Текст книги "Сладкий яд (ЛП)"
Автор книги: Рина Кент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)
– Успокойся.
Джуд на мгновение замирает, и доктору удается сбежать.
– Я хочу увидеть своего сына, – Лоренс следует за доктором с невозмутимым выражением лица, как будто только что не услышал новость о смерти своего сына.
Смерти.
Смерти?
Новая волна боли сжимает мою грудь, и я несколько раз ударяю по ней, но становится только хуже.
Еще больнее.
– Черт, нет! – кричит Джуд, отталкивая Кейна и доставая свой телефон. – Я отказываюсь в это верить.
Его пальцы слегка дрожат, когда он прикладывает телефон к уху и говорит хриплым от эмоций голосом.
– Регис… отец. Я сделаю все, что ты захочешь. Буду таким, каким ты, черт возьми, пожелаешь, прощу тебе все, если ты заставишь Джулиана вернуть Престона. У вас в экспериментальных центрах наверняка что-то найдется. Мы владеем целой медицинской империей, мы можем многое… Я умоляю тебя. Сделай что-нибудь… что угодно… Просто верни его.
Лицо Джуда бледнеет, когда он слышит голос на другом конце провода, а затем его рука безвольно опускается, телефон падает на пол, а экран разбивается вдребезги.
– Джуд…? – спрашивает Кейн. Его голос звучит напряженно и болезненно, как будто у него сдавило горло.
Джуд смотрит на него с мрачным выражением лица, его кулаки дрожат.
– Он сказал, что ни одна медицинская империя не может воскрешать мертвых. Если бы это было возможно, он бы вернул свою первую жену или мою мать.
Кейн кладет руку на плечо Джуда, а Далия обнимает меня, пока я рыдаю. Я знаю – просто знаю, – что это сломает меня окончательно.
Скорбь – странное понятие.
Я очень горевала, когда умерла моя мать, но, думаю, горевала еще больше о своем загубленном будущем, чем о ее смерти. Горевала о своем одиночестве, которое навалилось на меня после того, как кремировали единственного члена моей семьи.
Это было ее желание. Чтобы ее душу развеяли над океаном.
Почти уверена, что благотворительная организация, которая занималась всем этим процессом, просто выбросила ее тело в ближайшее озеро.
Я не понимала, что такое горе, когда умерла моя мама. Мне было грустно, я чувствовала себя потерянной и испытывала боль, но все это было абстрактным.
На этот раз горе обрушилось на меня, как сильное землетрясение, – ощутимое и неизбежное.
Я едва держусь на ногах, меня шатает в черном платье и балетках, которые я надела, не подумав. Мои глаза, скрытые за солнцезащитными очками, опухли и покраснели от слез, которые я проливаю каждый день с тех пор, как четыре дня назад умер Престон.
Сейчас мы на его похоронах.
Церемония, которая каким-то образом превратилась в демонстрацию богатства и скорби, окутанная черным шелком и трауром с золотой отделкой.
На заднем плане возвышается поместье Армстронгов, его высокие колонны отбрасывают длинные тени на море скорбящих, одетых в сшитые на заказ костюмы и дизайнерские траурные наряды.
Небо – бесконечная серая гладь, удушающая своей необъятностью. Моросящий дождь льется мягкими и бесшумными каплями, некоторые из них скользят по моему носу.
В передней части стоит полированный ящик из черного дерева, украшенный белоснежными лилиями. Цветы выглядят неуместно, они слишком нежные для такого человека, как Престон, который излучал силу и азарт.
Металлический блеск выгравированного герба Армстронгов отражает свет, напоминая о том, что даже после смерти он принадлежит чему-то большему, чему-то, что, вероятно, требовало от него слишком многого.
Я стою сзади, сжимая пальцы в карманах пальто, пытаясь взять себя в руки, когда все внутри меня рушится.
– Тебе нужно что-нибудь съесть, – мягким голосом говорит Кейн Далии, которая не отходит от меня и обнимает за плечи, как будто я сломаюсь, если она перестанет меня держать.
И, возможно, это недалеко от правды. Она – единственная причина, по которой я не поддалась тьме за последние пару дней.
Кейн одет в черный смокинг, в нагрудном кармане у него лилия. Он выглядит уставшим и растерянным, и я знаю, что он нуждается в Далии больше, чем я. Поэтому притворяюсь, что сплю, чтобы она могла проводить с ним больше времени.
Он потерял своего лучшего друга, которого знал практически всю жизнь. Я появилась в жизни Престона совсем недавно и уже успела все испортить.
– Все в порядке, я не голодна, – Далия гладит его по щеке. – А ты что-нибудь ел?
– У меня нет аппетита, – он притягивает ее к себе и что-то шепчет на ухо, а она обнимает его, и ее глаза блестят от слез.
– Прости меня, – повторяет она снова и снова. – Мне так жаль, что тебе приходится через это проходить.
Я пользуюсь моментом и проскальзываю сквозь толпу, слыша сочувственные возгласы, адресованные в основном Лоренсу. Его жена стоит рядом с ним и выглядит так, словно сошла со страниц журнала «Vogue»: на ней черное платье из тюля и прозрачная черная траурная вуаль, ниспадающая с ее шляпки.
В первом ряду люди кланяются и пожимают руку дедушке Престона, который держит трость, а цвет его лица выглядит пепельно-серым. Его жена, бабушка Престона, сидит рядом с ним, принимает рукопожатия и ничего не говорит. Она выглядит суровой и бесстрастной, как будто это не похороны ее внука.
По словам Далии, еще один примечательный член семьи – дядя Престона по отцовской линии, который больше заинтересован в разговоре с Джулианом и элегантно одетой женщиной, стоящей у входа.
А еще есть маленькая девочка с кудрявыми светлыми волосами, в черном кружевном платье, которая не перестает обнимать гроб и плакать – это сестра Престона.
Она единственная из его окружения, кто искренне проявляет свои эмоции. Но это длится недолго. Мать отчитывает ее, но я не слышу, что она говорит, а затем отправляет ее внутрь с кем-то из персонала, тем самым убивая всякое подобие настоящего горя в семье Армстронгов.
Единственные, кто скорбит, – это Кейн, Джуд и Маркус, который, стоя в углу, выглядит невозмутимым, но на самом деле похоже, что он не сомкнул глаз за последние несколько дней.
Я почти уверена, что он устроил скандал, когда потребовал, чтобы его пустили сюда, и единственная причина, по которой он здесь, – это то, что вмешался его биологический отец, глава семьи Осборнов.
Отведя взгляд от Маркуса, я встаю на цыпочки, чтобы найти Джуда в первом ряду, где сидят Регис и Аннализа, но не вижу его.
Голос священника разносится по холодному воздуху, говоря об искуплении, мире и жизни, оборвавшейся слишком рано.
Все это кажется мне неправильным. Престон никогда не стремился к искуплению. Никогда не хотел мира. Он хотел войны, хаоса и веселья.
Хотел прожить свою молодость на полную катушку и не заслуживал того, чтобы ее прервали в самом начале.
Я дышу короткими, резкими вдохами, холод пронизывает мои легкие, но я задыхаюсь не от воздуха. А от правды. Ужасной, неотвратимой правды, которая заключается в том, что это я должна быть в этом гробу.
Внезапный порыв ветра проносится сквозь толпу, срывая с места цветочную композицию. Хрупкие лепестки дрожат, но не опадают. На мгновение я позволяю себе поверить, что это был он. Что если я закрою глаза, то услышу его голос, его остроумие, насмешливую интонацию человека, который притворялся, что ничего не чувствует, но горел от переполнявших его эмоций.
Но вокруг лишь тишина.
И сокрушительное осознание того, что Престона Армстронга больше нет.
Я иду так долго, как только позволяют ноги, задыхаясь от отсутствия любви со стороны людей, которые должны были быть ему ближе всех.
Я останавливаюсь у дерева в боковом саду, подальше от похорон.
Джуд.
Он стоит у ствола и снова и снова его поглаживает.
Он оборачивается, и у меня екает сердце, потому что его щеки впали, а черная рубашка и брюки не сидят на нем так, как обычно. В его глазах нет света, а плечи напряжены.
– Тебе нужно отдохнуть, Вайолет. Ты уже несколько дней толком не спишь.
– Откуда ты знаешь? Следил за мной?
Следил.
Каждую ночь я чувствовала его тепло рядом с собой на кровати. Я притворилась, что сплю, когда он притягивал меня к своей твердой груди, а затем вздыхал, как будто ему нужно было за что-то ухватиться.
Мне тоже, поэтому я притворялась, что не замечаю. Боялась, что, если открою глаза, он исчезнет.
– Не понимаю, о чем ты, – он снова поворачивается к дереву и смотрит на отметину.
– То есть ты не против приходить ко мне в комнату каждую ночь, но против признаться в этом? – я бросаюсь к нему, но потом останавливаюсь. – Забудь. Даже не знаю, почему меня это волнует. Ты все равно делаешь то, что хочешь, а я больше не буду искать тебе оправдания.
Я уже хотела уйти, но его грубый голос эхом разносится в воздухе.
– Ты была нужна мне.
Я оборачиваюсь, но он обнимает меня сзади за талию и зарывается лицом в мои волосы.
– Твое тепло, твой запах, даже звук твоего дыхания меня успокаивают, сладкая.
Я поглаживаю большим пальцем свое запястье.
– Тогда зачем ты делал это тайно?
– Потому что ты злишься на меня, а я не могу справиться с твоим отказом. Не сейчас, когда мой мир рушится.
– Джуд…
– Престон был… и остается моим братом, даже больше, чем Джулиан когда-либо, – его голос дрожит от боли. – Между нами с Джулианом разница в несколько лет, и он уже был слишком высокомерным, когда я родился, и редко относился ко мне как к брату. Когда я был ребенком, я хотел быть к нему ближе, но он учился в университете и был одержим властью, так что это было невозможно. Когда я рассказал об этом Пресу, он сказал: «Не волнуйся, дружище, у тебя есть я! Я самый лучший, самый надежный и обаятельный брат, который только может быть. Последний из возможных вариантов. Хватай меня сейчас, пока не схватил кто-нибудь другой. И давай будем друзьями. Как видишь, я никому не нравлюсь», – Джуд невесело усмехается. – Он сказал это, когда его лицо было все в синяках после того, как какие-то дети его избили, потому что он наговорил им каких-то гадостей, а я его спас. Мы пожали окровавленные руки в знак кровного договора и сказали, что всегда будем поддерживать друг друга. Мы даже выгравировали это на этом дереве больше десяти лет назад. Но след начинает бледнеть, а я никак не могу это остановить. Потому что его больше нет, я не могу его вернуть, сколько бы вещей или людей ни избил.
Мои пальцы гладят его разбитые костяшки, слезы текут по моим щекам и попадают в рот, на подбородок и на воротник платья.
– Прости. Это должна была быть я.
– Вайолет! – он разворачивает меня так быстро, что я чуть не падаю, но он хватает меня за плечи обеими руками. – Не смей так говорить, черт возьми.
– Но это из-за меня он… он… – я задыхаюсь от слов, во рту становится сухо от боли.
– Тогда живи ради него, – он впивается в меня взглядом, его голос становится ровным и решительным. – Знаю, ты думаешь, что прокляла и Марио, и Престона, и считаешь, что без тебя мир стал бы лучше.
– Как…
– Это очевидно. Именно поэтому мы с Далией присматриваем за тобой, чтобы ты не натворила глупостей, – он трясет меня за плечи. – Послушай меня, Вайолет. Твоя смерть не вернет Престона или Марио. Их жертвы тогда будут напрасны. Ты меня слышишь? Живи ради них, если не можешь жить ради себя. Ты многим им обязана.
Новая волна слез струится по моему лицу, капая на солнцезащитные очки.
– Живи ради меня, – шепчет он, наклоняя голову, и когда его губы захватывают мои, все, что я могу сделать, это поцеловать его сквозь слезы.
Глава 35
Джуд
Я не мог попрощаться.
Не вместе со всеми.
Даже когда Кейн говорил о Престоне, борясь с эмоциями, которые вырвали из нас еще в юном возрасте, чтобы рассказать всем присутствующим, кто стоял здесь только ради имени Армстронгов, каким удивительным был Престон.
Каким он был, а не есть.
Каким, несмотря на его эгоистичную речь и то, как высокомерно он о себе говорил, он на самом деле был бескорыстным человеком.
Только Кейн и я знали настоящего Престона, но только один из нас поднялся туда и рассказал о нем так, будто он мог нас слышать. А я просто пытался не избить всех, кто попадался мне на глаза.
Всех этих чертовых людей – его родителей, бабушку с дедушкой и дядю, которые, казалось, были больше заинтересованы в заключении сделок и превращении его похорон в демонстрацию богатства и экстравагантности.
Единственная причина, по которой я не действовал в соответствии со своими мыслями, заключалась в том, что Вайолет все это время держала меня за руку, ни сказав ни слова, когда я усиливал хватку. Она даже гладила тыльную сторону моей ладони большим пальцем, как будто чувствовала, что я на грани срыва.
Несмотря на мое каменное лицо и отсутствие эмоций, Вайолет поняла, что со мной не все в порядке.
И что так будет еще долго.
Не знаю, в каком состоянии я был бы, если бы она не была рядом со мной последние пару дней. Даже когда она спала, мне было достаточно того, что она просто рядом, тихо дышала, пока я держал ее за руку.
Мне было достаточно уже того, что она держала меня за руку.
Но я отправил ее с Кейном и Далией. Она не хотела меня оставлять, но в конце концов согласилась, когда я сказал, что мне нужно побыть одному.
Теперь, когда все покинули кладбище, я остался один и смотрю на землю, влажную от моросящего дождя.
Чтобы попрощаться.
Я не хочу прощаться.
На кладбище теперь слишком тихо, когда все ушли.
Скорбящие разъехались на элегантных черных машинах, и звук их приглушенных голосов растворился в гуле дорогих двигателей и хрусте гравия. Команда «Гадюк» уехала последней. Некоторые ребята плакали, когда говорили после Кейна о том, что Престон был душой команды.
Но они все скоро о нем забудут.
Как сказал священник, он только что обратился в прах, молясь о прощении у Бога, в которого Прес никогда не верил. Бога, который издевался над ним с самого детства, а затем слишком рано лишил его жизни. В качестве своего рода последнего подонка.
Теперь, когда весь этот спектакль окончен, остались только я, могила Престона и легкий, непрекращающийся дождь, впитывающийся в землю, как будто само небо скорбит.
Серые тучи низко нависли над горизонтом, простираясь над рядами надгробий, словно тяжелый, неразрывный саван5.
Я делаю долгий прерывистый выдох, пока ветер гуляет среди высоких дубов, шелестя опавшими листьями, которые упорно цепляются за ветви. Время от времени порыв ветра срывает их, и они падают в сырые кучи, от которых исходит запах гнили.
Я засовываю руки в карманы, и мои пальцы сжимаются в кулаки. Холод проникает под кожу, оседая глубоко в костях, но это ничто по сравнению с пустотой внутри меня. Той самой, которую Престон заполнял своими колкостями и ухмылкой, от которой мне хотелось либо ударить его, либо рассмеяться вместе с ним.
Я смотрю на надгробие.
Оно полированное, дорогое, – свидетельство о богатстве Армстронгов, высеченное в камне. Надпись «Престон Армстронг» аккуратная, но безликая. Уверен, Лоренс ее одобрил, не задумываясь, как будто это была деловая сделка. Она не передает то, каким был Престон, что он из себя представлял.
Только имя. И даты.
Как будто он был просто еще одним чертовым показателем в статистике.
Сначала моя мать. Теперь Престон.
Так и я здесь надолго не задержусь.
Я медленно выдыхаю, и мое дыхание растворяется во влажном воздухе, смешиваясь со слабым запахом сырой земли и гниющих листьев. Мне кажется неправильным что-либо говорить.
Но я говорю.
– Ты вел себя как гребаный идиот, – бормочу я хриплым голосом, нарушая густую тишину. – Прес… не думаю, что смогу простить себя за то, что не успел вовремя. Пока ты спасал Вайолет, я мог бы спасти тебя. А еще лучше, чтобы я спас ее, а ты стоял бы здесь вместо меня.
Слова растворяются в воздухе, исчезая в тумане, который стелется по земле, словно призраки в поисках собеседника.
По краю камня скатывается дождевая капля, оставляя за собой след, похожий на слезу.
Я провожу рукой по влажным волосам, стиснув зубы.
– Ты должен был пережить нас всех, а не уйти вот так, – мой голос становится тише, его почти заглушает шелест ветра. – Ты говорил, что мы будем вместе до конца жизни, когда мы учились в той Богом забытой школе-интернате, так какого черта… – я задыхаюсь от собственных слов, а затем шепчу: – Почему ты должен был уйти так рано? Кто, черт возьми, теперь будет составлять мне компанию в моих кровавых расправах из мести, чтобы свершить правосудие? Ты прекрасно знаешь, что Кейн скучный, и, по правде говоря, ты был тем связующим звеном, которое удерживало нас троих вместе. Один только его вид напоминает мне о тебе, о тех временах, когда мы втроем проводили время вместе, и мне кажется… кажется, что без тебя я задыхаюсь.
Дождь усиливается, пропитывая мой пиджак, стекая с листьев и стуча по мрамору, как тихие похоронные звуки барабана. Ветер меняется, принося с собой слабый запах смеха, виски и крови – воспоминания о поздних вечерах, неверных решениях и необычной дружбе, которая каким-то образом нас связывала.
Пока внезапно не закончилась.
– Спасибо тебе, Прес. За то, что был рядом со мной, за то, что спас Вайолет, хотя едва ее знаешь, – я вздыхаю. – Обещаю, что голыми руками вырву сердце у того, кто тебя убил.
Не знаю, как долго я пробыл на кладбище, но достаточно, чтобы промокнуть насквозь, а день сменился ночью.
Сколько бы я ни разговаривал с Престоном, мне казалось, что он меня не слышит. Что он каким-то образом просто находится в другом пространстве, не со мной, и я не могу до него достучаться.
Поэтому я поехал кататься на байке навстречу ветру, но даже это мало помогло мне разобраться в своих мыслях и чувствах.
Вот почему я снова в квартире Вайолет.
Я снимаю обувь и пиджак, а также промокшие штаны и рубашку, остаюсь в одних трусах и выхожу в темноту. Мне не нужен свет, чтобы ориентироваться в ее квартире. Я бывал здесь бесчисленное количество раз, поджидая ее в темноте, чтобы застать врасплох и услышать тот восхитительный возглас, который она издает, когда видит меня.
Дойдя до ее спальни, я медлю, затем приоткрываю дверь и захожу.
Вайолет лежит на боку, укрывшись простыней до подбородка. Я подхожу к ней, не издавая ни звука.
Свет от атмосферной лампы в форме полумесяца, которую она всегда включает на ночь, освещает ее умиротворенное лицо.
Я ложусь на бок, лицом к ней, кладу руку ей на ладонь, и мое дыхание почти успокаивается от одного ощущения ее близости.
Я понятия не имею, как выглядят ангелы, но Вайолет – моя версия чертовски прекрасного ангела. Не знаю, что я, черт возьми, такого сделал, чтобы заслужить такую, как она, в своей жизни, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы она в ней осталась.
Со мной.
Она оставила меня одного на кладбище по моей просьбе и, вероятно, потому что чувствовала, что мне это нужно. Теперь я знаю, почему она так чутко относится к людям и как она может определить их потребности еще до того, как они их сами озвучат.
Моя Вайолет настоящая целительница.
А такой, как она, – той, кто слишком много чувствует и кем легко воспользоваться, – нужен такой ублюдок, как я, чтобы держать всех стервятников от нее подальше.
Я провожу пальцами по дорожкам слез на ее щеках. Она плачет с тех пор, как умер Престон, и я знаю, что она винит себя в его смерти, что бы мы с Далией ей ни говорили, но я не позволю ей разрушить себя.
Если мне придется быть ее сторожевым псом двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, так тому и быть.
Она медленно моргает, и в ее голубых глазах мелькает растерянность, прежде чем на губах появляется легкая улыбка.
– Ты здесь.
– Я здесь, – шепчу я.
Она хватает мою руку, лежащую на ее щеке, и слишком долго смотрит на меня.
– Мне так жаль, Джуд.
– За что?
– За все, что произошло с тобой в последнее время. Сначала ты узнал о своей матери, а потом… – она сглатывает, ее губы дрожат.
Ее слова звучат слишком откровенно, слишком интимно, и, как и я, она, наверное, до сих пор не может поверить в то, что случилось с Престоном. У меня в груди все сжимается, когда я думаю о том, что больше никогда его не увижу.
Часть меня отказывается принимать этот факт.
– Моя мама не собиралась умирать такой жестокой смертью, – говорю я, отвечая на первое утверждение Вайолет, чтобы не говорить о своем лучшем друге, которого сегодня похоронил на глубине двух метров.
– Нет?
– Нет. По словам Джулиана, который допросил убийцу перед тем, как убить его, мама попросила его обставить все так, будто это была неудачная кража, и сказала, что он должен нанести ей всего один или два смертельных удара. Но, судя по всему, он воспринял это как карт-бланш на воплощение своих извращенных фантазий.
– В этом есть смысл.
– Какой смысл?
– Она явно не хотела причинять тебе боль, даже если из-за своего психического заболевания делала то, чего никогда бы не сделала, будь она здорова.
– Да. Я учусь принимать это.
– Хорошо, – она поглаживает мою руку. – Ты заслуживаешь того, чтобы сохранить в памяти образ своей матери, каким бы он ни был, Джуд. Тебе повезло, что ты получил материнскую любовь, пусть и не идеальную, но я не думаю, что тебе нужно изображать из нее какого-то демона, чтобы принять всю правду.
– Я не буду этого делать, что бы там ни говорил мне Регис.
– Мне нравится, что ты так думаешь, – она мягко улыбается.
Я глажу ее по щеке.
– Ты тоже заслуживаешь материнской любви, и то, что ты ее не получила, не значит, что ты неполноценная.
Она громко сглатывает, и в ее глазах появляется блеск.
– Жаль, что никто из взрослых не сказал мне этого тогда. Возможно, так я бы не думала, что это нормально, что мой долг – вести себя как можно скромнее перед ней или что женщины созданы для того, чтобы их использовали мужчины. Знаешь, это полностью изменило мое восприятие себя.
– Каким образом?
– Я думала, что это нормально, когда один из ее клиентов гладил мое бедро или лицо, даже если мне было некомфортно. Потом я думала, что сама виновата в том, что мой приемный отец постоянно смотрел на мою грудь, лапал меня или пытался изнасиловать, потому что я недостаточно скромно одевалась и соблазняла его. Я думала, что неудовлетворительный и эмоционально болезненный секс – это норма. Что женщины не должны получать от него удовольствие, как это происходило с мамой. Но оказалось, что я была не права. Было больно осознавать, что все взрослые в моей жизни меня подводили, что большинство мужчин в моей жизни с юных лет использовали меня и что секс должен приносить только удовольствие. Иногда я радуюсь, что осознаю это и могу изменить свое мышление, но в другие моменты мне просто грустно от того, что я так много потеряла.
Жар обжигает мою грудь, но я продолжаю поглаживать ее руку, изо всех сил стараясь не дать гневу овладеть мной.
– Прости, что злю тебя этим, – она неловко улыбается. – Обещаю, что не буду делать это постоянно. Думаю… мне действительно нравится все тебе рассказывать, потому что ты всегда давал мне почувствовать себя в безопасности.
– И всегда буду это делать. Не жалей, что наконец-то открылась кому-то, Вайолет. Я здесь ради тебя.
– Я тоже здесь ради тебя. Ты можешь поговорить со мной о своем отце, матери, «Венкоре» – о чем угодно.
– Что тебе известно о «Венкоре»?
– Только в общих чертах.
Я приподнимаю бровь.
– Далия рассказала?
Она кивает.
– Не знаю, что именно она тебе сказала, но «Венкор» мало что для меня значит. Это много значит для моего отца и, конечно, для Джулиана, потому что они жаждут власти, но не для меня.
– Тебя не интересует власть?
– Интересовала, пока была жива моя мать.
– Но теперь уже нет.
Это не вопрос, но я киваю. Не буду говорить Вайолет, что в скором времени мне придется снова об этом задуматься. Помимо Региса и Джулиана, Кейну тоже не все равно на власть, и он глубоко увяз в этой организации после того, как взял бразды правления семьи Девенпортов в свои руки.
– Ты не сможешь защитить Вайолет, если будешь оставаться в стороне, пока Регис и Джулиан всем управляют, Джуд.
Вот что он сказал мне на днях. Он всегда был твердо убежден, что мы должны быть на вершине, чтобы защищать тех, кто нам дорог, и то, что нам дорого, и он прав. Мне нужно снова принять активное участие в делах.
Не только ради власти, но и ради того, чтобы быть занозой в заднице Джулиана.
Я до сих пор не простил его за всю эту историю с комой и сделаю все, чтобы он расплачивался за это до конца своих дней.
Вайолет вздыхает.
– Я так рада, что ты пришел сегодня вечером.
– Думал, тебе не нравятся мои навязчивые ухаживания.
Она пожимает плечами.
– Кажется, мы уже прошли этот этап.
– Я превратил твою жизнь в ад и угрожал убить тебя. Как ты можешь так легко забыть об этом?
– Не люблю таить обиду, – она слегка усмехается. – Далия говорит, что я слишком добрая и мне нужно быть злее, но я просто не могу. Мне не свойственно намеренно причинять боль другим, и я знаю, что в современном обществе это не поощряется, но мне нравится быть собой. Я учусь устанавливать личные границы и все такое, но не могу стать злой только потому, что моя жизнь не оправдала моих ожиданий. Я не верю, что те, кто не виноват в моих страданиях, должны расплачиваться за них.
– Но я виноват.
– Пока ты не причиняешь мне боль, я могу все простить и забыть. Но не игнорируй меня снова.
– Не буду. Прости, сладкая. Мне было тяжело, и я не хотел обременять тебя этим или срываться на тебе.
– В этом и смысл того, что мы есть друг у друга, Джуд.
– Хорошо.
– Я серьезно. Если ты перестанешь со мной общаться, я сделаю то же самое. Я больше не та, об кого можно вытирать ноги, пока я молча все терплю.
– Хорошая девочка, – я глажу ее под глазами, и она вздрагивает. – Я горжусь тобой.
– Ты… серьезно?
– Хм. Ты прошла долгий путь от трусихи, которая убегала от любого конфликта, сладкая.
– Кстати, о конфликтах, – между ее бровями появляется морщинка. – Ты знаешь, почему я должна присутствовать при оглашении завещания Престона?
Меня пронзает острая боль, и Вайолет, должно быть, замечает перемену в моем лице, потому что крепче сжимает мою руку, не отрывая взгляда от моего лица.
Я знаю, почему Лоренс попросил Вайолет присутствовать при оглашении завещания – из-за браслета, который является семейной реликвией Армстронгов.
Хотя не уверен, что это значит, точно знаю, что это как-то объясняет отвратительное поведение ее матери. Вайолет обычно замыкается в себе, когда речь заходит о ее маме, поэтому я сначала обдумываю свои дальнейшие слова, чтобы не спугнуть ее.
– Потому что там, скорее всего, упоминается твое имя, – я хмурюсь. – Хотя мне с трудом верится, что он его переписывал. Разве что, Лоренс заставлял его регулярно это делать.
– Мне показалось, что с ним что-то не так, – шепчет она, немного запинаясь. – С Лоренсом. Будто он сомневался.
– М-м. У него были странные отношения с Пресом. Но не такие странные, как у Преса с его мамой.
– По крайней мере, он выглядел так, будто ему немного больно, чего нельзя сказать об остальных членах семьи Армстронгов, – она злится за Престона.
Единственное, что Вайолет сможет в этой ситуации сделать, – это сильно обидеться за тех, кто ей дорог.
– Я немного боюсь снова идти в дом Армстронгов, – продолжает она. – От его бабушки с дедушкой и мачехи исходит странная аура. Не могу понять, в чем дело.
– Ты просто умеешь читать людей. Лучше держаться подальше от этой троицы, но тебе не о чем беспокоиться… – я притягиваю ее к себе. – Я буду рядом с тобой.
Вайолет обнимает меня, и ее голос звучит приглушенно у меня на груди.
– Спасибо. Мне это было нужно.
– Я думал, тебе нужна только Далия.
Она запрокидывает голову и проводит обеими руками по моим татуировкам на груди, задерживаясь на засохшем дереве.
– Ты ревнуешь к моей сестре?
– Только иногда. Утром она снова будет носиться вокруг тебя?
– Нет, она осталась на ночь с Кейном. Она нужна ему больше, чем мне.
– Тебе никто не нужен, когда есть я.
Она слегка улыбается, но в ее глазах по-прежнему чертовски много грусти, хотя она изо всех сил старается меня подбодрить.
– Хорошо, Мистер Драматичность. Только не включайте мою сестру в свой список мести.
– Хм. Зависит от обстоятельств, – я целую ее шею, вдыхаю аромат и издаю протяжный стон, ощущая ее вкус.
Черт возьми, от него кровь словно приливает к голове.
– От каких? – Вайолет наклоняет голову, подставляя мне шею, и я покрываю поцелуями ее горло, опускаясь до ключицы, а затем вытаскиваю ее грудь из ночнушки и сильно посасываю сосок, пока она не начинает стонать.
Она хватается за мои плечи, выгибает спину, подставляя грудь моему рту.
– От того, насколько я важен для тебя, сладкая, – говорю я, касаясь ее соска, чувствую, как она вздрагивает, а затем стягиваю с нее пижаму, и она лежит обнаженная в моих объятиях.
Ее кожа покрывается румянцем, а киска блестит, заставляя меня простонать. Мне нравится, что она спит без нижнего белья с тех пор, как я начал регулярно приходить к ней по ночам.
– Ты… – ее голос хриплый, слегка прерывистый, потому что я снова сосу ее сосок и ввожу в нее два пальца.
Бедра Вайолет двигаются, почти трутся об меня, вызывая у меня полноценную эрекцию.
– Насколько я тебе важен? – я ввожу в нее пальцы, чередуя их с другим соском, сосу, покусываю, заставляя ее извиваться на матрасе.
Мой член жаждет оказаться внутри нее, он чертовски проголодался по этой женщине. Не знаю, когда она стала для меня единственной, но это так.
С тех пор как она вошла в мою жизнь, я ни разу не взглянул на другую женщину. И даже до нее почти не обращал на них внимания.
Вайолет изменила все мое чертово восприятие.
Она – свет в этом мрачном мире.
Она – покой, которого не может дать мне даже хоккей.
– Очень важен, – она стонет, хватаясь за мои боксеры. – Трахни меня, Джуд.
– Господи. Скажи это еще раз, сладкая.
– Трахни меня, – она обхватывает меня за шею дрожащими руками, ее глаза блестят. – Ты мне нужен.
Мой член чертовски тверд, когда я стягиваю с себя боксеры и отбрасываю их в сторону.
Затем я оказываюсь сверху, мой член упирается в нее, а я сжимаю ее горло.
– Ты нужна мне, Вайолет.
Ее короткие ногти царапают мою спину, а пятки впиваются в мою задницу.
– Давай, Джуд. Уничтожь меня.
– М-м-м, – я безжалостно вхожу в нее, и она стонет в моих объятиях. – Когда ты так говоришь, я становлюсь диким.
– Сильнее…
– Черт, – я выхожу из нее, а затем вхожу снова, пока ее голова не запрокидывается, а комнату не наполняют звуки удовольствия.
– Да… вот так…пожалуйста…
– Ты принимаешь мой член как очень хорошая девочка, Вайолет, – выхожу. Вхожу. – Я единственный, кому позволено трахать эту маленькую киску, да?
– Да, да… о боже.
Я трижды шлепаю ее по ягодице.
– Я могу быть твоим Богом, Вайолет. Я буду для тебя всем, черт возьми.
Толчок. Шлепок.
Она вздрагивает, прижимаясь ко мне, и ее стоны эхом разносятся в ночной тишине. Мне нравится выражение ее лица, когда она кончает, как ее губы складываются в форме буквы «О», а в глазах появляется этот неземной блеск.
Как непринужденно она прижимает меня к себе, пока ее киска сжимается вокруг моего члена.
