Текст книги "Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция (СИ)"

Автор книги: Ринат Таштабанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Вот, млять! – ругается он. – Чёрт! У меня, чуть сердце не разорвалось! Что это нахрен бы…

– Да, заткнись ты уже! – шикаю я на него.

Парень, тут же проглатывает последнее слово и замирает, боясь и вдохнуть, явно не ожидав от меня такого.

Я тяну носом воздух.

В отсеке пахнет металлом, моторным маслом и свежей кровью. Этот запах, с привкусом меди во рту, ни с чем не перепутаешь.

Кручу головой по сторонам, и быстро осматриваюсь.

Мои глаза, постепенно, привыкают к царящему здесь полумраку, хотя, снаружи, всё ещё день.

Снег залепил иллюминаторы и свет, едва-едва пробивается в отсек, превратив его в склеп.

Зябко ёжусь и выдыхаю облачко пара.

– Нам нужно расчистить проход и проникнуть в переднюю часть с кабиной, – говорю я ребятам, – а там, видно будет.

Дед, Кимчи, Валек и Зорин мне кивают, и мы, все вместе, осторожно идем по наклонному полу вниз, придерживаясь руками за откидные полки, расположенные по борту самолета.

Фюзеляж глухо скрипит под ударами стихии. Самолёт вздрагивает и стонет при каждом порыве ветра, как живое существо, и эта вибрация отзывается мелкой дрожью у нас под ногами.

Мы доходим до груды ящиков и тюков, сорванных со своих мест при падении, и застрявших у пассажирских кресел.

– Растаскиваем их в правую часть, – тихо говорю я отряду, – так, чтобы можно было протиснуться вперёд. Ну, и темень здесь! Кимчи, – обращаюсь я к корейцу, – у тебя там случайно, ещё фонарик не завалялся? Пусть, даже и самый простой.

– Неа, – Кимчи мотает головой, – оставил в мешке на полосе. Чет я не подумал, что он нам здесь понадобится.

– У меня есть зажигалка! – Валёк, порывшись в кармане КАЭшки, выуживает из него небольшой металлический цилиндрик, сделанный из стрелянной гильзы от винтовки Мосина, и протягивает его мне.

– Ты же вроде бросил курить? – удивляюсь я.

– Бросить то, бросил, – смутившись, отвечает мне Валера, – а вот зажигалку оставил. На память! Вот, и пригодилась!

Я беру у Валеры зажигалку. Снимаю перчатку. Согреваю задубевшие пальцы своим дыханием и, откинув крышку, чиркаю колёсиком.

Раз, другой, третий.

Ширх!

На кончике гильзы появляется огонёк, и я освещаю отсек, чтобы, как следует осмотреться.

Пламя бежит по потолку. Перепрыгивает на внутренние части фюзеляжа. И играет призрачными тенями на масках моих друзей, превращая их в черные черепа с пустыми глазницами.

Я медлю, не решаясь пройти к кабине, словно там притаилась сама смерть.

«Давай! Пошел!» – приказываю я сам себе, и делаю первый шаг.

Остальные идут за мной. Я впереди, точно Данко, освещая всем путь.

Протискиваюсь мимо отсека с инженерным оборудованием.

Еще шаг.

Становится темнее.

Вокруг кабины Ил-14 уже намело большой сугроб, и Антарктида, медленно, пожирает самолёт, затягивая внутрь себя фюзеляж, как в болотную трясину.

Кидаю взгляд влево и вправо.

Коморки радиста и штурмана пусты. В них никого нет!

«Куда же они, чёрт возьми, подевались?»

Еще шаг.

Пространство словно расширяется, и, мне кажется, что стенки Ил-14 разбегаются в разные стороны.

«Галлюцинация? – думаю я. – Последствия кислородного голодания? Или же на мой мозг действует нечто такое, с чем я ещё не сталкивался?»

Поднимаю руку с зажигалкой выше, чтобы получше осветить кабину Ил-14.

Огонек трепещет, как мотылек, и в его лихорадочном и тусклом свете я вижу застывшие в странных позах фигуры экипажа.

Батя сидит в своём кресле, в пол-оборота, запрокинув голову.

Позади него, благо места в кабине достаточно, прислонившись к стенке, прямо на полу, находятся радист и штурман.

Второй пилот тоже сидит в кресле, а его голова обмотана окровавленной тряпкой.

Бортинженер же лежит на спине между креслами КВС и второго пилота.

Его шея выгнута под неестественным углом. На лбу виднеется глубокая рана, видимо от сильного удара головой об приборную панель, а из уголка рта тянется уже заледеневшая тонкая нить розовой слюны.

– Мертв! – коротко бросаю я, сразу же оценив состояние Тимофея. – Погиб, практически, мгновенно.

– А остальные? – деловито спрашивает меня Зорин, будто это ему нужно узнать для отчёта.

– Живы, но... – я пробегаю быстрым взглядом по Бате, Евгену, Илье и Павлу, – странно всё это, – медленно произношу я, как это обычно бывает, когда ты, при ответе, кое-что ещё придерживаешь при себе.

Если внимательно присмотреться, то становится заметно, что экипаж все ещё дышит. Все, кроме бортмеханика – Тимофея.

– Что за нах?.. – выдавливает из себя Дед. – Глеб, – обращается он ко мне, – это вообще, нормально?

– Не знаю, – тихо отвечаю я, – никогда такого не видел! Они... будто... – я стараюсь подобрать нужное слово, – вырубились или находятся в коматозном состоянии.

– А ты не думаешь, что… – продолжает Дед, но я его обрываю, подняв руку.

– Оставайтесь здесь! – приказываю я. – В кабину, никто кроме меня не заходит!

Не дожидаясь ответа, я делаю шаг и, боком, протиснувшись мимо кресел пилотов, стараясь не задеть тело Тимофея, подхожу поближе к Бате.

Смотрю на него, пытаясь понять, с чем это я столкнулся.

В свете зажигалки мне плохо видно, да ещё и стоя под наклоном, поэтому я огибаю командира справа. Чтобы не потерять равновесие, опираюсь рукой на штурвал, и, нагнувшись, заглядываю ему в лицо.

Его глаза широко раскрыты. Зрачки расширенные, а взгляд расфокусирован, будто он смотрит сквозь меня.

Кожа у Бати бледная, почти белая, а на лбу выступили крупные капли пота, которые уже застыли и превратились в ледяные бусины.

На секунду мне приходит идея сделать фото, реально, как для отчёта. И я уже тянусь за фотоаппаратом, надёжно укрытым от холода за отворотом куртки, но… Меня, будто, что-то от этого останавливает. Даже не моральные принципы. Как-то негоже, вот так, фоткать Батю, точно это труп в анатомичке, как при вскрытии. А больше некое шестое чувство. Будто у меня в голове появился голос, который жестко произнёс:

«Не делай этого, Глеб!»

А я всегда был уверен, что, если ты слышишь голоса, то это – не к добру!

Поэтому, я, делаю следующее.

– Батя? – я осторожно трясу командира за плечо. – Ты меня слышишь?

Он не реагирует на мое прикосновение. Только его веки чуть подрагивают, а губы беззвучно шевелятся, будто он пытается мне, что-то сказать, но, пока, не может.

Ловлю на себе внимательные и настороженные взгляды полярников.

Ребята сгрудились у меня за спиной и, надо отдать им должное, они не задают мне никаких вопросов, и не пытаются лезть с советами, полностью доверившись моему опыту.

Оборачиваюсь к штурману и радисту – Илье и Павлу. Та же картина!

Они сидят на полу рядышком, почти в одинаковых позах, с остекленевшими взглядами.

Их тела слегка подрагивают, будто их подключили к источнику электрического тока.

– Что с ними случилось, а? – тихо спрашивает меня Валёк. – Они, живые?

Я ему не отвечаю, и продолжаю своё исследование, отметив про себя, что я не сталкивался с подобным ни разу в своей жизни. Даже не слышал о таком, и не читал в учебниках по эпидемиологии.

У экипажа, какое-то ступорозное состояние, на грани жизни и смерти, будто у людей разом отрубили доступ к органам чувств и зрения.

«Да... – тяну я про себя, – очень странные дела! Если это вызвано воздействием некой сторонней силы – неизвестным фактором, то, почему, до сих пор, она не подействовала на нас? На заражение, каким-то вирусом, это – тоже не похоже. Слишком быстро всё произошло».

Я, пока, больше склоняюсь, к какому-то психическому воздействию. Кратковременному раздражителю, мгновенно вызвавшему паралич у всего экипажа, что и привело к катастрофе, и смерти бортмеханика, который, сидя между Батей и Евгеном, разбил себе голову и сломал шею при резком ударе об приборную панель.

«Вот только, – я внимательно смотрю на экипаж, – узнать правду можно будет, только если они придут в себя. А если не придут?.. – эта мысль прибивает меня, как хлёсткий удар плетью. – То, тогда…»

Я присаживаюсь на корточки перед штурманом. Подношу зажигалку к глазам Ильи, и, вижу в них такое, отчего у меня по спине пробегают «мурашки».

Его зрачки… Они…

Глава 9. Выжить после

Его зрачки реагируют на свет, вот только… не как у человека. Точнее, не как у живого существа.

Не подав ребятам вида, что я заметил нечто странное, я повторяю свой опыт. Направляю слабый свет от пламени зажигалки на зрачки Ильи, и внимательно слежу за их реакцией.

Зрачки у штурмана не сужаются, как должно быть, а, наоборот, на долю секунды они расширяются ещё сильнее, будто тянутся к свету! Затем начинают хаотично дёргаться, то увеличиваясь в диаметре, то уменьшаясь, будто они пытаются поймать ускользающий световой пучок.

А дальше вообще начинается жесть. Полный писец!

Я вижу, как один зрачок, на мгновение, замирает, второй же продолжает подрагивать и возникает отчётливая анизокория. То есть один зрачок становится заметно больше другого.

– Что за… – шепчу я, пытаясь сообразить, с чем это таким я здесь столкнулся.

Штурман, по-прежнему, смотрит в одну точку. Не моргает. Отчего я уже начинаю сомневаться, а живой ли он вообще?

Я веду у него перед глазами зажигалкой. Сначала справа-налево, а затем, слева-направо. Медленно. Не спеша. Внимательно наблюдая за его реакцией.

Зрачки Ильи застывают в одном положении и, никак не реагируют на свет, а потом, резко, практически синхронно, расширяются до предела, заполняя почти всю радужку. Отчего возникает эффект глаза, полностью залитого чёрным цветом.

Запредельное зрелище, скажу я вам! Что-то уж совсем потустороннее, выходящее за рамки традиционной медицины.

Я отшатываюсь, невольно отведя зажигалку. В голове мелькают тревожные мысли:

«Что это? Синдром Арджил-Робертсона? При котором у зрачков нет реакции на свет, но есть реакция на движение стороннего объекта. Так называемый внешний раздражитель. Атрофия зрительного нерва, из-за поражения нейронных связей в мозге? Или, что-то другое?»

У меня нет ответов на эти вопросы! Но, в одном я полностью уверен – здесь мы столкнулись с нечто таким, с чем ещё никому и никогда не приходилось иметь дела!

«А ведь экипаж, – думаю я, стараясь выстроить логическую цепочку, которая никак не хочет выстраиваться, – всего лишь имел кратковременный контакт с атмосферой «Восточной». Да и то, станция находилась в стороне. В самолёт, да и в саму кабину, попало немного снега и льда. Разве только штурман и радист, когда помогали нам выбрасывать груз из люка, надышались чем-то, что находилось в воздухе на взлётной полосе. И уже, после этого контактировали с Батей, Тимофеем и Евгеном, и заразили уже их. Вот только, – я замираю, и снова смотрю на штурмана, – вся моя идея разом пошла по одному месту! Мы с ребятами гораздо дольше находились вне самолёта. Были на взлётной полосе. Дошли вот сюда, до борта, и, всё это время дышали снегом! Буквально жрали лёд, который забивался нам в глотку! И мы, тем не менее, здоровы! Чувствуем себя, как обычно, с поправкой на дикую усталость и обморожение, но, тогда, почему они такие, – я перевожу взгляд на Батю, – а мы, живее всех живых, а?!»

Это сводит меня с ума. Всё, что я знаю про вирусы, здесь не работает. Ничего не работает! Нет даже малейшей зацепки! Ответы могут быть только на «Восточной», куда ещё нужно суметь дойти.

Итак, проблемы нарастают, как снежный ком. Чем дальше, тем их становится больше. Чтобы окончательно не зарыться, нужно решать их по мере поступления, а не пытаться объять необъятное.

Сейчас, главное – это заставить экипаж прийти в себя, чего бы мне это не стоило!

– Кимчи, – говорю я корейцу, – подсоби мне! Подсвети!

Повар протискивается в кабину. Садится рядом со мной на корточки, и я отдаю ему зажигалку. А сам, закатав рукав куртки у Ильи, и повернув безвольную руку штурмана ладонью вверх, прижимаю подушечки указательного и среднего пальцев к внутренней стороне его запястья. Там отчётливо прощупывается лучевая артерия.

Засекаю время на своих часах, сосредоточившись на ударах пульса человека. Секунды тянутся медленно, как резина.

Считаю пульсацию ровно одну минуту, то и дело поглядывая на циферблат, внимательно следя за секундной стрелкой, чтобы получить точный результат. Отметив про себя, что пульс у Ильи очень частый, а дыхание поверхностное и прерывистое, как у больных тропической лихорадкой.

– Есть биение, – наконец, произношу я, не отрывая пальцев от запястья штурмана. – Пульс около ста двадцати ударов в минуту.

– Это, очень плохо? – спрашивает меня Зорин.

– Хорошего мало, – отвечаю я, поднимаясь в полный рост вместе с Кимчи, – но он, жив. Думаю, – я оборачиваюсь и окидываю взглядом остальных из экипажа Бати, – с ними будет та же картина.

– Сталкивался раньше с таким? – продолжает Зорин.

Его напор меня немного подбешивает, но я понимаю, почему он так себя ведёт. Отрабатывает приказ сверху.

– Точно с таким, нет, – я решаю вести с ним свою игру, – но это не похоже на шок, – говорю я вслух. – Больше напоминает...

Я не решаюсь произнести это вслух, чтобы не нервировать моих друзей раньше времени.

– Что напоминает? – настаивает Зорин.

– Пока у меня не будет всех данных, – режу я, – нет смысла говорить! Зачем бежать впереди поезда?

– И то, верно, – соглашается Зорин, хотя в его голосе слышится совершенно другое. – Есть идеи, что нам делать дальше?

Я задумываюсь. Прикидываю и так, и эдак.

«Ситуация и так вышла из-под контроля, а нам еще нужно придумать, как вернуться на станцию. При таком состоянии, как у экипажа сейчас, не может быть и речи, чтобы транспортировать людей на Восточную. Это просто невозможно сделать! Мы их тупо не дотащим».

Пока я решаю, как нам поступить дальше, внезапно, до моего слуха доносятся тихие слова штурмана, который, неожиданно, пришел в себя, и снова, как ни в чём не бывало, смотрит на нас обычным взглядом.

От слов Ильи Валёк вздрагивает, а остальные обращаются в слух, чтобы понять, что он нам сказал.

Я делаю знак рукой, чтобы Кимчи вышел из кабины, а сам наклоняюсь к лицу штурмана, и поворачиваюсь к нему ухом, чтобы услышать слова, которые заглушает постоянный вой ветра снаружи.

– Не смо...три... – шепчет мне Илья, – не… смотри!..

– Куда мне не смотреть? – переспрашиваю я.

– Не смотри... – продолжает Илья, только еще тише, – не смотри... им в глаза!..

Признаться честно, это вгоняет меня в ступор.

Похоже на бред сумасшедшего. Вот только, если проанализировать состояние экипажа, они не могли все разом сойти с ума! Такого просто не бывает!

– Что он тебе сказал? – спрашивает меня Зорин.

Я поворачиваю голову. Смотрю на ребят, а они смотрят на меня.

Полярники измотаны так, что они едва держаться на ногах. Их маски покрыты тонкой коркой льда, а в прорезях сверкают лихорадочные взгляды.

Они имеют право знать правду!

– Он мне сказал, – начинаю я, – не смотреть им в глаза.

– Кому?! – сразу же, испуганно выдыхает Валера.

– Не знаю, – я пожимаю плечами, – кому-то!

Ребята молчат, явно переваривая услышанное. Гнетущую тишину первым нарушает Кимчи:

– Может быть, что-то произошло при ударе самолета об лёд? Типа, сотрясения мозга?

– Оно, не так проявляется, – быстро отвечаю я, – чтобы были одинаковые симптомы сразу у всех. Такого не бывает! Из всего экипажа только бортинженер погиб мгновенно, а они выжили, но… – я распрямляюсь и пытаюсь подобрать нужное выражение, – как будто, не до конца. Будто их, что-то держит там, с другой стороны...

Я и сам не понимаю, зачем я это сказал ребятам. Захотел нагнать жути? А разве её и так мало? По-моему, больше, чем достаточно!

Но, нам нельзя расслабляться! Лучше перебдеть, чем недобдеть, и поэтому...

Я не успеваю довести свою мысль до конца, как раздается тяжкий хрип, похожий на разрыв трахеи с характерным шипением воздуха:

Хаааа...

Батя, вдруг, судорожно вздрагивает, как при ударе током, и, точно восстаёт из мёртвых.

– Чтоб тебя! – на этот раз не выдерживает Дед.

Остальные, тупо замирают, и только Валёк делает шаг назад, в сторону грузового отсека, чтобы, если что, дёрнуть туда первым.

– Никому не двигаться! – приказываю я, а сам подхожу к Бате.

Взгляд командира, быстро, как по команде извне, фокусируется на мне. И в его глазах я вижу такое, отчего у меня перехватывает дыхание. Проблеск осознания, вернувшегося с того света человека, смешанный с ужасом.

– Глеб!.. – хрипит он. – Глеб! – надрывается Батя, пытаясь привстать с кресла, хотя он ещё очень слаб. И я кладу ладонь ему на лоб, чтобы немного успокоить, отметив про себя, насколько он холодный. – Глеб! – продолжает Батя. – Оно… Оно всё ещё здесь! В воздухе! В стенах! Не дыши глубоко!..

Его голос срывается. Взгляд снова становится пустым, а тело обмякает.

Я замираю. У меня по спине пробегает ледяной озноб. Смотрю на трещины в разбитом остеклении кабины, откуда сюда, внутрь, как бы затекает снег, струясь тонкой струйкой. В этом воздухе, что-то есть. Что-то, чего мы пока не понимаем…

В кабине повисает мёртвая тишина, будто сама стихия застыла в ожидании, чего-то страшного.

И…

В этот момент Батя резко выпрямляется.

Движения у него резкие, механические, как у куклы, которую дёрнули за ниточки.

Его руки вздрагивают. Дрожащие пальцы сгибаются и разгибаются, в каком‑то рваном ритме. Взгляд, ещё секунду назад пустой, вдруг, фокусируется прямо на мне.

Батя смотрит так, будто он видит меня впервые. Или, вообще, видит не совсем меня…

Рядом, так же резко, как после интенсивной реанимации, оживает штурман. Его голова дёргается, как у болванчика.

Илья поднимается с пола и делает глубокий вдох. Слишком глубокий, с надрывом и клокотанием в горле. Вот так:

– Хааа!..

И штурман застывает, наклонив голову набок, словно прислушиваясь, к чему‑то за пределами слышимого.

Радист, также внезапно, как до него Батя и Илья, тоже вздрагивает всем телом. Мгновенно встаёт, вырастая за креслом КВС.

Вскидывает руки, будто отталкивая, что‑то перед собой, и замирает в этой позе, как бы заледенев.

Только его пальцы едва заметно подрагивают, а губы шевелятся, будто он, раз за разом, повторяет давно забытую команду.

Я, видя всё это, невольно, отступаю на шаг, чувствуя, как волосы у меня на голове встают дыбом.

Поведение людей. Их мимика. Движения. Всё это происходит слишком синхронно. Одномоментно. Не как пробуждение человека после шока, а как включение механизма.

Только Евгений продолжает сидеть в кресле, как мёртвый, видимо, из-за глубокой раны на голове, которую экипаж, прежде, чем впасть в это состояние, успел перевязать.

В этот момент, Батя, точно прочитав мои мысли, медленно поднимает руку и указывает пальцем прямо на меня, а затем говорит, хриплым, будто не своим голосом:

– Ты… – он делает паузу, будто тщательно подбирая слова. – Ты не должен был сюда приходить!

В кабине повисает тяжёлая, давящая тишина.

Зорин, Кимчи, Валёк и Дед замирают, не сводя глаз с внезапно ожившего экипажа.

Воздух будто сгущается. Дышать становится труднее. А я ловлю себя на мысли:

«А вернулись ли они на самом деле? Или это, нечто другое, теперь говорит за них?»

А дальше… Происходит новый поворот, который я никак не ожидал.

Батя, медленно, опускает руку. Его взгляд, словно проясняется.

Он моргает несколько раз, будто стряхивая наваждение, и озирается по сторонам, словно впервые осознав, где это он находится.

– Глеб… – вымученно произносит он, уже своим, пусть и очень усталым голосом. – Я... будто… Будто спал с открытыми глазами.

Штурман и радист тоже, одновременно, приходят в себя, словно выныривая из глубин некого забытья. Точнее, становятся прежними, – теми людьми, которых я знал.

Штурман трясёт головой и растирает лицо ладонями. Радист судорожно вздыхает и хватается за грудь, точно ему не хватает кислорода.

– Голова, кружится, – шепчет Илья, – и болит, будто меня ударило током и тут же отпустило.

– Что с нами было? – резко спрашивает меня Павел.

Я перевожу дух. Напряжение понемногу отпускает, но тревога никуда не исчезает. Я просто забиваю её вглубь своего нутра, чтобы выполнить работу, а не разводить разговоры на полчаса.

У нас, каждая минута на счету. Температура, судя по ощущениям, продолжает падать. Метель не утихает, и нам ещё предстоит обратный путь на станцию, где могло произойти всё, что угодно.

– Всё в порядке, – говорю я, хотя уверенности в этом у меня нет. – Главное, что вы в сознании. Вы просто были в шоке из-за сильного удара самолёта об лёд, – вру я, чтобы избежать расспросов и не потерять драгоценное время. – Нам нужно действовать быстро. Второй пилот ранен! Мне потребуется ваша помощь!

Тоже хитрый ход с моей стороны. Так я переключил внимание экипажа на приоритетную задачу и отвлёк их от размышлений о том, что с ними произошло.

Я, мысленно, до лучших времён, отметаю все странные моменты. Разберусь с ними позже. Сейчас же, для нас, важнее другое, а страх – плохой советчик, когда на кону стоит человеческая жизнь.

Подхожу к раненому пилоту и прикладываю пальцы к его сонной артерии.

– Пульс есть, – говорю громко, чтобы слышали все, включились в работу и вышли из ступора от того, что они здесь увидели с минуту назад. – Слабый, но ритмичный! Кимчи, подсвети мне! – ответа нет. – Кимчи?!

Я оборачиваюсь и вижу, что корейца нет в кабине. Я уже хочу выругаться, как, сквозь сгрудившихся в проходе ребят, протискивается Кимчи.

Кореец держит в руке небольшой фонарик.

– Держи, Док! – он протягивает его мне. – Знал, что пригодится!

– Ты что, – я усмехаюсь, – сбегал за ним на взлётную полосу?

Полярники, вместе с экипажем, тихо ржут, и это разряжает напряжённую обстановку в кабине Ил-14.

– Ага, слетал, как Мук-скороход! – парирует Кимчи. – Места надо знать! Он тут, среди оборудования, в ящике валялся. Хорошо, что вспомнил про него!

– С тобой, только в походы ходить!

Я беру фонарик, щёлкаю кнопкой, направляю луч на лицо пилота, и аккуратно приподнимаю сначала одно, а затем и другое веко, чтобы проверить, как будут реагировать на свет его зрачки.

Стараюсь скрыть волнение, чтобы не нервировать ребят. Нам только паники сейчас не хватало!

Ведь, если сейчас зрачки у второго пилота будут вести себя также, как ещё недавно у Бати, штурмана и радиста, то это означает только одно – нечто, захватившее их сознание – разумно. И оно адаптируется к ситуации – намеренно отпустив из-под своего контроля трёх человек, чтобы оставить себе четвёртого. Вот только, и это – вопрос на засыпку, для чего?..

Глава 10. Точка невозврата

Почему эта тварь так себя повела? Не знаю! Подумаю об этом потом!

А ещё, вы, наверное, это уже заметили, у всех у нас, весьма странная реакция на всё происходящее здесь и сейчас. Будь я психиатром, я бы сказал – нетипичное поведение для людей.

Излишняя веселость. Расслабленность. Даже бесшабашность. Будто мы, рискуя своей жизнью, находимся не в точке абсолютного холода, без возможности отсюда выбраться, а в грёбанном турпоходе! Хотя, вот, в кабине, прямо у наших ног, лежит тело бортмеханика! Нашего товарища, который был жив ещё час назад! А мы позволяем себе шутить, и даже не обращаем внимание на мертвеца, будто это происходит с нами каждый день.

Словно мозг включил некий защитный механизм, чтобы мы, раньше времени, не сошли с ума, да?

Я закидываю эту мысль в самый дальний закоулок своей памяти, чтобы извлечь её из него потом, когда для этого будет подходящее время.

А сейчас, возвращаемся к осмотру пилота.

Я приоткрыл веки Евгена очень медленно. Будто опасаясь, что из его глаз, прямо на меня, может выпрыгнуть…

Что может выпрыгнуть?

Что?.. Что?.. Хрен в пальто!

Я уже настолько проникся этим местом, что ожидаю от Антарктиды всё, что угодно. Даже абсолютно нереального. Тем более, после всего того, что с нами произошло, нужно быть готовым к самому худшему. Даже к такому, о чём ты даже не можешь подумать.

Поэтому, я заглянул в глаза второго пилота с максимальной осторожностью. Как если бы в них находилась ядовитая змея.

И…

Ничего!

Точнее, я не увидел в них ничего необычного, чтобы могло меня насторожить.

– Зрачки расширены, примерно на пять шесть-миллиметров, – громко озвучиваю я свои наблюдения, больше для себя, чем для полярников. – Реакция на свет есть, но, замедленная, – я, то приближаю, то удаляю фонарик, попеременно от правого и левого глаза Евгена, и продолжаю комментировать свои действия и наблюдения: – Так... Вот... Произвожу осмотр дальше, – я заглядываю в глаза человека. – Сначала его зрачки едва заметно сужаются, а потом, медленно возвращаются к исходному размеру. Это может указывать на черепно-мозговую травму средней степени тяжести, – заканчиваю я.

– Он придёт в себя? – спрашивает у меня Батя. – И, нехотя, добавляет: – Как и мы с ребятами?

«Что он имел ввиду? – думаю я. – Он, что-то помнит о том – изменённом состоянии, в котором он находился до того, как стал самим собой? Или же мне реально удалось убедить и полярников, и экипаж в том, что их поведение было вызвано шоком после удара об поверхность, а? Кто знает? И снова ни одного ответа на кучу вопросов! Буду исходить из того, что Батя реально, просто спросил, без всякой задней мысли».

– Должен, – отвечаю я, – вот только, когда это случится, я точно сказать не смогу. Слишком много неизвестных. Будем надеяться, что у него не произошло кровоизлияние в мозг, и не образовалась внутричерепная гематома, которая будет всё время давить на его лобные доли. Иначе, без оперативного вмешательства, это будет невозможно купировать.

– Ты говоришь о трепанации черепа? – продолжает Батя, и в его голосе я слышу плохо скрываемое волнение.

– Да, – киваю я, – чтобы откачать кровь и убрать излишнее давление на мозг. Но такое можно провернуть только в условиях стационара, а не на вусмерть вымороженной станции. Тем более, – я выдерживаю паузу, чтобы акцентировать на этом внимание полярников и пилотов, – я – не нейрохирург!

– А прогноз по нему можешь дать? – вворачивает Зорин.

И, по его интонации, я догадываюсь, что он проигрывает в уме все возможные варианты развития событий. Включая и такой, что, если, это будет мешать выполнению его задания, он, без колебаний, оставит Евгена здесь.

– Прогноз, – в моём голосе звенит сталь, – благоприятный! Ему только нужен покой и отдых, и тепло, и, как можно быстрее!

– Мы что, потащим его на себе на станцию? – с трудом выдавливает из себя Валёк.

– Угу, – я киваю, – другого выхода у нас просто нет. – А теперь…

В этот момент, меня, будто кто-то пихает под руку, и я смотрю на Евгена ещё раз. Словно некто мне сказал:

«Ты, что-то упустил!»

– Что... теперь?.. – удивленно спрашивает меня Батя. —Глеб?..

Слова повисают в воздухе, и я понимаю, что пауза затянулась.

Мне нужно, что-то срочно ему ответить!

– Сейчас! – быстро говорю я. – Минуточку!

Я решаю осмотреть глаза второго пилота ещё раз. Благодаря, (реальному или нет), голосу в голове, вспомнив о том, что в них, моё внимание привлекла одна очень странная деталь, которой я, списав это на своё утомление, сразу не придал значение, подумав, что это мог быть просто оптический обман.

Снова, демонстративно, свечу фонариком в глаза Евгена.

– С ним, что-то не так? – с нажимом в голосе произносит Зорин.

Он явно уловил подвох! А у него, прям звериный нюх на такие вещи!

– Да… нет, – отмахиваюсь я, – но лучше ещё раз убедиться, чтобы решить уже наверняка!

Не дожидаясь ответа, приступаю к новой проверке зрачков пилота, надеясь на то, что ранее, в сумраке, царящем в кабине, да ещё стоя под неудобным углом, мне это просто показалось.

Чувствуя, как все на меня смотрят, навожу на зрачки Евгена луч фонарика. Приглядываюсь к ним. Протираю не вовремя запотевшие очки. Фокусирую взгляд, стараясь даже не дышать, и…

«Чёрт! – ругаюсь я про себя. – Не показалось!».

То, что я увидел, реально, очень необычно. Если не сказать запредельно в своей чужеродности.

Смотрите сами. В центре каждого зрачка человека, в самой глубине глаза, мерцает крошечная тёмная точка, размером намного меньше булавочный головки.

Да, чёрное в чёрном и, тем не менее, эту точку, если к ней, как следует присмотреться и навести на зрачки прямой и яркий луч света, можно рассмотреть.

Видимо, из-за её отражающей способности. Или же, наоборот, из-за поглощающей, словно точка может впитывать в себя свет.

Хрен сейчас разберешь!

Микроскопическая впадина. Идеально круглая и, будто залитая антрацитом.

Она не исчезает при смене угла освещения. Не смещается при движении зрачка, а висит в нём, как посторонний объект, встроенный в саму структуру глаза.

Я задерживаю дыхание. Приближаю фонарик чуть ближе к зрачкам, и проверяю их ещё раз.

«Млять!»

То же самое. Точки остаются на месте, а зрачки человека реагируют с небольшой задержкой, словно, что-то мешает их естественному рефлексу.

«Так… – проносится у меня в голове. – Значит, если предположить самое худшее, то и у Евгена в мозгу, как и у Бати, Павла и Ильи, что-то есть. Типа, вируса безумия в начальной фазе? Если судить по тому, что сделал с собой тот полярник, который сжег себя заживо, убивший перед этим своего напарника? И это нечто, этой точкой, оставило метку, так сказать, промаркировало человека, по принципу: «свой-чужой». Но, из-за травмы головы пилота, оно, до сих пор, себя у него не проявило так же явно, как у КВС, штурмана и радиста. И эта штуковина сейчас спит. Ждёт своего часа, чтобы…»

На этом моменте я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове.

«Чтобы очнуться вместе с Евгеном! Оно действует, как хищник в засаде! Словно лев поджидает зебру, идущую на водопой! А если это так, то у меня и у других полярников тоже могут быть такие же метки! Точки. И, если их нет, то это означает только одно – инфицирование ещё не произошло, хотя мы и дышали одним воздухом! И сейчас им дышим. Или это... – я задумываюсь, – не находится в воздухе? Тогда, где? Вопрос на тысячу! И проверить, кто из нас заражён, а кто нет – невозможно! Не буду же я светить фонариком всем подряд? Как я это объясню своим друзьям?

Типа, я им скажу, что я думаю, мы все заражены, чем-то, что сейчас находится у нас в мозгу, меняет наше поведение и превращает в безумцев. Вот вы бы поверили в это, а? Я бы, без веских доказательств, нет! Тем более, я, пока, вообще не представляю, с чем я столкнулся. А хуже всего сейчас для нас это – поддаться всеобщей паранойе. Здесь, в замкнутом пространстве самолёта, а затем, станции, когда все мы будем подозревать друг друга, и перестанем доверять тому, с кем ты ещё вчера хлебал щи из общего котла. Это распространится, как яд. Отравит нас. И нам уже будет не до выживания, когда все мы должны работать в команде, как единый организм. Выхода нет. Говорить нельзя! И это, теперь, – моя собственная точка невозврата!»

Я чувствую, что я ухватился за конец нити, которая может вывести меня из этого лабиринта загадок. Остаётся только распутать клубок и выйти на исходную точку – в место, откуда всё и началось. На «Восточную»!