Текст книги "Поцелуй злодея (ЛП)"

Автор книги: Рина Кент

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

Глава 24

Гарет

ТИХАЯ ЯРОСТЬ: Как дела с твоим парнем?

СЛИШКОМ КРАСИВ ДЛЯ ЭТОГО ДЕРЬМА: Он не МОЙ парень. Иногда он мне все еще не нравится, но, видимо, только тогда, когда мы долго не занимаемся сексом, потому что для того, чтобы я сломался, нужно, чтобы меня трахнули до изнеможения.

ТИХАЯ ЯРОСТЬ: ПХАХАХАХП мы прошли долгий путь от «меня никогда не трахнут» до «меня нужно трахнуть до изнеможения».

СЛИШКОМ КРАСИВ ДЛЯ ЭТОГО ДЕРЬМА: Не нарывайся, чувак.

ТИХАЯ ЯРОСТЬ: Хей, я просто рад, что ты получаешь от этого удовольствие чувак.

СЛИШКОМ КРАСИВ ДЛЯ ЭТОГО ДЕРЬМА: А ты нет? Я про удовольствие, если что.

ТИХАЯ ЯРОСТЬ: У меня никогда такой возможности не будет.

Я уставился на сообщение от Вона с ухмылкой. А, да, Тихая ярость это Ви.

Как тесен этот чертов мир.

Я понял это вскоре после того, как мы взяли Моку к себе около месяца назад – или Кейден ее взял, но это мелочи. Маленький демон спит только на мне, и я ему все равно нравлюсь больше, чем он. Если верить интернету, он тот самый запасной хозяин.

В общем, Ви как бы выдал себя, когда упомянул, что он много лет был в отношениях с девушкой, думал, что счастлив с ней и даже надеялся однажды сделать ей предложение, но потом она изменила ему с этим парнем, и с тех пор он одержим.

Парнем, не девушкой. Он даже думал перевестись в другой университет в «совершенно другой стране», которую, по-видимому, избегал из-за этого парня – Юлиана, ага, – даже несмотря на то, что в процессе он отдалился от своих друзей. Что-то вроде того, как он ненавидит этого парня до глубины души, но все равно его к нему тянет.

Как и в моем случае.

С момента нашего первого разговора мы ежедневно переписываемся и проверяем, как друг у друга обстоят дела с пробуждением нашей ориентации, что в итоге переросло в дружбу. Мне нравится, что мы оба проходим через одно и то же дерьмо, и я предпочитаю прятаться под маской анонимности, чтобы иметь возможность свободно общаться – и уверен, он тоже.

Я также часто общаюсь с ним в реальности, в основном, чтобы предупредить его. Из небольшого расследования, которое я провел о Юлиане, понятно, что он в некотором роде настоящий псих, которого следует посадить за решетку. Но кто я такой, чтобы судить?

ТИХАЯ ЯРОСТЬ: Думаешь, ты надолго с ним останешься?

СЛИШКОМ КРАСИВ ДЛЯ ЭТОГО ДЕРЬМА: Не знаю. Но я точно убью его, если он вздумает меня бросить.

ТИХАЯ ЯРОСТЬ: Ты влюбился в него, да?

Я смотрю на его сообщение, и в груди снова появляется эта дерьмовая боль.

СЛИШКОМ КРАСИВ ДЛЯ ЭТОГО ДЕРЬМА: Нет. Я не испытываю к нему чувств.

ТИХАЯ ЯРОСТЬ: Брат, я говорю тебе это, потому что забочусь о тебе и испытываю странное чувство товарищество, думаю, как и ты. Нормальные люди не думают о том, чтобы убить своих партнеров по сексу, если боятся, что те их бросят. Если только они не психопаты-нарциссы, что тогда в твоем случае может быть нормально. Не осуждаю. Но за последние несколько недель ты сказал, что получаешь удовольствие даже тогда, когда вы не занимаетесь сексом, а больше всего тебе нравится его забота после секса, верно? Так что, возможно, тебе нужно еще раз обдумать свои слова про «я не испытываю чувств».

– Мистер Карсон, – слишком знакомый, глубокий, спокойный голос вырывает меня из размышлений. – Надеюсь, то, что вы читаете в своем телефоне, важнее вашего образования. Если вам больше не интересна эта лекция, можете уходить. Мы не хотели бы больше тратить ваше время

Его глаза темные и полны гнева. Даже мрачные.

Я сжимаю пальцы на телефоне и отвечаю ему взглядом.

С тех пор как я, очевидно, выиграл суд, он стал настоящей свиньей. Стороне присяжных он и слова плохого не сказал, а мне? Что ж, я получил только критику.

– Мистер Карсон, ваша защита была в лучшем случае поверхностной, и вы совершенно не поняли всей серьезности дела. Проблема не только в ваших юридических аргументах, но и в человеческом факторе и сочувствии, которое вы должны были проявить к жертве. Вы выглядели хладнокровным, равнодушным и угрожающим, особенно во время перекрестного допроса.

– Вы не проявили аккуратности и осторожности к жертве и держали в руках кувалду, когда необходим был скальпель⁶. Ваша тактика была жестокой, пренебрежительной и отдавала высокомерием, как будто с нюансами этого дела можно было справиться с помощью агрессии или соблазнив членов жюри своим интеллектом и обаянием. Но в делах об изнасиловании, особенно такого уровня сложности, речь не идет о том, чтобы проявить свою силу или потешить самолюбие. Речь идет о понимании травмы жертвы, ее страха и их долгосрочного воздействия на ее жизнь. Вы совершенно упустили это из виду.

– Если вы не можете понять что-то настолько фундаментальное, то как же вы собираетесь бороться за правду, не подавляя ее своим самомнением? Я ожидал от вас большего, Карсон. Я не просто разочарован – я не впечатлен.

Излишне говорить, что с тех пор я кипел от злости. Вот почему я в первую очередь полез в телефон – чтобы забыть об этом мудаке.

А он действительно им был. Даже Зара и остальные члены команды стороны обвинения сказали мне, что я не так плохо выступил. Я знаю, что на самом деле выступил более чем неплохо и не заслужил того, чтобы меня унижали перед всеми студентами.

Я не заслуживал, чтобы мне сказали: «Я не просто разочарован – я не впечатлен».

Поэтому, я беру свою тетрадь и встаю.

Глаза Кейдена следят за моими движениями, оставаясь неподвижными, как замерзшее озеро.

– Куда по-вашему вы собрались?

– Ухожу, как вы и посоветовали.

– Прекратите эту детскую истерику и сядьте.

– Нет. Лекция все равно мне не интересна.

– Карсон. Я сказал. Сядьте, – его голос гремит на всю аудиторию.

Это первый раз в моей жизни, когда я ухожу посреди лекции, но к черту это, серьезно. Он вел себя как ублюдок с самого начала этого дела. Что бы я ни сказал или ни сделал, он только критиковал и унижал меня. Может, раньше я бы и смирился с этим, но теперь, когда я по-настоящему ненавижу его неодобрение, оно причиняет еще большую боль в этой гребаной части моей груди.

– Я жду вас в своем кабинете после пары, Карсон, – говорит он, когда я уже стою у двери.

Я наклоняю голову в его сторону.

– Нет, спасибо.

Его глаза задерживаются на мне, странное напряжение клубится под серым цветом, приглушая его, пока он не становится почти мертвым, как зарождающаяся буря.

– Придете, если не хотите завалить уголовное право.

Я? Завалить гребаный предмет?

Он хочет умереть. Он явно хочет умереть.

Весь класс впадает в шок, потому что какого черта лучшему ученику заваливать основной предмет?

Мои губы подрагивают, я сжимаю их и ухожу.

Направляясь в библиотеку, я убеждаю себя, что он не сможет меня завалить, учитывая мои оценки, а иначе я обращусь к другому преподавателю. Я сорву его гребаную карьеру в деканате, если он даже приблизится к моему среднему баллу. Я здесь лучший студент, а декан – дедушкин друг, который будет в ярости, если узнает об этом инциденте.

И все же я не могу оставаться спокойным.

Я понимаю, что кусаю кожу вокруг ногтей, и ругаюсь под нос, когда опускаю руку и упираюсь головой в ладонь, уставившись в расплывчатые строчки случайно взятой книги по конституционному праву.

Ярость застилает мне глаза, но, несмотря на это, я могу распознать скрытое за ней чувство. Боль?

Черт, неужели мне больно от его обращения?

Больно, потому что он сказал, что разочарован во мне?

Больно, потому что он угрожал моему безупречному среднему баллу только для того, чтобы заставить меня почувствовать себя ничтожеством?

Больно, потому что я не спал всю ночь, доводя до совершенства свою заключительную речь, только для того, чтобы он просто растоптал ее.

В моей голове полно колких мыслей, но, честно говоря, я заметил, что они возникают у меня только тогда, когда он обращается со мной как с дерьмом.

Или когда я ревную.

За последний месяц, с тех пор, как он впервые обнял меня перед сном и назвал по имени, я думал, что все изменилось.

Мы больше не встречаемся только для того, чтобы он выебал мне мозги. Он ходит со мной на стрельбище. У меня в особняке есть свое собственное, но обычно я предпочитаю посещать общественное, чтобы избегать внезапно пришедших друзей. Однако в последнее время я все больше времени провожу в клубе, и он быстро стал моим любимым местом.

В основном потому, что я обучаю Кейдена стрельбе. Оказывается, ему это очень интересно – и, что раздражает, у него хорошо получается. На самом деле, он очень быстро учится.

Клуб достаточно закрытый, чтобы никто и глазом не моргнул о нашем существовании. Они просто принимают нас за случайных посетителей.

Мы также начали играть в шахматы, и, честно говоря, теперь это мое самое любимое занятие. Мы оба чертовски упрямы, и он никогда не давал мне выиграть. Ни разу. И я полон решимости это изменить.

Мне нравится, как он бросает мне вызов, держит меня в напряжении и усмиряет демонов в пустоте.

И конечно же, Мока постоянно опрокидывает наши фигуры во время матчей. Кейден ругает ее, а я тут же подхватываю ее и прячу от него подальше. Что? Она милый, невинный ребенок. Ладно, ладно, может, она и правда испортила диван, и, конечно, я немного ее балую, заказывая ей всякие штуки… я отвлекся от темы.

Кейден даже разрешает мне разговаривать с его мамами, когда он общается с ними по FaceTime. Они не глупы и понимают, что происходит. Рейчел сказала:

– Ты еще молодой и тебе нужно как следует все обдумать, прежде чем принять решение, милый, – что на самом деле сбивает с толку, но неважно.

В общем, мы хорошо проводили время.

Вместе смотрели хоккей. Я никогда не был фанатом хоккея, но смотреть его глазами Кейдена, зная, что он когда-то играл – а значит нес насилие и настоящий хаос – мне это начинает нравиться. Кейден, конечно же, заметил это и сказал, что когда-нибудь сводит меня на игру.

Не знаю, когда наступит этот день, но я уже слишком привык – и слишком пристрастился – к тому, что он замечает во мне все.

И я имею в виду все.

Будь то мое плохое настроение, стресс от мысли, что папе на меня плевать, потому что теперь у него есть Килл, или когда мне нужно очистить свой разум.

В такие моменты он связывает меня и трахает до тех пор, пока я не выдохнусь и не смогу думать.

Думаю, вначале я так сильно сопротивлялся, потому что считал, что всегда должен контролировать ситуацию, поэтому подчинение кому-то другому вызывало у меня панику. Мне не нравится чувствовать себя уязвимым, но с ним? Мне это нравится.

Мне нравится, как он доминирует надо мной, что я могу отдать контроль ему, и он зажжет мой мир. Он останавливает мой мозг от излишних размышлений и заставляет меня чувствовать себя сильным в своей покорности.

В некотором смысле, мне просто нравится… расслабляться, когда я с ним. Мне не нужно ни о чем беспокоиться, потому что он все сделает за меня.

Сейчас я спокойнее принимаю свою ориентацию и даже расстраиваюсь, когда мы не занимаемся сексом… больше двух дней.

Это мой предел, не осуждайте.

Думаю, мой член мстит мне за все те разы, когда я заставлял его заниматься скучным сексом.

Кейден решает эту проблему, доводя меня до умоляющего состояния. Ему нравится держать меня на грани, а мне нравится, когда он заставляет меня стоять на четвереньках, не оставляя мне выхода.

Такова наша динамика. Обычные люди не назвали бы это здоровыми отношениями, но нас это устраивает.

По крайней мере, в спальне. Или когда мы только вдвоем.

А в кампусе? Он равнодушен. Я понимаю, что это необходимость, но он не должен быть таким придурком. Как раньше.

Или всякий раз, когда мы работаем над судебным делом.

– Привет, красавчик, – шепчет мне на ухо тихий голос.

Я поднимаю взгляд и вижу, что Морган придвинула свой стул поближе, а ее подавляющий цветочный парфюм практически пронзает меня насквозь.

Пара еще даже не закончилась – я смотрю на часы, чтобы убедиться в этом. Я не хочу его видеть, но я также не хочу давать этому ублюдку повод осуществить свою последнюю угрозу.

– Прогуливаешь? – спрашиваю я.

– Проспала. Упс, – она мягко смеется. – Решила, что лучше вообще не идти, чем напороться на немилость профессора Локвуда. Ты же знаешь, как он помешан на пунктуальности.

– Скорее, на пунктуальной боли в заднице, – бормочу я себе под нос.

– Что?

– Ничего.

– А что ты здесь делаешь? – спрашивает она, кладя свою руку на мою и наклоняется ближе, чтобы прошептать: – Не то, чтобы я жаловалась. Я действительно скучаю по тебе и твоему большому члену.

– Прекрати, – я отдергиваю свою руку.

Могу поклясться, что когда-то ее прикосновения вызывали у меня какие-то чувства – не спрашивайте, какие. А сейчас? Любое прикосновение вызывает у меня отвращение.

За одним вопиющим исключением.

– Но почему? – она надувает губы, делая их карикатурно большими.

– Не заинтересован, Морган.

– А если я приведу подругу?

Я поднимаю бровь.

– И кого же?

– А кого ты хочешь?

– Хм. Как насчет Зары?

– Только не ее. Она играет за другую команду.

– О? И кто тебе это сказал?

– Я не так доверчива, как кажется. Она много раз намекала и один раз даже сама это предложила.

– Значит, ты тоже в курсе, что она в тебя влюблена? И продолжаешь давать ей поводы?

Ее глаза расширяются, встречаясь с моими.

– Как ты… Не важно. Я не давала ей поводов.

Я хватаю ее за руку, усиливая хватку настолько, что она замирает.

– Но ты дала. Потому что ты чертов паразит. Зара в десять раз умнее тебя и вообще не в твоей лиге, но тебе нравится, что она тебя превозносит. Она прикрывает тебя, помогает с домашними заданиями, а ты в ответ подаешь ей неоднозначные сигналы и невинные поцелуи, удерживая ее на крючке, – мой голос понижается, когда я встряхиваю ее. – Либо ты даешь ей понять, что используешь ее, чтобы она могла двигаться дальше, либо это сделаю я. И поверь мне, Морган, если это сделаю я, то сделаю это очень некрасиво.

Я отпускаю ее, не обращая внимания на слезы, наворачивающиеся на ее глаза, и встаю.

К черту все это.

Почему я так волнуюсь из-за Зары? Понятия не имею.

Может, потому что ненавижу манипуляции и гребаную ложь.

Глава 25

Гарет

Я стою перед кабинетом Кейдена, гул студентов и отдаленная болтовня, доносящаяся из коридора, превращаются в глухой шум под стук в моей голове. Белая тихая комната, которую я так люблю, заляпана серыми пятнами, и я хочу, чтобы они исчезли.

Мои пальцы судорожно сжимаются, не желая стучать. Я не могу избавиться от мысли, что вот-вот войду в то, что не смогу контролировать.

Это то, что мне всегда нравилось и не нравилось в Кейдене. Мысль о том, что он может лишить меня контроля и дать мне что-то взамен.

Но сейчас я склоняюсь к тому, что мне это не нравится – в данном случае он может использовать свою власть надо мной, чтобы причинить мне боль.

В коридоре полно людей, но такое чувство, что я здесь один, застрявший в этом моменте, разрывающийся между тем, чтобы уйти или сделать шаг вперед, во что бы это ни превратилось.

Наконец, я стучу.

– Входите, – его голос, хоть и приглушенный, все еще глубокий и пронзительный, и от него у меня мурашки бегут по коже.

Когда мы только начинали эти нестандартные отношения, я надеялся, что перестану быть таким чувствительным к нему, но сейчас мне становится не лучше, а хуже.

Я открываю дверь и вхожу внутрь, изображая беззаботность.

– Вы хотели меня видеть, профессор?

В кабинете Кейдена холоднее, чем следовало бы, строгий минималистский декор придает ему резкости и безличности. На его столе аккуратно, даже слишком, разложены бумаги, гладкая ручка идеально лежит на краю. Мягкий свет настольной лампы отбрасывает длинные тени на лицо Кейдена. Кажется, он заполняет все пространство своим присутствием, каждый сантиметр комнаты – продолжение его контроля.

– Закрой дверь, – говорит он не поднимая глаз от бумаги.

– Вам не следует этого делать, профессор.

– Закрой дверь и запри ее, Карсон.

Ненавижу эту чертову фамилию. Он называет меня так только тогда, когда ведет себя как придурок.

– Я донесу на вас за сексуальное домогательство, – говорю я, чтобы просто позлить его.

Он поднимает бровь и наконец-то смотрит на меня.

– Думаешь мне не все равно?

Конечно все равно. Вздохнув, я захлопываю дверь и защелкиваю замок, превращая посторонние звуки в бормотание.

Он встает и указывает на стол.

– Подойди сюда.

– Зачем?

– Прекрати задавать вопросы и подойди.

Я издаю раздраженный звук и подхожу к нему. Вдыхаю только его запах, он такой теплый, но замкнутый. Я не могу его разобрать.

– И что теперь?

– Перегнись через стол.

– Ты, наверное, с ума сошел. Мы в кампусе.

– Я сказал. Перегнись, Карсон.

Мое тело послушно выполняет его приказы. Но если он назовет меня Карсоном еще раз…

– И что? – усмехаюсь я. – Отшлепаешь меня или что-то в этом роде?

Я слышу звук расстегивающейся пряжки и оглядываюсь назад: он расстегивает свой ремень.

Ах, черт меня побери.

Он уже ранее это пробовал, и я несколько дней не мог нормально сидеть. А еще кончал как сумасшедший.

Раздается первый шлепок, и я прижимаюсь к столу, вцепившись в его края до побелевших костяшек пальцев. Даже несмотря на то, что он бьет меня поверх штанов, я чувствую удары на своей коже, и мой член набухает. Быстро.

В этом нет ничего удивительного. Очевидно, я мазохист, как называет меня Ви – или его версия с Reddit.

– Тебе следует следить за своими словами, – шлепок. – Ты не можешь говорить все, что тебе вздумается, — шлепок. – В следующий раз, когда я говорю тебе сесть. Ты, — шлепок. – Садишься, — шлепок. – Блять, — шлепок. – На место.

Я стону. Боль настолько сильная, что мне кажется, мой член вот-вот взорвется, чувство удовольствия захлестывает меня, несмотря на все мои попытки оставаться невозмутимым. Я прижимаюсь пахом к столу, пытаясь добиться хоть какого-то трения.

– Тихо, – он засовывает мне в рот два пальца, заставляя поперхнуться. – Если только ты не хочешь, чтобы кто-то пришел и увидел, как тебя наказывают за то, что ты был гребаным сопляком.

Он снова шлепает меня, и я издаю стон, впиваясь зубами в его пальцы, пока глубоко заглатываю их.

– Но, с другой стороны, ты маленькая шлюшка, так что тебе это может понравиться, – он бросает ремень на стол и тянется ко мне, его рука касается моего налившегося члена, прежде чем он расстегивает мои джинсы. – Ты уже твердый только из-за обычного ремня. Ну и беспорядок.

Он приспускает мои джинсы и боксеры, а затем шлепает меня по заднице по горящим рубцам. Я хватаюсь за его пальцы, в глазах мутнеет, и я понимаю, что в них собираются слезы.

– Даже если тебе это понравится, зрителей у нас никогда не будет, – он мнет кожу, и я издаю сдавленный звук. – Никто этого не увидит. Никто, кроме меня. Ты только мой.

Он вытаскивает пальцы из моего рта.

– Скажи это.

Я молчу, не двигаясь, и он поворачивает меня так, что моя спина оказывается на столе. Моя задница горит, встречаясь с прохладной поверхностью, но это меня волнует меньше всего, потому что его глаза расширяются, когда он видит мое лицо.

Очевидно, я, блять, плачу. Да, иногда я плачу во время его наказаний, потому что мне нравится удовольствие, смешанное с болью.

Но на этот раз есть кое-что еще.

И, конечно же, он это замечает.

К черту мою жизнь.

– В чем дело? – он протягивает руку, и я отворачиваю голову в сторону, смотря на уродливый торшер.

Он натягивает обратно мои штаны, прикрывая мою все еще бушующую эрекцию, потому что мой член отказывается читать обстановку.

Его большая ладонь обхватывает мой затылок, поглаживая кожу, пока он говорит низким тоном:

– Если тебе не нравится, что я прикасаюсь к тебе в кампусе, я не буду этого делать.

– Дело не в этом, – отвечаю я, не смотря на него. – Ублюдок. Мудак. Боже, как же я тебя ненавижу.

– Не говори так.

– Ублюдок. Мудак.

– Нет, часть, где ты меня ненавидишь. Не говори так. Мне это не нравится.

Я смотрю на него затуманенным взглядом.

– Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Он хватает меня за подбородок, наклоняясь так, что его лицо оказывается на расстоянии вздоха от моего.

– Я сказал. Прекрати. Хватит истерить.

Мои губы дрожат, и я пытаюсь отстраниться, но он удерживает меня на месте. Его поведение кажется всепоглощающем, как будто я не смог бы убежать от него, даже если бы попытался.

– В чем, черт возьми, сегодня твоя проблема, Карсон?

– В чем, черт возьми, твоя проблема? – я бью его головой впервые за несколько месяцев. – И прекрати уже называть меня по гребаной фамилии.

Он слегка вздрагивает, дотрагиваясь до своего лба. Хорошо. Надеюсь, его череп треснул, и какое-то время ему будет больно.

– Я бы перестал, если бы ты не вел себя как сопляк с того момента, как вошел в аудиторию. Флиртовал со студентами стороны присяжных, переписывался и улыбался Бог знает кому, бросал вызов моему авторитету.

– Это потому что ты унизил меня. – я хватаю его за воротник рубашки. – Ты вел себя как скотина с самого начала этого дела, когда я знал, что выступил на пределе своих возможностей. Да, это была не самая идеальная речь, но я пытался выложиться по максимуму, надеясь на твое одобрение, которого в итоге не получил! Ты только используешь меня, прямо как он! Все вы гребанные ублюдки!

Его пальцы сжимаются вокруг моей челюсти.

– Кто он, Гарет?

Мое сердце падает в пятки.

Ну, по крайней мере он называет меня по имени, даже если его голос звучит ниже, чем когда-либо.

– Неважно, – я пытаюсь встать, но он толкает меня снова на стол, нависая надо мной.

– Скажи мне, и уже я решу, важно это или нет.

– Черт. Можно я сначала сяду?

Он позволяет мне сесть, затем встает между моих ног, его рука все еще лежит на моей челюсти, не позволяя мне смотреть куда-либо, кроме как на него.

– Я жду, – говорит он, когда я молчу, его взгляд становится более напряженным, чем гребаная ядерная бомба. Боже.

Я делаю глубокий вдох.

– У меня был учитель, который приходил к нам домой, мистер Лоран. Он учил нас с Киллианом французскому. Мне тогда было около десяти, и я уже начал понимать, что мы с братом отличаемся от других детей. Но Киллиану все равно удавалось нравиться всем учителям, а я всегда оставался один, чувствуя себя подавленным другими. Лоран вел себя иначе. Он всегда хвалил меня перед родителями и говорил, что я умнее и ярче Килла. Это был первый раз, когда учитель так поступил, и я стал зависим от этого чувства.

Другая рука Кейдена опускается на мою талию, слегка сжимая ее.

– Он… приставал к тебе?

– Не совсем? Я так не думаю.

– Черт, Гарет. Он изнасиловал тебя?

– Нет. Но он использовал меня, – я фыркаю со смеху. – Видимо, сестру мистера Лорана забрала нью-йоркская русская мафия в счет его долга, а поскольку я связан с ними по материнской линии, он взял меня к себе домой, сказав, что это нужно для урока, а потом запер в подвале. Этот чертов слабак плакал, когда делал это, говорил, что не хотел, но это моя вина, что я родился в такой гнилой семье

– И что случилось потом? – его голос мягкий, такой нежный, и сейчас он держит мою щеку в своей ладони, а я прислоняюсь к ней, потому что, видимо, мне очень нравится, когда он показывает мне эту сторону.

– Это длилось недолго, может быть, день. Он позвонил моей тете и сказал, что отпустит меня, если они отпустят его сестру и забудут про его долг. Моя тетя вроде как разнесла его дом, – я усмехаюсь. – Они с ее мужем пришли с армией и расстреляли его. Она пыталась заслонить меня, но я видел его труп. Его голову разнесло на несколько частей, а кишки валялись на полу. Но больше всего меня заворожили его мертвые глаза, и я захотел увидеть больше. Больше мертвых людей. Особенно если они, черт возьми, лгали мне или использовали меня. Я хотел, чтобы они все были мертвы.

– С тех пор я не доверяю учителям и людям в целом. Это усугубило мои и без того серьезные проблемы с доверием, – я крепче сжимаю стол, чтобы не дотронуться до него. – Вот почему я никогда не сближался ни с кем так, как как с тобой.

– Потому что ты мне доверяешь?

– Может быть. Не знаю. Но когда ты…

– Когда я что? Поговори со мной.

Я проглатываю комок, застрявший в моем пересохшем горле. Не знаю, почему у него всегда получается заземлять меня и вытягивать из меня слова.

– Когда ты говоришь, что я разочаровал тебя из-за какого-то бессмысленного дела, это причиняет боль. Когда ты зовешь меня по фамилии, как будто мы незнакомцы, это причиняет боль. Я не знал, что мне может быть больно, но, видимо, это так.

– Прости, малыш, – он вытирает мне глаза. – Больше этого не повторится. Я обещаю.

– Я не хочу, чтобы ты относился ко мне будто я особенный, но не говори, черт возьми, такие вещи, как то, что ты во мне разочарован.

– Для тебя это так важно? Чтобы я не был в тебе разочарован?

– Да. Поэтому больше так не делай.

– Не буду.

– Если ты это сделаешь, я тебя убью.

Он смеется.

– Мой самый большой страх.

– Лучше бы так и было, – я улыбаюсь и он целует меня в уголок губ.

В ямочки, как я догадываюсь.

И у меня снова сжимается грудь. Черт, я больше не думаю, что это болезнь.

Его рука скользит вниз, к моей эрекции.

– Ты хочешь продолжить наказание?

– М-м-м. Вы угрожаете мне хорошим времяпрепровождением, профессор?

Он смеется, прижимаясь своими губами к моим, слизывая с них слезы, как бы целуя меня сквозь них, пока я вздрагиваю и стону.

Затем он наказывает меня, заставляя кончить на его член и используя мою сперму в качестве смазки для дрочки – это чертовски сексуально. Потом он душит меня своим членом и кончает мне в горло.

Я в бреду, когда он снова собирает меня воедино. Моя одежда. Мои волосы. Мои джинсы. Но он не скрывает засосов, которые оставил на моих ключицах, желая, чтобы весь мир знал, что я занят.

Я тоже оставил несколько своих отметин, чтобы все, кто влюблен в него, сошли с ума, пытаясь вычислить дикого партнера профессора Локвуда.

В последнее время мне так и хочется крикнуть: «Это я, сучки!».

На днях я выложил в свой Инстаграм фотографию, на которой я оттягиваю воротник в сторону, чтобы показать несколько засосов, которые он оставил, с подписью: «Мой любимый маленький грязный секрет».

Все не могли оставить меня в покое своими догадками, от новой ли девушки эти засосы, но я просто улыбнулся и забыл про них. В любом случае, это не для них. А для меня и для него, если он следит за моими социальными сетями.

Пока Кейден оставляет поцелуй на моем лбу, я могу думать только о боли в моей груди – или о ее отсутствии.

Ви был прав.

На меня снисходит леденящее душу прозрение: я, похоже, испытываю глубокие, тревожные чувства к своему профессору.