Текст книги "Сладкий яд (ЛП)"
Автор книги: Рина Кент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)
Глава 4
Джуд
В конце неофициального летнего сезона я… опустошен.
Просто еще одна вспышка насилия.
Еще один луч света.
Но потом все заканчивается.
И я возвращаюсь к исходной точке.
Без насилия. С этими чертовыми побуждениями, которые все еще текут по моим венам вместе с кровью.
Проникая под каждый напряженный мускул, каждый шрам, татуировку и богом забытые воспоминания.
Горячая вода в душе обжигает, но никак не помогает избавиться от адреналина, все еще бурлящего в моих венах. Мышцы ноют так, будто я оставил на льду все силы, что у меня были.
Но это не так.
Эту ярость невозможно сдержать. Она нерушима.
Никакое насилие в хоккее не сможет вырвать меня из ее когтей.
Я выключаю воду и, откинув волосы назад, захожу в раздевалку, где в воздухе витает густой запах пота, скотча и победы. Здесь шумно: парни толкаются, смеются и обсуждают игру.
– Отличный удар, Каллахан, – Райдер хлопает меня по спине, когда я прохожу мимо. Он широко улыбается, а в его глазах все еще горит азарт после игры. – Я думал, ты снесешь Хантеру голову.
– Надо было. Но уже в следующий раз, – я стягиваю со скамьи полотенце и разминаю плечи, не думая о том, что все видят кучу шрамов на моей спине, частично скрытые татуировками.
Половина парней здесь знает причину их появления, а другая – не осмелится спросить.
– Чертов дикарь, – бормочет Дрейтон, наш вратарь, качая головой и завязывая шнурки на своих классических туфлях. – Играешь так, будто у тебя личная вендетта против самого льда.
– Лед первый это начал, – я лезу в свой шкафчик.
Несколько парней усмехаются. Другие обсуждают неудачную передачу. Несмотря на то, что сейчас лето, хоккейные команды элитных университетов, такие как «Гадюки», не берут перерывы. Мы часто тренируемся под руководством нашего капитана – будь то катание на льду, товарищеские матчи или тренировки в зале.
Тренеры формально в этом не участвуют – за исключением тренеров по физической подготовке и силовых на некоторых разминках, – но на самом деле все благодаря программе, разработанной нашим капитаном Кейном.
Сейчас он стоит, прислонившись к шкафчикам, уже полностью одетый, и копается в своем телефоне.
В отличие от меня, он не любит показывать свои шрамы. Не то чтобы мне это нравилось, но это своего рода вызов системе, чтобы все видели, каким монстром на самом деле был мой отец.
Но я не лучше. Одного поля ягоды и все такое.
– Девенпорт, – зову я Кейна по фамилии, и он поднимает голову. Выражение его лица спокойное и такое приветливое, что можно подумать, будто он ангел. – Нам нужно поговорить.
– О твоей безответственной игре? – он приподнимает бровь. – Тогда, конечно.
Я делаю паузу, доставая дезодорант.
– Меня всего дважды удалили с поля.
– Один раз – уже перебор.
– Я все равно был лучшим игроком.
– Нет, я, – Престон поднимает руку, и я замечаю его краем глаза. Он сидит на скамейке, полотенце низко свисает с его бедер, одна лодыжка лежит на колене, как будто он хозяин этой чертовой раздевалки.
Он делает паузу, потирая запястье, и на его лице появляется привычная ухмылка.
– Отличная игра, Каллахан, но мы все знаем, что я любимец публики. Несмотря на то, что это была тренировочная игра, уже вышла куча статей, – он разводит руками, словно раскрывая заголовок. – Армстронг, самый непобедимый левый нападающий в лиге, снова в ударе, даже в межсезонье.
Я поднимаю бровь.
– Заплатил репортеру?
– Не завидуй, здоровяк. А теперь о важном, как тебе мои волосы?
– Как у сбитого на дороге животного в дождливый день.
– Вижу, ты все еще завидуешь, – он приглаживает свои уложенные светлые волосы. – Не слушайте эту чушь, у меня первоклассные гены.
– И все же эти первоклассные гены отдали шайбу парню, который выглядит как дорожный конус, – напоминаю я ему просто назло.
Прес, Кейн и я выросли вместе, но Прес, пожалуй, мне ближе. Кейн всегда был в каком-то смысле сдержанным, никогда не заходил слишком далеко, прекрасно умел сохранять спокойствие в стрессовых ситуациях, а затем возвращаться в привычную колею. У него есть тот тип контроля, которого нам с Пресом не хватает.
Так что мы неизбежно сблизились. В каком-то смысле болезнь Преса перекликается с моей, а его тьма отражает мою собственную.
Мы – токсичный дуэт, который все ненавидят.
Престон невозмутимо цокает языком.
– Это была такая стратегия, Каллахан. Дай этим сосункам подумать, что у них есть шанс, прежде чем выдернешь весь чертов ковер у них из-под коньков.
– «Выбьешь почву у них из-под ног», а не это преступление против языка, которое ты только что совершил.
– Я хотел добавить свою изюминку.
Я бросаю в него моток скотча, попадая прямо в грудь.
– Нет, ты просто не знаешь фразеологизмов.
– Знаю, – он ловит скотч, прежде чем тот падает на пол, затем встает и смотрит на меня с насмешливой улыбкой, от которой на его щеках появляются ямочки. – Это ты скучный придурок, в тупой башке которого нет ни капли креативности.
– Я тебе зубы выбью.
– Ох, ох, ох, это что, угроза?
– Продолжишь меня раздражать и узнаешь, Армстронг.
– О боже, – он в притворном недоумении прикладывает руку к груди. – У тебя хватит наглости ударить меня по моему прекрасному личику?
– А в этом помещении разве есть что-то прекрасное?
– Пф-ф. Ты снова мне завидуешь, мелочная сучка? Однажды ты по достоинству оценишь мои гены.
– Сомневаюсь.
– Все вы так говорите, пока не понимаете, что не можете без меня жить. Ох, какой ужас. Ты только представь, что меня не будет в твоей жизни.
Я делаю паузу и постукиваю указательным пальцем по губе, притворяясь, что размышляю.
– Хм, она будет очень спокойной.
– Ну вот и зачем ты врешь? – он собирается ударить меня, но Кейн вмешивается со своим обычным раздраженным вздохом, который издает, когда мы с Пресом ссоримся или начинаем драться без всякой причины.
На самом деле причина есть – это агрессия. То, с чем Кейн может справиться, а мы – нет.
– Если вы закончили, как цыплята, выяснять отношения, то одевайся уже, Джуд. У меня нет времени на твои заскоки.
Кейн уходит первым, а я в рекордно короткие сроки натягиваю спортивные штаны и футболку и следую за ним в тренерскую по коридору арены – гордости и радости Грейстоунского Университета и, честно говоря, всего города Грейстоун-Ридж.
Мы родились и выросли здесь, – в этом богатом пристанище, где многовековые традиции сочетаются с современными технологиями.
Место, где старые деньги не исчезают, а приумножаются и напоминают всем, кто построил этот город.
Я вижу, как Кейн, прислонившись к столу, смотрит в телефон, склонив голову и прищурившись.
Не знаю, кто или что привлекло его внимание, но это не сулит для него ничего хорошего. Хотя он спокоен и собран, как и все мы он родился с демонами внутри.
– Простите, что опоздал! – Престон врывается в кабинет вслед за мной. – На самом деле мне не жаль, но все равно. Я уже здесь. Не за что, сучки.
– Это тебя не касается, – ворчу я, закрывая дверь, которую он оставил нараспашку открытой.
– Ерунда. Все меня касается, – он ухмыляется, подходит к Кейну и хлопает его по плечу. – Какой у нас план? И не будь занудой.
Кейн некоторое время не обращает на нас внимания, продолжая смотреть в телефон.
Несмотря на то, что Кейн – капитан, у него не должно быть свободного доступа в тренерскую.
По крайней мере, в теории.
На практике у нас троих есть неограниченная власть – не только в Грейстоунском Университете, или ГУ, но и во всем городе.
И подтверждается она черным кольцом на указательном пальце.
Это не просто символ статуса. Это доказательство того, к чему мы принадлежим – не только к семьям основателей этого города, но и к тайному обществу, которое стоит за ним.
К «Венкору».
Каллаханы. Девенпорты. Армстронги. Осборны.
Четыре столпа Грейстоун-Риджа. Создатели «Венкора». Те, кто на протяжении многих поколений сохранял это место – и держал его в своих руках.
Черные кольца означают, что мы – Старшие члены общества.
Это высшее звание, которого могут достичь только прямые наследники.
Стажер, Рядовой, Старший и Основатель.
Таков порядок.
И хотя в настоящее время мы являемся Старшими членами, мы находимся перед финальным переходным этапом. После окончания университета нас ждет последнее испытание, и мы займем положение, которое всегда должны были унаследовать.
Основатели.
Кейн постукивает указательным пальцем по задней панели телефона. На его кольце изображен фамильный герб Девенпортов – роза ветров. Это символ контроля, направления и превосходства в навигации. Вполне уместно, учитывая, что Девенпорты монополизировали индустрию импорта и экспорта.
Я медленно верчу на пальце свое кольцо.
На нем выгравирован герб Каллаханов – кадуцей, обвитый колючими лозами.
Искаженная версия символа медицины.
Он олицетворяет неумолимую власть нашей семьи в фармацевтическом секторе. Черт, с тех пор как мой брат Джулиан возглавил империю Каллаханов, нам нет равных.
На кольце Престона герб Армстронгов – солнце и полумесяц. Знак того, что его семья владеет энергией во всех ее формах.
Затем идут Осборны. В настоящее время у них нет наследника нашего возраста – по крайней мере, официального, – но их герб представляет собой голову льва в обрамлении шестеренок, что отражает их контроль над недвижимостью, строительством и каждым сантиметром городской застройки в этом городе.
На протяжении веков четыре семьи учились тщательно и расчетливо распределять власть.
Это шаткое равновесие в конечном счете привело к созданию «Венкора» – общества, которое мы сейчас контролируем.
Именно благодаря «Венкору» мы построили нашу империю – вербовали, формировали и устраняли по мере необходимости. Мы следим за тем, чтобы Грейстоун-Ридж оставался таким, каким он был всегда, и чтобы наше наследие никогда не угасло.
– На что, черт возьми, ты смотришь? – Прес заглядывает через плечо Кейна. – Порно? Если да, то почему не позвал меня?
Кейн убирает телефон в карман и отталкивает Преса.
– Зачем ты вообще пришел?
Прес раздраженно вздыхает.
– Ты постоянно спрашиваешь об этом, но при этом не можешь без меня жить.
– Спорно.
– Ты маленький неблагодарный ублюдок…
– В любом случае, – Кейн переводит взгляд на меня. – О чем ты хотел поговорить?
– Мне нужно еще одно имя из списка, – говорю я тоном, пронизанным спокойствием, которого на самом деле не чувствую.
Он приподнимает бровь.
– Ты уже разобрался с Вайолет?
У меня сдавливает горло, я чувствую, как на шее вздуваются вены, мышцы напрягаются, а по коже пробегают искры.
От одного упоминания ее имени.
Всех их имен.
А она – просто еще одно гребаное имя.
– Мне нужно следующее имя, – говорю я, игнорируя его вопрос.
– Какого хрена! – Престон вскакивает. – Почему я не участвовал в охоте на Вайолет, здоровяк? Я думал, мы братья, но ты устраиваешь кровавые расправы, не приглашая меня?
– Не было никакой охоты, – Кейн склоняет голову набок. – Или была?
– Не твое гребаное дело. Дай мне следующее имя.
– Ни хрена себе. Ну-ка подожди, – Прес подходит ко мне, затем обходит кругом. – Хочешь сказать, что у тебя уже давно есть имя этой Вайолет, а ты так и не устроил на нее охоту? Моргни один раз, если в тебя вселился демон.
– Кейн, – рычу я, игнорируя жужжание Преса. – Не заставляй меня повторять.
– Мне просто интересно, вот и все, – он скрещивает руки на груди. – Это что, твоя новая модель поведения? Оставлять в живых свои цели?
– Нет. Просто у меня на нее другие планы. И перестань задавать вопросы.
– Хорошо, разбирайся с ней сам, – Кейн отталкивается от стола и подходит ближе, отпихивая Престона, который кружил вокруг меня и тыкал в меня пальцем, с дороги, а затем шепчет мне на ухо: – Но помни, не вмешивай в это ее сестру.
Я смотрю на него снизу вверх.
– Зависит от того, насколько быстро я получу следующее имя.
Он прищуривает глаза.
– Твой брат, между прочем, угрожал мне, чтобы я прекратил потакать твоим буйным выходкам.
– Мой брат может пойти к черту. А я жду, что файл будет в моем почтовом ящике максимум завтра.
Он бурчит что-то в ответ и уходит.
– Эй, эй, эй, – шепчет Престон мне на ухо, продолжая тыкать в меня пальцем. – Вы меня слышите? А настоящий Джуд может почтить нас своим присутствием?
– Отвали, – я отмахиваюсь от него.
– О, ты вернулся, здоровяк, – он ухмыляется. – Я как раз собирался заняться экзорцизмом и всяким этим прочим дерьмом. Хотя, может, даже стану лидером какого-нибудь культа. Не то чтобы я был против этой идеи как таковой, но эти фанатики обычно сумасшедшие, но я не менее сумасшедший, так что, может, это и неплохая идея. Думаешь, мой папочка наконец отречется от меня, когда обо мне расскажут в новостях…?
Я оставляю его болтать с самим собой и выхожу из кабинета, но он, конечно же, догоняет меня и кладет руку мне на плечо.
– Ну чтооо ж, Виолетта, да? Будем за ней следить? Потому что у меня есть идеальная толстовка с капюшоном.
Я напрягаюсь, но делаю вид, что мне все равно.
– Ты не будешь следить за ней, Прес.
– Почему?
– Потому что, как всегда, начнешь кричать: «Это глупо. Давай вместо этого их поимеем!» уже через десять минут.
– Ну, в каком-то смысле это реально было глупо. Твои предыдущие жертвы, за которыми я имел несчастье следить, были скучнее, чем моногамные отношения, а мы все знаем, что это моя самая нелюбимая тема. Но… – он хватает меня за голову. – Ты не убил эту Веронику и не устроил на нее охоту после стольких лет, а значит, она не такая уж и скучная. Я хочу убедиться в этом сам.
– Нет, – я бью его в бок. Сильно.
– Черт возьми, – он кряхтит, отпускает меня и наклоняется, а затем ухмыляется с маниакальным блеском в глазах. – Ты настолько в ней заинтересован?
Я ухожу, а его безумный смех эхом разносится в воздухе.
Чтоб меня.
Кажется, я только что пробудил в Престоне интерес к тому, о чем ни он, ни Кейн не должны знать.
Глава 5
Джуд
Несколько часов спустя я оказываюсь там, где мне не следовало бы быть.
Я должен быть дома, но у меня его нет.
Мой единственный дом – моя мать – был вырван у меня из рук самым ужасным способом.
И вот я снова здесь.
На грани насилия, ярости и… чего-то еще, что не могу точно определить.
Я прислоняюсь к своему мотоциклу, скрестив руки на груди, и холодный ночной воздух окутывает меня, словно призрак.
Я почти не чувствую, как с меня сползает кожаная куртка, словно я сделан из чего-то, чего холод не может коснуться. Мой шлем все еще надет на голову, визор опущен, превращая мир в тусклое, искаженное отражение. Мне так больше нравится – так я держусь подальше от этой грязи.
Напротив меня неоновыми синими огнями светится надпись «РАЙ», отбрасывая болезненный свет на потрескавшийся тротуар и полувыкуренные окурки, втоптанные в асфальт.
Я не упускаю из виду всю иронию его названия. Это место – не гребаный рай, а просто очередная дыра в стенах Стантонвилля, где мужчины гниют изнутри, а женщины учатся улыбаться, несмотря ни на что.
В воздухе стоит густой запах старого пива, жареного масла и тошнотворного отчаяния.
Стантонвилль – дерьмовая дыра, какой он всегда и был. Его улицы завалены ржавыми машинами, разбитыми фонарями и людьми, которые давно махнули на все рукой. Это чертовски далеко от Грейстоун-Риджа, где власть сочится отовсюду, а мир подчиняется воле таких людей, как я.
Но даже в этой дыре она выделяется.
Сквозь запотевшие окна бара я вижу, как она двигается за стойкой, протирая стаканы, и ее губы сжаты в тонкую линию.
Она выглядит так, будто ей здесь самое место. И в то же время будто быть здесь не должна.
Вайолет Уинтерс – это противоречие эпических масштабов.
Начнем с ее волос. Они не рыжие и не светлые, а что-то среднее, как будто огонь и мед смешались воедино. Они немного растрепаны, доходят ей до плеч, и пряди выбиваются из-за уха, когда она двигается слишком быстро.
Теперь ее лицо. Слишком мягкое и полное тревожной невинности для такого места. В форме сердца, хрупкое, словно вырезанное из фарфора и оставленное в руках мужчин, которые не знают, как обращаться с хрупкими вещами.
Я из тех мужчин, которые просто… хотят свернуть ей чертову шею. Увидеть, как это лицо разлетится на кусочки прямо под моим ботинком.
Но одно из самых больших противоречий?
Ее глаза, голубые и тревожные, но они не сливаются с фоном. Нет. Они пронзают тьму в поисках чего-то, что всегда находится вне их досягаемости.
Как сейчас.
Она смотрит в окно и замирает. Ее рука, держащая стакан, бесконтрольно трясется, и она роняет его на стойку.
Я не слышу, как он разбивается, но вижу это. По тому, как слегка вздрагивают ее плечи и как ее губы складываются в букву «О». Я почти ощущаю дрожь, сотрясающую ее тело, как когда загнал ее в угол в том грязном переулке прошлой ночью.
Вайолет Уинтерс боится меня. Нет. Она в ужасе.
Как и должна.
Потому что Кейн и Престон правы. Все мои предыдущие жертвы похоронены на глубине двух метров, и она присоединится к ним.
Скоро.
Бармен, высокий парень с короткой стрижкой, подходит к ней, и она слегка вздрагивает, но затем растягивает губы в механической улыбке и поднимает осколки стекла.
Голыми, блять, руками.
Естественно, она ранит свои палец, и бармен хватает ее за руку и прижимает к ней салфетку, говоря что-то, чему она улыбается.
Неловко улыбается.
Полагаю, ее коллеги этого не заметили, учитывая, что она всегда улыбается так, будто ее жизнь идеальна и она самый счастливый человек на свете.
Но это не так.
Она осторожно, слишком осторожно высвобождает руку из хватки парня и наклоняется, скрываясь за стойкой, так что я вижу только бармена, который смотрит вниз.
Я наклоняю голову набок. Что, черт возьми, происходит за этой стойкой?
Мгновение тянется бесконечно, пока он не оборачивается на поднятую руку одного из посетителей.
Вскоре с пола поднимается Вайолет и быстро скрывается из виду.
Я сжимаю и разжимаю кулак, глядя на то место, где она исчезла.
Она всегда… исчезает.
Хмыкнув, я сажусь на байк и еду на охраняемую парковку, а затем возвращаюсь как раз к тому моменту, когда они прощаются.
Я жду за углом, пока Вайолет машет бармену, а затем они расходятся в разные стороны.
Она оглядывается, вероятно, в поисках меня, и, никого не увидев, расслабляет напряженные плечи и низко надвигает капюшон на лицо. Она всегда одевается в мешковатые, не подчеркивающие фигуру худи.
Я следую за ней на безопасном расстоянии, пока она идет по своему привычному маршруту. Она покупает сэндвичи в какой-нибудь забегаловке с вредной жирной едой, а затем быстрым шагом возвращается в свой дерьмовый район, опустив глаза в землю.
Всегда.
Она понятия не имеет, что я наблюдаю за ней.
По крайней мере, когда не привлекаю к себе внимания. Она видит меня только, когда я хочу, чтобы она меня видела.
Хотя вчера вечером этого не должно было произойти, но я не мог просто стоять и смотреть, как кто-то другой играет с моей игрушкой.
Только я могу ломать ее.
Я с трудом сдерживаю рычание, наблюдая, как она раздает еду бездомным, а затем осторожно подходит к переулку, в котором я загнал ее в угол прошлой ночью.
Она оглядывается и, ускорив шаг, входит в него.
Я стою на месте.
Если она оглянется еще раз, если еще раз будет искать меня, я ее прикончу.
Кейн и Прес правы. Давно пора.
Возможно, я просто убью ее, даже без охоты, через которую заставляю проходить каждую свою цель, чтобы они почувствовали отчаяние.
Увидели свет в конце туннеля, но этот свет – я.
Их мрачный жнец.
Но это не решит загадку, почему я до сих пор не покончил с жалкой жизнью Вайолет.
Видите ли, в Вайолет Уинтерс есть еще одно противоречие.
Самое ужасное.
Она – девушка, которая кормит бездомных, сама голодая, работает волонтером в нескольких благотворительных организациях и останавливается, чтобы поиграть с детьми и собаками. Она помогает людям на обочине дороги, даже если они выглядят забытыми, страдающими от боли или просто смирившимися со своей судьбой.
Я знаю это не только потому, что провел собственное расследование – или его провел Кейн, – но и потому, что пару лет назад сам оказался в такой ситуации.
Дождь льет как из ведра, прилипая к моей разорванной рубашке и просачиваясь в порезы на лице и груди.
Я больше не могу идти, поэтому сажусь у моста, свесив окровавленные костяшки пальцев с согнутых коленей. Жжение от содранной кожи заглушается ливнем.
Мое тело пульсирует, каждый нерв напряжен после моего последнего испытания в «Венкоре». Физического. Кулаки, ботинки, слова – члены-основатели использовали все это как оружие и позаботились о том, чтобы я прочувствовал каждое из них.
Мне нужно было выстоять в буквальном смысле на празднике насилия, и я выстоял. Потому что маме нужно, чтобы я был сильным и мог защитить ее от этого мира. Регис – человек, который помог мне стать таким, – этого не может.
Джулиан всегда говорил, что единственный способ защитить тех, кого я люблю, – это подняться по карьерной лестнице, одолеть тех, кто наверху, и занять их место. Это нужно для того, чтобы тем, кто смотрит на меня свысока или завидует моему положению, в итоге отрубили голову.
Здесь нет места слабости или сомнениям. Мгновение колебаний может означать потерю моей мамы – единственного человека, который всегда безоговорочно меня любил.
Поэтому я блестяще справился с испытанием, приведя тех, кто вышел против меня, в еще более ужасное состояние, чем мое, и закончил раньше Кейна и Престона.
Мне нужно узнать, как справились они, но сейчас я просто… чертовски устал.
Глядя на горизонт, где густые облака сливаются с озером, я нахожу утешение в маленьком оранжевом пятнышке, которое пытается пробиться сквозь них. Несмотря на дождь, несмотря на уныние, есть что-то светлое, что никак не хочет исчезать.
И это вселяет в меня надежду, что я – лучик солнца для своей мамы. Причина, по которой она цепляется за жизнь.
Но потом все исчезает.
Лучик солнца задыхается в темных тучах, убивая всякую надежду.
Дождь льет как из ведра, пропитывая мою одежду, стекая по ресницам, заполняя холодом промежутки между пальцев. Он не прекращается, не ослабевает, а просто продолжает стучать по моему черепу, как медленный, неумолимый молот.
Снова и снова, словно пытаясь смыть с меня кровь.
Но безуспешно.
Я просто сижу, позволяя дождю заглушить все вокруг, и смотрю на мокрый от воды и крови асфальт.
Красный – все еще цвет во тьме. Если это моя единственная надежда, то так тому и быть.
Дождь прекращается.
Нет, не прекращается.
Что-то его остановило.
В поле зрения появляется пара потрепанных кроссовок, вокруг них лужами растекается вода, а их края потемнели от дождя. Мой взгляд скользит вверх, останавливаясь на обтягивающих стройные ноги выцветших джинсах, черной толстовке с капюшоном, низко надвинутой на изящное лицо, скрытое очками в толстой оправе.
Но они не могут скрыть темно-синие глаза.
Черт. Эти глаза.
Я словно оказываюсь в плену, глядя в них и видя противоречивые эмоции, которые они выражают своим чистым, ярко-синим цветом – беспокойство, нежность, но в то же время поиск.
Девушка держит над нашими головами зонт, ткань которого прогибается под тяжестью капель дождя.
Синий. Всего на тон светлее ее глаз.
Она наклоняет его в мою сторону, позволяя дождю стекать по плечам ее толстовки и капать на ее потрепанный рюкзак.
Она не вздрагивает и не колеблется. Ни при виде моей разбитой губы, рассеченной кожи, туго натянувшейся на скуле, или крови, размазанной по лицу и стекающей по горлу.
Даже при виде моей одежды, порванной и влажной, прилипшей ко мне, как последнее свидетельство драки, из которой я едва выбрался живым.
Никакого отвращения.
Никакой настороженности.
Только беспокойство.
Чистое беспокойство за гребаного незнакомца.
Я ничего не говорю, просто опускаю взгляд, желая, чтобы она, блять, ушла.
– Тебе нужна помощь? – в ее голосе нет жалости, нет осторожности, но он ровный, напористый. Как будто она действительно так думает.
– Отвали, – хриплю я низким горловым голосом.
Кроссовки отходят всего на сантиметр, волочась по бетону, но она не уходит.
Вместо этого она лезет в свой рюкзак и вкладывает что-то в мою окровавленную ладонь.
Протеиновый батончик с шоколадной карамелью.
– Извини, это все, что у меня есть. Держись.
Затем, прежде чем я успеваю сказать ей, чтобы она засунула свое сочувствие куда подальше, она делает еще более глупый поступок.
Она вкладывает зонт мне в руку и убегает.
Закинув рюкзак на голову, она исчезает в туманном дожде.
Вот каким было мое первое впечатление о Вайолет Уинтерс. Паинька, которая остановилась и помогла мне, чем могла, в то время как другие даже не посмотрели на меня.
Так какого хрена ее имя и лицо в списке тех, кто стоял на площади, пока мою мать убивали двадцатью чертовыми ударами ножа?
Когда я вижу, как она спешит по переулку, мне хочется схватить ее и встряхнуть. Убить и отомстить за маму.
Но это было бы слишком просто, разве нет?
Словно почувствовав мой взгляд, Вайолет останавливается, оборачивается и замирает, широко раскрыв глаза и вжав голову в плечи.
Ей не стоило оборачиваться.
Потому что я иду прямо к ней и на этот раз сотру из памяти ту нашу первую встречу.
Она не та девушка с завораживающими глазами, голубым зонтиком и протеиновым батончиком с шоколадной карамелью.
Она одна из них.
