сквозь ветер, сквозь мороз, сквозь саму смерть, и выполняем работу, от которой зависит жизнь экипажа Ил-14.

Ещё пару ящиков! И тот, неподъёмный с запчастями для дизель-генератора, который весит, как все грехи этого мира.

Мы его тащим уже втроём – я, Зорин и Дед.

А эта тварь, точно прибавила в весе втрое и упирается в наст всеми своими углами, будто живая.

Самолёт уже близко!

У меня запотели очки, и я только слышу, как нарастающий рёв двигателей всё ближе и ближе.

Вибрация передаётся через снег. Он дрожит под ногами, как пол при приближении поезда в метро.

– Давай! Давай! – подначиваю я ребят. – Ещё немного!

Мы уже не идём, а ползём по полосе, отталкиваясь от наста свободной рукой и ногами, волоча за собой ящик, за вделанные в него стальные кольца.

Сам ящик, как мне показалось вблизи, тоже странный.

Он оббит снаружи жестью. Углы усилены металлическими полосами, а по центру висит амбарный замок.

Какой-то самодел, сколоченный на скорую руку. Совсем не такой, как обычные деревянные ящики на базовой станции.

Ил-14 медленно рулит в нашу сторону. Двигатели ревут, винты поднимают снежную пыль, которая кружится вокруг борта, как танцующие призраки.

Батя явно готовится к взлёту. Сейчас самолёт добежит до конца ВПП. Развернётся и, без остановки, иначе лыжи примёрзнут, пойдёт на разгон. А нам нужно успеть расчистить полосу, пока он этого не начал.

А ещё, Батя не может свернуть с полосы. Пару метров вправо или влево, и он пойдёт по рыхлому снегу, а не по укатанной лыжным шасси колее на взлётке.

Нужно ускоряться! Надо!

– А… чёрт!

Валёк спотыкается об ледяной бугор, который возвышается сбоку, как бруствер. Падает. Роняет пару канистр. И те, вместе с ним, скользят обратно к полосе, будто это санки, несущиеся вниз с горки.

– Тво…юж… – шипит он, пытаясь затормозить, но у него это не получается.

– Вставай! – я бросаюсь к нему. Догоняю, и хватаю за рукав КАЭшки. – Помогу!

Мы с ним поднимаем канистры. Тащим их обратно к краю полосы.

Валёк дышит тяжело, надсадно, с сиплым хрипом.

Вокруг носа и рта в маске уже наросла ледяная корка, а глаз почти не видно за снежным крошевом.

Он опять спотыкается и падает в снег.

– Поднимайся! – говорю я ему и протягиваю свободную руку. – Осталось ещё немного!

Валера кряхтит. Медленно встает.

В этот момент я слышу громкий окрик Деда:

– Глеб! – надрывается он. – Смотри!

Оборачиваюсь.

Ил-14 движется на нас, как стальной таран.

Из-за запотевших очков, раскалывающейся головы, и постоянного гула в ушах, я прозевал момент, когда мы с Вальком оказались на пути самолёта.

– Валера! – ору я. – В сторону! Живо!

Он замирает. Буквально каменеет. Его глаза расширяются от ужаса.

Самолёт в двадцати метрах.

В десяти!

Двигатели надсадно воют. Лыжи сухо шуршат по перемороженному насту.

– Очнись! – кричу я парню.

Отшвыриваю канистру и прыгаю на него.

Сбиваю Валеру с ног. Мы катимся с ним по насту, едва не попадая под правую лыжу Ил-14. Она проносится менее, чем в метре от моей ноги, обдав нас снежным крошевом.

– Не тормози! – я отвешиваю парню лёгкий подзатыльник, едва мы разминулись со своей смертью. – Иначе, сдохнешь!

К нам подбегают Дед, Кимчи и Зорин.

– Живы? – спрашивают они меня одновременно

– Живы! – киваю я.

Поднимаюсь и отряхиваюсь от налипшего на КАЭшку снега. Холод пробирает до костей, но адреналин ещё бурлит в крови.

– Д…да… – с трудом выдавливает из себя Валера.

Он трясётся. Сидит на полосе. Глаза стеклянные, застывшие. Будто он до сих пор видит перед собой несущийся на него самолёт.

– Ч…чуть не попали под раздачу! Ещё бы немного и…

– Харэ ныть! – в голосе Зорина мелькает неприкрытая ярость. – Прям, как баба!

Он делает шаг вперёд. Сжимает кулак правой руки, явно намереваясь проучить Валеру. Но я преграждаю ему путь, отметит про себя, что его дипломат, по-прежнему, прикован наручником к левому запястью Зорина. И он с ним не расставался, даже когда таскал груз.

Что же у него там такое?

– Вставай! – я протягиваю Валере руку и помогаю ему подняться. – Теперь, точно, всё! Полоса свободна!

Мы забираем канистры и быстро ковыляем в сторону от разгонного участка.

Ветер тут же швыряет нам в лицо горсти колючего снега. Пытается сбить с ног. Каждый шаг даётся с трудом.

В голове точно разлит свинец. Это – из-за пониженного давления и разряженного воздуха. Нам всем, тупо не хватает кислорода, будто Антарктида нас, чуть придушила, оставив немного воздуха, чтобы мы не откинулись раньше времени.

Останавливаемся, чтобы отдышаться. Ноги ватные. Руки дрожат. Дыхание прерывистое, хриплое. Мороз вынимает саму душу. Перед глазами туман, а в лицо, даже сквозь маску, словно одновременно вонзаются тысячи игл.

– Эй, Док! – моего плеча касается тяжелая рука.

Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Зориным.

– Двинули на станцию? – он смотрит в сторону «Восточной».

– Нет, – я мотаю головой, – ждём здесь! Пойдём, как только они взлетят! – и я перевожу взгляд на Ил-14.

– Как скажешь, Док! – трудно поверить, что Зорин может, с кем-нибудь согласиться. Но, сейчас, у него просто нет выбора. Он – новичок в Антарктиде, и включать сейчас «начальника», с его стороны, было бы слишком глупо. А главное – это поставит под удар всю нашу миссию, а значит – и его секретное задание.

Поэтому, Зорин и переступил через себя. Вот только – это – ненадолго! Зуб даю, как только он освоится на станции, он себя проявит!

Тем временем самолёт докатывается до конца ВПП. Разворачивается.

Медленно. Очень медленно, на грани прихвата лыж, чтобы мы успели расчистить полосу.

Мне кажется, что самолёт, на мгновение, замирает, но это – был лишь обман зрения в белом безмолвии. Типа – миража в пустыне.

Ил‑14 начинает свой разбег с самого края взлётной полосы, почти чиркнув хвостом залежавшиеся глыбы снега.

Батя даёт короткий гудок. Сигнал, что он готовится к взлёту.

Затем, раздаётся вот такой звук:

УУУУ‑УУУ!

Протяжный, басовитый. Он разрывает морозный воздух и прокатывается над заснеженной равниной. Эхом отражается от заброшенных строений «Восточной» и растворяется в завываниях пурги.

От этого звука у меня щемит сердце. Знаете, такое состояние, когда ты, сам того не желая, ожидаешь худшего, хотя и надеешься на лучшее.

Я хорошо себе представляю, что сейчас предстоит сделать Бате. Вытянуть борт оттуда, откуда это, практически невозможно. Такого ещё никто и никогда не проворачивал в это время года и, при такой температуре.

– Идёт! – кричит Кимчи. – Взлетает!

Ил-14 начинает разгон. Лыжи скользят по утрамбованному снегу. Двигатели ревут на полную мощность. Винты вращаются так быстро, что сливаются в одно размытое серое пятно.

Я знаю, что, сейчас, на кон поставлены жизни всего экипажа самолёта.

И, будто сам переношусь в его кабину, и смотрю на действия Бати со стороны, встав за его креслом, как призрак, или же, – как ангел-хранитель…

***

Кабина Ил-14. За минуту до взлёта.

Я словно стою за плечом Бати. Вижу всё его глазами, и чувствую то же, что и он.

Перед нами находится взлётная полоса.

Нерасчищенная.

Короткая.

Занесённая снегом. С буграми и ледяными застругами, торчащими, как зубы древнего чудовища.

Сбоку полосы мелькают фигуры моих товарищей. Они смотрят на самолёт, а рядом с ними валяется, как попало собранный груз.

Ну, хотя бы он не лежит на ВПП. И то хорошо!

Их силуэты в тяжёлых КАЭшках кажутся размытыми в мутной круговерти, точно они – призраки этого места.

Ветер бьёт в остекление кабины с такой силой, что кажется, ещё чуть‑чуть и оно треснет.

Снег хлещет по корпусу, будто пытается его проломить, чтобы мороз мог дорваться до вожделенной плоти.

От тяжелого запаха выхлопа двигателей начинает мутить.

Капли конденсата на стекле мгновенно замерзают, образуя тонкую корку льда.

В кабине всё вибрирует.

Приборные панели, штурвал, даже пол под ногами. За бортом только белая пелена, сквозь которую едва проступают очертания полосы. Видимость – метров пятьдесят, не больше.

Ил-14 медленно, предельно медленно заходит на разворот, максимально близко пройдя правой лыжей от перестылого снега.

Залезешь в него и, всё, амба! Может прихватить так, точно ты попал на песок, и, тогда, придётся это парировать, увеличивая тягу на одном из двигателей.

– Экипаж! – хрипло произносит Батя. – Внимание! К взлёту готовы? Докладывайте о готовности!

Его руки крепко держат штурвал. Перчатки он заранее снял, чтобы чувствовать малейшее движение самолёта. Пальцы побелели от напряжения. Вены на лбу вздулись, словно канаты, а на виске, едва заметно, пульсирует жилка.

– Штурман готов! – голос Ильи звучит напряжённо. Он впился взглядом в приборы. Лоб покрыт испариной. – Полоса визуально просматривается до 50 метров. Ветер боковой! Порывы до двадцати пяти метров в секунду! Сносит вправо! Температура, шестьдесят два градуса ниже нуля! Обледенение продолжается. Заструги прямо по курсу!

– Вижу! – Батя стискивает зубы так, что желваки ходят ходуном. – Обходим!

– Я – готов! – продолжает второй пилот. – Закрылки проверены! Управление отзывчиво. Тяга на малом газу стабильна!

– Евгений, следи за ней! – приказывает второму пилоту Батя. – Не дай скорости упасть!

– Бортмеханик готов! – подтверждает Тимофей. – Давление масла в норме. Температура правого двигателя плюс восемьдесят! В пределах нормы. Противообледенительная система включена!

– Радиостанция настроена на частоту «Южной»! – присоединяется к этой перекличке радист. – Внешняя связь устойчива!

– Павел, связь с базой – бросает Батя. – Крайний отсюда доклад! Передай: группу и груз высадили. Потерь нет! Готовимся к взлёту! Обледенение! Горючего до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс, после выхода на обратный эшелон!

Радист быстро нажимает на тангенту:

– «Южная»! Я – борт 41707! Прием! Как слышите меня? Приём!

Шшш…

Раздаётся из наушников, и, сквозь помехи, треск и вой ветра доносится далёкий голос:

– Борт 41707! Слышу вас! Приём!

Павел, тут же отвечает, практически скороговоркой:

– Борт 41707! Группу и груз высадили! Все на месте! Начинаем взлёт! Полоса короткая! Состояние неудовлетворительное! Обледенение продолжается! Температура за бортом минус шестьдесят два! Повторяю, минус шестьдесят два! И постоянно падает! Топлива до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс уже на эшелоне! Как поняли? Приём!

Секунда тишины в наушниках и раздаётся ответ:

– Борт 41707! Вас понял! Удачи! Конец связи!

– Ну, с Богом! – шепчет Батя. – Экипаж! На взлёт!

С этими словами Батя нажимает на кнопку звукового сигнала, встроенную в штурвал.

Снаружи раздаётся короткий гудок. Затем командир вдавливает кнопку до упора, и воздух на «Восточной» разрывается от долгого и протяжного:

УУУУ‑УУУ!

Точно он прощается с полярниками.

Их фигуры на полосе кажутся мне совсем крошечными и застывшими в ожидании, как перед прыжком в омут.

Валёк поднимает руку. То ли машет, то ли просто пытается удержать равновесие в этом вихре из снега и ветра.

Батя плавно добавляет газ.

Двигатели взвывают, срываясь с низких оборотов. Корпус самолёта содрогается, как живое существо, готовое к прыжку. Вибрация передаётся через штурвал в руки Бати. Долбит в позвоночник, и отдаётся в зубах.

Я чувствую всё это! Проживаю за него, даже находясь вне кабины! Здесь! На полосе! Под ударами стихии! И пропускаю через себя, будто я на самом деле внутри!

Ил-14 начинает свой разбег. Машина движется, с каким-то стоном, надрывом. Как бы нехотя. Будто самолёт тоже понимает, что у него только один шанс из тысячи оторваться от полосы.

Лыжи скребут по насту. Винты взметают вокруг снежную пыль, которая тут же облепляет фюзеляж и лобовое стекло.

– Закрылки на десять! – командует Батя.

Евгений тянет рычаг. Механизм скрипит, сопротивляется обледенению, но всё же поддаётся.

– Выдвинуты, – докладывает второй пилот.

– Илья, скорость? – спрашивает Батя у штурмана, не глядя на указатель, полностью сосредоточившись на пилотировании.

– Шестьдесят пять! Растёт медленно! Ветер боковой! Встречный! Снос продолжается!

– Мощность семьдесят! – не дожидаясь вопроса, докладывает бортмеханик. – Мало кислорода! Захлёбываются! Большего пока не выдают!

– Ничего! – цедит Батя. – Вытащат!

– Батя! – быстро говорит Евгений, глядя на то, как быстро приближается конец полосы. – Нам не хватит этой длины для разгона и набора 120 км/ч!

– Знаю! – рявкает командир. – Нам бы только передний лыжонок поднять, а там, пойдём по «целине», как трактор по полю! Докладывайте мне всё время!Евгений! Ты, не вмешивайся! Я пилотирую сам!

– Лады! – кивает второй пилот, и кабину, наперебой, заполняют голоса экипажа: штурмана, Евгения и бортинженера.

– Скорость семьдесят! Семьдесят пять! Растёт!

– Тяга в норме!

– Температура правого плюс восемьдесят пять! Левого плюс восемьдесят три! Давление масла в норме. Двигатели почти на максимуме!

– Хорошо, хорошо… – едва слышно говорит Батя, и, по его интонации, не понять, к кому он обращается. – Плавно… Плавно…

– Восемьдесят! Восемьдесят пять! Девяносто!

– Закрылки пятнадцать! – приказывает Батя! – На ста километрах на двадцать! Евгений, не прозевай этот момент!

– Понял!

Я чувствую, как командир напрягается. Делает глубокий вдох, задерживает дыхание и, буквально срастается с Ил-14. Становится с ним одним целым.

Выдохнешь – уронишь борт, и тогда…

– Двигатели – семьдесят пять процентов мощности! Восемьдесят! Подхват! Вышли на полную! – докладывает бортмеханик. – Температура правого растет! Уже плюс сто пять! Обороты держит! Давление масла стабильное!

– До конца полосы триста, двести пятьдесят, двести метров! – добавляет штурман. – Заструги слева! Ветер боковой! Порывы двадцать пять! Усиливается!

– Скорость девяносто пять! Сто! – говорит второй пилот. – Закрылки двадцать! Точка принятия окончательного решения!

Глава 6. Экипаж

Атмосфера в кабине буквально наэлектризована от напряжения. В любую секунду всё готово бахнуть!

Мне всё это напоминает ту легендарную сцену со взлётом ТУ-154 из фильма 1979 года «Экипаж». Помните? Когда самолет разгонялся по взлётной полосе в горах, а за ним шёл грязевый поток с горящей нефтью. Остаётся только добавить драматическую музыку, щелчки тумблеров, мигание лампочек на приборной панели и рваные переговоры экипажа между собой.

Батя молчит. Он смотрит на набегающую на него полосу и пытается заглянуть за неё, чтобы увидеть, что там. В его глазах только холодная расчётливость, за которой скрывается плохо скрываемая тревога.

Обратной дороги уже нет. Если сейчас нажать на тормоз, то борт просто выскочит за пределы полосы, увязнет в рыхлом снегу, и оттуда его уже не вытащить.

Теперь, только вперёд!

– Экипаж, продолжаем взлёт! – упрямо произносит Батя.

– Сто пять! – отсчитывает штурман. – Сто десять! Держим направление! Снос влево! Держим!

Батя чуть подруливает, выравнивает курс самолёта.

– Евгений, добавь тяги! На полную! Быстро!

Второй пилот передвигает РУД вперёд.

Двигатели ревут ещё громче, и самолёт ускоряется, как пришпоренная лошадь.

– Сто восемнадцать!

– Ещё немного… – голос Бати звучит напряжённо. – Ещё чуть-чуть…

Я чувствую, как в груди у Бати сжимается сердце. Он отлично знает, что минимальная скорость отрыва от полосы для Ил-14 – сто двадцать километров в час. Ещё накинуть два километра, и нос самолёта должен начать уходить вверх.

Раньше нельзя! Хоть ты тресни! Иначе воздух просто не удержит эту тяжесть.

Полоса кончается. Впереди ямы, бугры и ледяные заструги. Они встают на пути, будто возникая из белой хмари, а на их поверхностях играют ослепительно яркие солнечные лучи, которые слепят глаза.

– Сто девятнадцать! – выкрикивает штурман. – Идём на грани!

Все существо Бати вопит: «Тяни! Давай! Тяни! Момент настал!»

Внутренняя струна натягивается до предела. До разрыва аорты.

Человеку безумно хочется чуть потянуть штурвал на себя, чтобы заставить самолёт приподнять нос, только бы уйти от летящей на тебя бескрайней антарктической пустыни. Но Батя заставляет себя этого не делать.

Если поведёшься на это, то всё! Твоя карта бита! Не взлетит!

– Конец полосы! – кричит штурман.

Батя не отвечает. Он управляет Ил-14 буквально кончиками пальцев, каким-то шестым чувством понимая, что передний лыжонок, едва-едва приподнявшись, уже проносится над снежными буграми и ледяными застругами.

Бух! Бух! Бух! Бух… бух… бух…

Удар следует за ударом, словно это ты получаешь их, а не Ил-14. Антарктида колотит по лыжам самолёта, будто не хочет его отпускать.

– Сто семнадцать! – кричит штурман.

Бух!

– Сто шестнадцать!

Каждый удар гасит скорость. Отбрасывает назад. Заставляет начинать всё сначала. Если металл не выдержит, и передняя стойка лопнет, то это – конец!

Бух… бух… бух… Бух… бух… бух…

Звук такой, словно кто-то лупит кувалдой по лыжам, и эти бухи отдают тебе по ногам, отзываясь ноющей болью и ломотой в костях.

– Сто пятнадцать! – надрывается штурман. – Падает!

В этот момент хочется рвануть штурвал на себя и уйти в небо. Только бы прервать эту пытку, которая разрывает твой мозг на тысячу частей и заставляет воображение рисовать сцену авиакатастрофы.

– Батя? – едва слышно спрашивает второй пилот, точно хочет убедиться, что окаменевший рядом с ним человек ещё живой.

Командир не отвечает. И он делает то, против чего восстаёт разум.

Он, приметив впереди небольшой прогал, более или менее свободный от застругов, буквально на доли миллиметра подаёт штурвал вперёд, чтобы, чуть уменьшить сопротивление набегающему потоку.

И Ил-14, будто почувствовав волю пилота, ускоряется, скользя своей тушей надо льдом и снегом. Лыжи прорезают наст, как раскалённый нож входит в масло.

– Сто восемнадцать! – выкрикивает штурман. – Сто девятнадцать!

– Держим! Держим направление! – хрипло командует Батя, не отрывая взгляда от пространства впереди. Его пальцы белеют на штурвале, а жилы на шее вздуваются.

– Сто двадцать!

Батя сразу же плавно тянет штурвал на себя, едва-едва, на грани ощущения борта.

Нос самолёта чуть приподнимается. Сначала неуверенно, но потом, всё решительнее. Машина словно пробует воздух на прочность, проверяет, готов ли он её удержать?

– Есть отрыв! – вставляет второй пилот.

Ил‑14, будто зависает на месте, а Батя, задержав дыхание, держит штурвал в одном положении, по сантиметрам карабкаясь вверх.

Винты молотят воздух. Двигатели ревут. Корпус дрожит, но самолёт идёт! Идёт! Чтоб его! Вопреки всему – снегу, морозу, и разряжённому воздуху, от которого захлёбываются моторы.

– Набираем! – радуется штурман. – Набираем! Братцы!

И, когда всем уже кажется, что можно выдохнуть, кабину заполняет крик второго пилота:

– Бугор слева! Заструг!

На Батя, ни Евгений так и не поняли, откуда он там взялся. Ещё мгновение назад им казалось, что впереди находится относительно чистый участок. А тут…

Преграда возникла, будто восстав из плоти Антарктиды, резко рванув навстречу борту.

Батя тянет штурвал на себя. Самолёт вздрагивает. Идёт вверх. Почти уклоняется от тянущегося к нему спрессованного снега, похожего на чудовищно деформированную руку.

Почти…

Левая лыжа под мотогондолой наезжает на заструг, как на трамплин.

Бух!

Удар!

Лыжа чиркает по застругу, сбивая с него ледяной «колпак». Это, мгновенно, меняет вектор приложения усилия.

Левое крыло сразу же уходит вверх, а правое резко ныряет вниз. И оно задевает своим кончиком снежный наст.

Бах!

Треск!

Грохот!

Ил-14 мгновенно теряет скорость. Корпус кренится. Винты продолжают вращаться, закручивая самолёт вокруг оси, где центром становится впившееся в снежный наст крыло, которое прорезает его, как плуг чернозём.

Вибрация сменяется судорожными рывками, которая бежит по всему фюзеляжу, будто пронзая его электрическим током.

Приборы мигают тревожными огнями и кабину заполняет писк тревоги.

Пииии….

– Выравниваем! – хрипит Батя. – Выравниваем! Сука!

Евгений тоже борется с точно ожившим в его руках штурвалом.

Поздно!

Ил-14, теряя управление, увязает в снегу, и начинает разворачиваться.

– Влево! Влево! И вверх! – орёт Батя, пытаясь удержать машину.

Его руки впились в бешено вибрирующий штурвал. Пот стекает по виску. Он чувствует, что самолёт перестал ему подчиняться, и, как лёд притягивает его к себе.

– Держись! – орёт Батя и вдавливает себя в кресло, чтобы смягчить удар.

Бух!

Самолёт ещё сильнее заваливается набок. Правое крыло с треском врезается в массивный снежный бруствер и складывается пополам.

Лопасти молотят воздух. Корпус содрогается, и, вдруг, резко уходит вниз.

Передний лыжонок вместе со стойкой ломается, как спичка, и Ил-14, на полном ходу, задрав хвост, утыкается правой передней частью в ледяные заструги, взметнув вокруг себя комья мёрзлого крошева, как при мощном взрыве.

Бух!

Раздаётся чудовищный скрежет деформируемого металла.

Самолёт застывает в одном положении – с креном на правый борт. Ил-14 точно врастает в снег.

Движки, с громким хлопком, как при перегазовке, мгновенно затыкаются, будто оборвалась туго натянутая струна.

Сквозь нарастающий шум ветра только слышен отчаянный вопль, раздавшийся из кабины, и шелест останавливающихся погнутых винтов левого двигателя.

В снег капает горячее масло. Оно шипит, дымится чёрными завитками, и разливается грязно-бурой жижей, похожей на кровь.

В кабине уже не кричат.

Там, внутри, воцаряется могильная тишина, словно в Ил-14 живых уже не осталось, и он превратился в скорбный обелиск, который Антарктида воздвигла в память о тех, кто осмелился бросить ей вызов...

***

– Док, мляяя… ты видел это?! – орёт мне Кимчи, стараясь перекричать шквалистые порывы ветра. – Они разбились! Чёрт!

– Идём к ним! Живо! – приказываю я, мгновенно осознав, что я снова нахожусь на взлётной полосе, вместе с остальными ребятами, а не в кабине самолёта, которую размазало об слежавшийся лёд, как об асфальт.

Моё предчувствие беды меня не подвело. Недаром у меня так щемило сердце. Остаётся только надеяться, что в Ил-14, кто-то да остался живым.

– Быстрее! – тороплю я Кимчи, Валька, Деда и Зорина. – Время не ждёт! Идём друг за другом! След в след! Не отставать, и дышать, только через нос, через маску!

Это я сказал больше для Зорина, чем для ребят, они-то знают, что почём в Антарктиде.

Нам предстоит пробежать, точнее пройти, примерно тысячу пятьсот метров. Может быть, чуть больше. Но это – полтора километра при температуре под минус семьдесят градусов! Настоящий ледяной ад. Да ещё при встречном ветре и усиливающейся метели. Нас ждет настоящая пытка, которая может стоить нам жизни.

Неплохо бы было ещё захватить с собой инструменты – лом, лопаты и топоры, чтобы расчистить проход в самолёт, но на то, чтобы распотрошить ящики и тюки сейчас просто нет времени. А станция находится слишком далеко от взлётно-посадочной полосы, чтобы сначала идти на неё, а оттуда уже к месту катастрофы.

– Погнали! – Зорин рвётся вперёд, вместе со своим, пристёгнутым к запястью дипломатом. Прям, хочет побежать, но это только от незнания сурового норова Антарктиды. И она быстро его остудит.

– Никто, никуда не бежит! – рявкаю я, бросив короткий взгляд на Зорина. – Мы, идём! Строго один за другим! – я акцентирую внимание на этом слове. – Валёк за мной, потом ты, – я показываю на Зорина. Кимчи за ним и Дед – замыкающий. Друг друга из вида не терять! Кто-то упал или отстал, ждём! Вперёд не уходим! Не разбредаемся! В такую погоду легко потеряться!

– Док, погодь! – Кимчи, не дожидаясь моего ответа, отходит в сторону. Нагибается к одному из тюков. И, хоп! Прям, как иллюзионист, достаёт из него моток крепкой бечёвки. – Пригодится! – говорит мне кореец. – Мало ли чего, можно будет обвязаться, как это делают альпинисты!

– Хорошо! – киваю я.

Беру у Кимчи бечёвку. Разматываю конец. Привязываю его себе на рукав, прямо поверх КАЭшки и отдаю дальше – Зорину. Он тоже обвязывается. Также поступают и остальные.

– Готовы? – спрашиваю я.

Все молчат.

– Двинули!

Ребята кивают, и я веду наш маленький отряд к разбившемуся Ил-14.

***

Едва мы вышли из-под прикрытия бруствера, на продуваемую со всех сторон взлётную полосу, как нам сразу же стало ясно, что эти полторы тысячи метров до самолёта реально могут обернуться дорогой в один конец.

Будто сама погода восстала против нас!

Метель усиливается с каждой секундой. Видимость резко падает. Солнца уже не видать. Сквозь снежную круговерть только мелькает тусклый диск, похожий на мутную желтую лампу.