Текст книги "Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция (СИ)"

Автор книги: Ринат Таштабанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Вопросы. Одни вопросы. А ответов, – кот наплакал! Ещё бы знать, что произошло на станции!

Я, мысленно, пока есть время, отматываю события немного назад.

Выстраиваю логическую цепочку, чтобы вычленить суть из той скудной информации, которой я сейчас обладаю.

Итак, «Восточная», неожиданно, замолчала.

С момента последнего радиообмена прошли все разумные сроки по выходу станции в эфир.

Время поджимает. Очень скоро до ребят будет вообще невозможно долететь.

Если на станции произошла катастрофа. Даже, что-то очень плохое. Не могли же разом погибнуть сразу двадцать человек? Кто-то бы, да и остался в живых.

Припасов у них, на год вперёд.

Горючки, хоть залейся!

Если накрылись два основных дизель-генератора, есть ещё два запасных, которые всегда поддерживаются в рабочем состоянии. Запускай, не хочу.

Если и они вышли из строя, что практически невозможно, на «Восточной» предусмотрен резерв.

Можно запитать радиостанцию от небольшого генератора, который находится на буровой, чтобы приводить в движение и поднимать буровой снаряд.

Это, не считая, ещё одного генератора, который может обеспечить электричеством научный блок «Восточной». Там находится особо ценное оборудование, которое, ни в коем случае, нельзя обесточивать и замораживать.

Я там работал. Я это знаю!

А ещё есть один затык. Что-то, прям совсем странное. Как из «Антологии таинственных случаев» из журнала «Техника – молодёжи».

Смотрите сами…

Это было аккурат, когда я улетал со станции в свою крайнюю зимовку. Пару лет назад.

Тогда, на «Восточную», санно-гусеничным поездом, доставили уж очень необычный отсек в разобранном состоянии, похожий на космический аппарат для спуска на Луну.

Такой, «бублик» на стальных лапах, без окон, и с люком, как на подлодках. Его должны были смонтировать и установить зимовщики, которые заменили мою смену.

Для чего он понадобился на «Восточной», тогда, никто на «Молодёжной», и, тем более, на «Южной», толком не знал. Одни слухи и домыслы!

Только ребята, понизив голос до заговорщицкого шепота, и только с глазу на глаз, говорили, что этот «бублик» необходим для экспериментов по изучению, чего-то там, связанного с дальним космосом. Чего именно? А хрен его знает!

Думаю, об этом было точно известно только начальнику станции и малому кругу лиц. Вероятно, давших подписку о неразглашении государственной, а может быть и военной тайны!

А теперь, складываем то, что нам известно на данный момент.

Итак, на «Восточной» бурили скважину до реликтового озера «Восход».

Оно находится под четырёхкилометровой толщей льда, и было изолировано от внешней среды миллионы лет.

Задача – взять оттуда пробы воды и изучить состав ледяных кернов. Это позволило бы проследить климатические процессы в истории Земли.

Также нужно было провести микробиологические исследования льда, взятого с разных глубин, включая и воду из «Восхода».

Учёные надеялись найти там древнейшие микроорганизмы и бактерии, которые способны жить в экстремальных условиях. При пониженных температурах и давлении в сотни атмосфер. А также хотели выявить механизмы их адаптации и этапы эволюции.

Это уже по моей части.

На станции установили новый и непонятный «лунный» блок, связанный, как я думаю, с нашей космической программой. Может быть, с разрабатываемым в СССР первым в мире пилотируемым полётом на Марс.

Сейчас, как раз, у нас в этом плане идёт безумная гонка с американцами. После того, как они высадились на Луну, мы хотели утереть им нос. И отправка на «красную планету» космонавтов с обитаемым модулем для приземления на равнине Утопия – лучшая возможность это сделать.

Связь с «Восточной» пропала неожиданно. Резко. Внезапно. Как отрезало.

Без сигнала SOS. Без запроса о помощи и сообщений об аварии или болезни зимовщиков.

Для меня это означало только одно – ребята сами отключили радиостанцию. Вот только, для чего? Или, правильнее сказать, почему?

С нами на борту находится странный человек с Большой земли.

Явно не полярник.

По виду и выправке – не гражданский.

Какую организацию он может представлять, я, даже не догадываюсь, но точно, не связанную с наукой.

Я раскручиваю свою память, как плёнку в кинопроекторе, только в обратную сторону.

Вспоминаю дальше, складывая разрозненные знания, как картинку в калейдоскопе.

После того, как стало ясно, что связаться со станцией не получается, начальник «Южной», после длительных консультаций с Москвой, и получив с Большой земли «добро», решил отправить на «Восточную» Ил-14.

Типа, организовать разведывательно-спасательную экспедицию, поймав «окно» между падением и кратковременным повышением температуры до минус шестидесяти, которого пришлось ждать больше недели.

Дальше метеорологи прогнозировали только стабильное понижение, да ещё, шквалистые ветра со снежными бурями.

Откладывать полет стало больше нельзя.

Решили, если не удастся приземлиться, то облететь станцию. Посмотреть сверху, что с ней.

Произвести фото– и киносъёмку, которую, тоже возложили на меня. На этот случай, у меня за пазухой, как раз греется «Зенит-ЕТ».

Запасной вариант, – сброс груза с припасами и оборудованием зимовщикам, и разворот на обратный курс.

На всё про всё, у нас останется не более десяти – пятнадцати минут. Если мы не уложимся в это время, то у нас просто не останется горючки, чтобы долететь до базовой станции.

И вот, мы здесь. На подлёте к «Восточной».

Я, исподволь, продолжаю наблюдать за Зориным, сделав вид, что я смотрю в иллюминатор Ил-14.

В темноте ночи раскалённые выхлопные коллекторы левого движка светятся темно-малиновым цветом.

В этот момент, самолёт ускоряется, как пришпоренная лошадь.

Движки резко прибавляют оборотов, и из выхлопных патрубков выбрасывается огонь. Такие, короткие пульсирующие вспышки с нарастающим гулом.

Завораживающее зрелище, скажу я вам!

Судя по заметному ускорению борта, пилоты быстро перевели РУД – рычаг управления двигателями в положение больших оборотов. Так сказать, поддали газу. Подача топлива возросла, и часть недогоревшей горючки, воспламенилась уже на выходе из патрубков.

Я уже хочу отойти от иллюминатора, как, внезапно, моё внимание привлекает то, что находится за ним.

Вздрагиваю от неожиданности.

На секунду мне показалось, что там, внизу, в этой гуталиновой черноте, я увидел лёд.

Бесконечные ледовые поля, по которым пробежали синие всполохи. Будто одновременно вспыхнули тысячи искр.

И меня, от этого, разом окатило расплавленным холодом, как бы бредово это ни звучало.

Этот холод прожигает меня до костей. Пробивает, как ударом электрического тока. С головы до пят.

Резко. Молниеносно. До зубовного скрежета.

Вот так – бух!

За секунду.

Было и прошло.

И, подо мной, снова, только одна тьма. А я, будто увидев мираж, всё ещё пялюсь в иллюминатор, пытаясь понять, что же это такое я там увидел.

Оборачиваюсь.

Вижу, как Кимчи подходит к Зорину, и тоже протягивает ему крышку от термоса с «будильником», чтобы тот немного взбодрился.

Но Зорин, грубо останавливает его взмахом руки, как бы говоря повару: «Нет!».

Что же, этот человек, отказавшись, так сказать, испить с нами из одной чаши, окончательно отделил нас от себя. Похерил свой шанс влиться в группу полярников.

Но мне, всё это, как-то по бую! Впереди у нас сложная работа. Нет времени, чтобы ещё думать и об этом! А Антарктида… Она сама всё расставит по своим местам. Уж, поверьте мне!

В этот момент я слышу, как наш штурман – Илья Светлов, говорит Бате через окошко в перегородке. Прямо из своего отсека, который находится слева за кабиной пилотов.

– Внимание! Выходим на точку! До визуального контакта со станцией примерно, десять минут!

«Началось!» – думаю я, и пробираюсь поближе к кабине.

Сажусь на сиденье, со стороны коморки штурмана, чтобы слышать всё, что происходит в радиорубке. Тем более, что она находится от меня, практически, на расстоянии вытянутой руки.

Зорин делает вид, что ему всё равно, а сам тоже внимательно слушает переговоры Бати с остальными членами экипажа.

Рядом со мной, на второе сиденье, плюхается Кимчи. Он прячет термос за отворотом Каэшки и, хитро мне подмигнув, тихо говорит:

– Ну, что, Док, понеслась душа в рай?

– Угу, – киваю, а сам обращаюсь в слух.

В этот момент, Батя, чуть повернувшись, глухо, своим хриплым голосом, бросает нам из-за плеча:

– Эй! На борту! Внимание! Ветер усиливается! У нас началось обледенение! Противооблидинительная система не справляется! Я меняю эшелон! Будет сильно трясти!

Я поворачиваю голову. Смотрю на Валеру и Деда.

Судя по их напряженным лицам, они приготовились к худшему.

Ещё никто и никогда не летал на «Восточную» при таких погодных условиях, и такой температуре за бортом. Как поведёт себя Ил-14 за минус шестьдесят – предсказать невозможно.

Так, что, мы, будем первыми!

Самолёт заметно потряхивает. Фюзеляж наклоняется, и мы явно идём на снижение.

Я перевожу взгляд на Зорина, а он смотрит на меня.

Его восковое лицо ничего не выражает.

Скала!

Он только положил правую руку на дипломат, чтобы он не слетел с сиденья, и придерживает его, ритмично постукивая пальцем по его крышке, точно выбивает морзянку.

Я ловлю себя на мысли, что мне хорошо знаком такой взгляд.

Так смотрели десантники, когда я находился в Ан-12 на пути в Кабул.

Спокойно, хладнокровно. Уперев приклады автоматов в пол, и направив стволы АКМ-эмов вверх, с полным осознанием того, что их там ждёт, и готовностью выполнить боевую задачу.

Зуб даю! Зорин тоже был там! Интересно, в каком звании, и, в каких войсках? Общевойсковая разведка? Спецназ ГРУ? Уж точно не «паркетчик» при штабе.

В этот момент, Зорин, точно прочитав мои мысли, и, прожигая меня взглядом, практически беззвучно, что-то произносит. И мне, с трудом, но всё же удаётся прочитать эти слова по его губам:

«Нас… ждёт… лёд!..»

«Бинго! – думаю я. – Попал в точку! Уверен, он явно, что-то знает! Намного больше, чем сказали нам!»

– Павел! – это Батя бросает уже бортрадисту, и это отвлекает меня от мыслей. – Есть связь со станцией?

– Нет!

– Продолжай вызывать!

– Принял!

Павел глубоко вздыхает. Поправляет на шее ларингофон*.

(*Разновидность микрофона, который преобразует механические колебания кожи в области гортани (возникающие при разговоре) в электрический аудиосигнал. Что позволяет чётко передавать речь даже при сильном внешнем шуме).

Тот плотно прижимается к коже чуть ниже кадыка. Радист нажимает кнопку передачи на шнуре, который закреплён липучкой на рукаве его куртки, и начинает:

– «Восточная»! «Восточная»! Я – борт 41707! Расчётное время подхода – 05:15! Высота две тысячи пятьсот метров! Курс двести шестьдесят. Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!

Его голос, усиленный и, слегка искажённый, отчётливо прозвучал в кабине самолёта, так, что даже наш штурман Илья, сидящий напротив радиста, невольно на него покосился.

– Павел, ты опять ларингофон криво надел? Я тебя, даже сквозь наушники, как по громкой слышу! – взрывается Батя, чуть повернув голову.

– Да? – Павел машинально поправляет датчик. – А, чёрт!.. Опять сполз. Сейчас поправлю!

Он сдвигает ларингофон обратно на гортань. Прижимает его поплотнее и повторяет свой вызов.

– «Восточная»! «Восточная»! Я – борт 41707! Расчётное время подхода – 05:15! Высота две тысячи пятьсот метров! Курс двести шестьдесят. Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!

Его голос звучит тише, но, достаточно слышно для того, чтобы я, сидя в паре метров от Павла, мог всё услышать, впрочем, как и Зорин и Кимчи.

– Ну?! – не выдерживает Батя.

– Ничего! – кричит ему Павел.

– Продолжай их вызывать! Идём на снижение! Потом доложи на базу, что у нас продолжается сильное обледенение! Быстро теряем высоту!

– Принял! – выкрикивает Павел, и громко продолжает, уже не обращая внимания на вновь съехавший с места датчик ларингофона.

– «Восточная»! «Восточная»! Я – борт 41707! Расчётное время подхода – 05:15! Приём!

Самолёт уже не дрожит. Он, будто стонет, вместе с металлом, который, того гляди, треснет, и начнётся разгерметизация!

Движки надсадно воют, работая на пределе своих возможностей.

Под нами сплошная ледяная пустыня. В конце апреля начинается полярная ночь. Если мы сейчас грохнемся, то нас уже не найдут, разве только организуют поисковую экспедицию уже в сентябре, когда этот мир очистится от тьмы, но нам-то будет уже всё равно.

Я гоню эти мысли прочь и только слышу, как радист снова и снова повторяет, как мантру:

– «Восточная»! «Восточная»! Я – борт 41707! Приём!

Но ответа нет. Радиоэфир хранит могильную тишину, будто снаружи остались лишь одни мертвецы…

Глава 2. Бросок в преисподнюю

– «Восточная»! «Восточная»! Я – борт 41707! Приём! – надрывается Павел.

Голос у него хриплый, будто вести рашпилем по металлу.

– Ааа!.. Чёрт!..

Радист снова поправляет ларингофон на шее. Тот, после очередной сильной тряски, видимо, опять, сполз чуть вбок.

Павел вздыхает. Отстегивает ларингофон и, вместо него, берёт ручной микрофон, закреплённый на кронштейне рядом с пультом радиста с кнопками переключения режимов управления.

– Внимание! Внимание! – говорит он микрофон, нажав на тангенту. Проверка связи! Раз! Два! Три!

– Слышу тебя отлично! – кидает ему Батя. – Что с ларингофоном?

– Ремешок ослабел. Датчик болтается! – поясняет ему Павел, не отпуская тангенту. – Он половину слов глотает, а половину в эфир не отдаёт. Пока буду работать на микрофоне!

– Лады! – кивает ему Батя. – Продолжай!

– Мы находимся на высоте две тысячи триста метров! Идём на снижение! Приём! – повторяет радист.

Я, будто сам нахожусь в кабине рядом с пилотами. Сижу между ними на переносном «табурете», вместо бортмеханика, и пропускаю через себя весь этот разговор.

Чтобы ещё лучше слышать и видеть, что происходит в кабине пилотов, штурманской и радиорубке, я нагибаюсь вперёд и опираюсь руками на колени.

Самолёт заметно подрагивает.

Его пробивает, такая мелкая и противная вибрация, как от работы бормашины дантиста. И у меня, от этого, сразу начинают ныть зубы.

Я вижу, как Павел колдует над радиостанцией.

Он пробегает пальцами в перчатках по регуляторам массивного корпуса Р 805 «РСБ 5» – коротковолнового радиопередатчика.

Рядом мерцают тусклые зелёные огоньки индикаторов блоков остального оборудования, напичканного в коморку радиста так плотно, что, как говорится: «там карандаш некуда просунуть». А на самой приборной панели, практически, застыв на месте, едва подрагивает стрелка вольтметра.

И это – хорошо.

Питание держит норму, несмотря на перепады напряжения в бортовой сети из-за перегрузки генераторов.

Замечаю, что радист, ещё раз проверил положение тумблеров радиопередатчика. Так, на всякий случай. Убедился, что он выбрал КВ-диапазон, и бросил взгляд на указатель выпускной антенны.

Этот – почти 150-метровый тросик со свинцовой «грушей» на конце, вытянут из-под фюзеляжа самолёта, и болтается вслед за нами, как маркитанская лодка. Если на нём тоже нарастёт лёд, то связь может накрыться медным тазом. А это – хреново.

Лёд уже блестит на остеклении кабины, а наросты вдоль кромки крыла, если посмотреть в иллюминатор, видны даже с моего места.

– Батя, глухо! – кидает Павел командиру. – С «Восточной» ни ответа, ни сигнала! Как будто там, вообще никого не осталось!

– Понял! Продолжай их вызывать! И сообщи на «Южную», что радиомаяк на станции не работает! Видимость на нуле! Идём на «Восточную» по координатам и ищем её визуально!

– Принял! – отвечает радист, и я слышу, как он, снова нажав на тангенту микрофона, и переключив станцию в режим передачи, настойчиво вызывает базовую станцию:

– «Южная»! Я – борт 41707! Приём!

Голос Павла звучит ровно, но в его интонации я уловил нарастающее напряжение, которое он попытался скрыть.

– «Южная»! Я – борт 41707! Приём!

Секунды тянутся, как вечность.

Павел переключает режим на приём, и прислушивается к шипению, доносящемуся из его наушников.

Наконец, сквозь шум помех и треск радиоэфира пробивается спокойный и, чуть отстранённый голос, который мне удаётся услышать из динамиков:

– Борт 41707! Это – «Южная»! Докладывайте! Приём!

Павел глубоко вдыхает, и начинает быстро говорить в микрофон:

– «Южная!» Докладываю! На высоте две тысячи пятьсот метров у нас началось интенсивное обледенение. Противообледенительная система не справляется! Температура за бортом минус шестьдесят два градуса ниже нуля, и продолжает падать!

В кабине повисает мёртвая тишина, которую нарушает только надсадный гул движков. Наконец, базовая станция отвечает:

– Борт 41707! Понял вас! Подтвердите своё дальнейшее решение! Приём!

– Передай! – приказывает Батя радисту: – Меняем эшелон! Снижаемся до тысячи пятисот! Сильное обледенение! Скорость падает! Самолёт плохо слушается руля! Продолжаем поиск «Восточной»! Пытаемся установить с ней связь!

Павел кивает. Проверяет уровень модуляции на радиопередатчике. Удостоверившись, что стрелка находится в зелёной зоне, он отвечает базовой станции:

– Бортом сложно управлять! Пытаемся выйти из зоны обледенения. Приняли решение снизиться до тысячи пятисот метров! Продолжаем попытки установить связь с «Восточной»! Ответа, по-прежнему, нет!

– Борт 41707! Вас понял! Продолжайте доклад! Приём! – отвечает «Южная».

В этот момент, самолёт резко встряхивает. Так, что я едва не слетаю со своего места, а по корпусу пробегает сильная вибрация, с каким-то животным стоном.

Радист же продолжает:

– Снижаемся! Наблюдаем нарастание льда на крыльях и фюзеляже. Сильная тряска! Возрастает! Возможна потеря управляемости. Скорость – двести восемьдесят! Курс – двести шестьдесят!

– Борт 41707! Приняли! – подхватывает «Южная». – Снижение до тысячи пятисот! Обледенение критическое. Связи с «Восточной» нет. Подтвердите запас топлива и ваши планы? Приём!

Павел выглядывает из своей коморки и смотрит на Батю. Тот, не отрывая взгляда от приборов, и, вцепившись, в пытающий вырваться у него из рук штурвал, коротко ему бросает:

– Топлива до точки возврата хватит, примерно, ещё на двадцать пять – тридцать минут поиска. Если мы за это время не найдём станцию, то ляжем на обратный курс! Штурман, координаты!

Илья, за отсеком которого я и сижу, быстро сообщает Павлу координаты. И я понимаю, что Батя приказал это сделать на всякий случай. Если мы разобьёмся, то, на «Южной», хотя бы примерно будут знать, где нас искать.

– Что, Док, – тихо спрашивает у меня Кимчи, – плохи наши дела, да? Может быть ещё чайком подзаправимся, чтобы повеселей стало?

Глаза у корейца улыбаются, хотя, всем нам, совсем не до веселья. Повар пытается шутить, но костяшки сжатых в кулак пальцев у него побелели.

– На «Восточной» чаи гонять будем! – резко отвечаю я. – Не боись! И, не из такого дерьма выруливали! Проврёмся! – а сам, в это время, пересекаюсь взглядами с Зориным.

Он сидит, как статуя, чуть прикрыв глаза, будто всё это его не касается, но сам, очень внимательно слушает разговор, не переставая барабанить пальцами по крышке дипломата.

Раз… два… три…

Пауза.

Снова.

Раз… два… три…

Пауза.

Ритм ровный. Механический. Будто он, кому-то, отбивает некое сообщение.

Явно волнуется! И в его броне есть брешь!

Раз… два… три…

Пауза.

Раз… два… три…

Пауза.

Сука! Это меня уже порядком подбешивает!

Я смотрю вглубь грузового отсека.

Дед сидит, как ни в чём не бывало. Даже мне улыбается, хотя это и смотрится немного наигранно, а вот Валёк… Парень выглядит неважно!

Весь бледный, как сама смерть. Глаза стеклянные. Он вжался в кресло, и смотрит, куда-то, сквозь меня, жадно ловя каждое слово радиста.

А Павел всё не унимается:

– «Южная!» До точки возврата двадцать пять – тридцать минут лёта. Снизились до тысячи пятисот метров. Идём по приборам. Продолжаем визуальный поиск «Восточной». Наши координаты: 78 градусов 48 минут южной широты и 106 градусов 75 минут восточной долготы. Это, примерно, в десяти километрах к северо‑западу от станции.

– Борт 41707, – отвечает «Южная», – ваши координаты зафиксированы. Удачи! Конец связи! Следующий сеанс по вашему усмотрению!

Павел выдыхает. Утирает лоб рукавом куртки и на ткани остаётся тёмный след от пота. Он трёт шею, будто она затекла, и продолжает:

– «Восточная»! «Восточная»! Я – борт 41707! Вы меня слышите? Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!

Тишина. Только помехи и гул двигателей Ил-14, работающих на пределе.

В этот момент, Батя, не поднимая головы, приказывает Павлу:

– Проверь резервную линию! Может быть на УКВ проскочит сигнал?

Радист кивает.

Быстро переключает тумблер на Р 860 «Перо» – командной УКВ-радиостанции.

Крутит ручки настройки и проверяет выбранный диапазон, быстро водя глазами по шкале.

Через пару секунд Павел снова берёт микрофон:

– «Восточная»! «Восточная»! Я – борт 41707! Работаю на УКВ! Приём!

И снова ничего!

– Батя, и тут тишина! – докладывает радист. – Возвращаюсь на КВ!

– Лады!

– «Восточная»! Я – борт 41707! Приём! «Восточная»! Я – борт 41707! Приём!

Снова и снова повторяет радист, пока уже окончательно не срывает голос.

Он кашляет в кулак, и откладывает микрофон.

Снимает с рук видавшие виды кожаные перчатки. Сжимает и разжимает пальцы, и я замечаю, как сильно они у него дрожат.

Радист бросает взгляд на приборную панель, и я делаю это вместе с ним.

Все индикаторы горят ровным светом, но я-то знаю, что, при такой температуре за бортом, любой из блоков радиопередатчика может отказать на раз, два.

Видимо, общее волнение передалось и Павлу. Поэтому, на всякий случай, он протягивает руку к аварийной радиостанции с автономным питанием, и проверяет, что тумблер стоит в положении «Готов».

Если мы потерпим авиакатастрофу, то она станет нашим автоматическим маяком, непрерывно передающим сигнал бедствия.

Павел, вопросительно смотрит на Батю.

Тот, явно почувствовал его взгляд, но не поворачивает головы.

Он крепко держит штурвал в виде Г-образной колонки и пристально всматривается сквозь лобовое остекление в чёрную пелену полярной ночи.

Командир понимает, что, от его решения, зависит наша жизнь, а ещё, возможно, жизни ещё двадцати человек на станции.

Представляю, что сейчас происходит у него в голове.

Наконец, Батя негромко нам говорит:

– Ну, что, парни, – его голос звучит твёрдо и уверенно. – Теперь остались только мы и этот самолёт. Вытянем!

– Летим дальше! – шепчу я Кимчи. – Тут, без вариантов! Нам нужно, хотя бы, пролететь над станцией и произвести разведку, а то, всё это было зря!

– Главное, – кореец мне улыбается, – мимо «Восточной» не промахнуться! А то, ищи иголку в стоге сена, и нас с ней заодно!

– Найдём! – я поворачиваюсь, и хлопаю Кимчи рукой по плечу. – Батя своё дело знает!

Кореец мне ничего не отвечает, только откидывается на спинку сиденья. Закрывает глаза и, как мне кажется, начинает, что-то беззвучно шептать. Что-то очень похожее на молитву.

Самолёт кренится. Снижается, пробиваясь сквозь ледяную мглу.

Где-то впереди должна находится станция «Восточная» – последняя обитель людей в этой ледяной пустыне.

***

– Илья, – хрипло спрашивает Батя, не отрывая взгляда от высотомера, – сколько ещё примерно осталось до станции?

Штурман быстро сверяется с картой и навигационными приборами. Отвечает командиру. Его голос звучит практически без эмоций:

– По пеленгу радиокомпаса и координатам, мы в пяти километрах к северо‑западу от «Восточной». Если держать курс двести шестьдесят, через минуту мы должны выйти на визуальный контакт со станцией. Но, видимость… сами знаете, какая!

Я поворачиваю голову и смотрю в иллюминатор. За стеклом только тьма и снежная круговерть. Будто самолёт летит в пространстве, залитом чернилами с серыми росчерками.

– Подтверждаю, – вклинивается второй пилот, – Евген. – Высота по альтиметру – тысяча триста метров. Скорость – двести пятьдесят километров в час. Курс – двести шестьдесят. Продолжаем снижение!

– Экипаж, внимание! – говорит Батя, и продолжает уже громче, чтобы Дед и Валёк услышали его в грузовом отсеке: – Мы вышли в район «Восточной»! Связи с ней нет! Видимость, минимальная. Работаем по запасному плану. Ищем станцию. После её обнаружения, летаем кругами на безопасной высоте. Тимофей! (это – наш бортмеханик) Проверь резервные батареи! Включи посадочные фары на короткий импульс. Посмотрим, что там находится внизу. Штурман, ещё раз уточни координаты по счислению и радиокомпасу!

– Остаток заряда резервных батарей, – отвечает бортмеханик, сидя на «табурете» чуть позади Бати и Евгена, благо размеры кабины Ил-14 позволяют это сделать, – восемьдесят пять процентов. Фары готовы. Температура масла на пределе. Двигатели работают с перегрузкой!

– Ничего! Он выдюжит! – тихо отвечает Батя и управляет самолётом, будто у него в руках бьётся живое существо. – Не в первой! Работаем!

– По счислению, мы уже в четырёх километрах от расчётной точки! – быстро говорит Илья. – Радиокомпас ловит, какой-то слабый сигнал. Возможно, это – остатки импульса от станции, но связи всё ещё нет!

– Снижаемся и ищем! – настаивает Батя. – Обратной дороги для нас нет!

После этих слов, в кабине, да и в грузовом отсеке, повисает звенящая, почти мёртвая тишина. Её нарушает, какой-то надрывный, будто они находятся на последнем издыхании, гул двигателей.

Так проходит минуты три – четыре, которые показались мне вечностью.

– Командир! – Евген крутит головой по сторонам. – Я, пока, ничего не вижу! Луна скрылась за облаками. Под нами сплошная позёмка. Фары дали отблеск, но, что это было – непонятно! Может быть, надув от ветра. А может быть, и крыша блока станции!

Батя чуть поворачивает голову. Несколько секунд смотрит в боковое остекление кабины. Затем, снова переводит взгляд вперёд, и отдаёт приказы:

– Илья! Всё время докладывай удаление и курс! Тимофей! Продолжай контролировать температуру двигателей. Евгений! Переходи на навигационные огни! Фары выключи! Пока, они нам мешают.

Я сижу, и всё это слушаю. Пропускаю сквозь себя, будто я сам нахожусь за штурвалом самолёта или прокладываю курс.

У меня, невольно, сжимаются кулаки, и я, прильнув к иллюминатору, всматриваюсь во мрак, стараясь первым увидеть станцию.

– Удаление меньше километра! – тараторит Илья. – Снизились до пятисот метров! Высота продолжает уменьшаться. Ветер – двадцать метров в секунду. Порывы до двадцати пяти. Направление – боковой слева. Курс корректирую. Влево на пять градусов!

– Принял! – отвечает Батя.

Он отклоняет штурвал влево вместе с капитальной левой педалью управления самолётом, куда свободно поместилась его нога в унте.

Ил-14 поворачивает нос в заданном направлении. Так проходит секунд тридцать и…

Евгений, едва не кричит:

– Вижу впереди слабый отблеск! Возможно, это – лёд на полосе. Подтверждаю! Впереди, что-то светлое! Вытянутое. Длиной, метров в восемьсот. Но огней нет совсем. Либо они не горят. Либо их не видно из-за метели!

Батя быстро бросает взгляд на второго пилота:

– Примем зеркалку за ориентир! Тимофей! Обороты на семьдесят пять процентов. Евгений! Закрылки полностью убираем! Шасси не выпускаем! Кружим с постоянным снижением и уменьшением радиуса, пока точно не поймём, что там внизу.

Бортмеханик сразу же отвечает:

– Обороты снизил. Давление в гидросистеме в норме. Температура масла не повышается. Двигатели, пока, держат заданный режим.

Илья тоже не отстаёт:

– Фиксирую координаты первого круга! 78 градусов и 28 минут южной широты и 106 градусов и 48 минут восточной долготы! Высота – сто пятьдесят метров! Скорость двести десять. Курс двести семьдесят. Затем, левый разворот.

Батя отвечает ему спокойным и уверенным голосом:

– Сокращаем радиус. Илья, снос?

– Снос влево десять градусов! – мгновенно отвечает штурман. – Удаление от ориентира – пятьсот метров. Полоса видна слабо. Только по контрасту снега и надувов.

В этот момент, из-за облаков, выныривает луна, и она, точно пялится на нас ликом мертвеца, сквозь разрыв в сплошной пелене мрачных небес.

Едва это произошло, как Евгений сразу же взрывается:

– Внимание! Полоса по курсу! Тёмные прямоугольники! Возможно, – блоки станции. В центре, что-то яркое. Может быть поймали отражение от металла строений, но это – точно не огни «Восточной»!

– Вижу! – говорит Батя, – Ориентируемся по отблескам. Павел, – приказывает Батя, – ещё раз вызови станцию! На всех диапазонах! По очереди! И, держи передачу подольше. Секунд пять. Вдруг, пеленг поймает хоть слабый сигнал.

Радист снова берёт микрофон:

– «Восточная»! «Восточная»! Я – борт 41707! Мы находимся рядом с вами! Повторяю! Мы находимся рядом с вами! Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы! Приём!

Тишина. Только эхо помех в наушниках радиста.

– Батя, – Павел оборачивается к командиру, – может быть, они не могут ответить? Что-то случилось с оборудованием? Или…

– Или с людьми… – заканчивает за него негромко командир. – Продолжай вызывать!

В этот момент, самолёт резко встряхивает.

Ил-14 мгновенно проваливается вниз на пару десятков метров.

Фюзеляж стонет, как живое существо, а двигатели издают странный, надсадный вой.

– Теряем скорость! – кричит Батя. – Евгений, работай двигателями! Держим! Держим его! Павел, вызывай!

Павел судорожно нажимает на тангенту:

– «Восточная»! «Восточная»! Мы рядом с вами! Если вы нас слышите, подайте любой сигнал! Любой! Ракетницей! Фонарём! Что угодно! Приём!

В этот момент я, до боли в черепе прижавшись к иллюминатору лбом, замечаю внизу слабое мерцание. Будто, кто-то чиркнул спичкой во тьме. И меня снова накрывает расплавленным холодом, как тогда, когда я наблюдал за двигателем.

– Батя! – кричу я. – Внизу, что-то есть! Там был свет!

– Где? – спрашивает у меня командир.

– Слева по борту! Тридцать градусов!

Батя резко поворачивает штурвал. Самолёт кренится, и мы снижаемся ещё ниже.

– Есть! – восклицает Евгений. – Вышли!

Я вижу, как внизу, из снежной пелены и тёмно-серой хмари, точно из-за горизонта, хотя это и обман зрения, проступают очертания строений «Восточной».

Они надвигаются на нас, как мираж, будто с моих глаз сдёрнули невидимую пелену.

Замечаю знакомые мне контуры буровой, лаборатории и жилых блоков.

Отсюда они кажутся кукольными домиками, постепенно увеличиваясь в размерах

И рядом со мной, словно возникнув прямо из воздуха, оказывается Зорин.

Он тоже смотрит в иллюминатор, держа в левой руке свой чертов дипломат!

«Что же у него там такое? – думаю я. – Золото, бриллианты?»

– Павел! – приказывает Бати радисту, отвлекает меня от раздумий, – сообщи на «Южную». Мы обнаружили станцию! Снижаемся для разведки. Будем летать кругами над «Восточной» на высоте до ста метров и ниже. Затем, попытаемся сесть!

Радист быстро передаёт сообщение командира.