Текст книги "Третий рейх. Зарождение империи. 1920-1933"
Автор книги: Ричард Эванс
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 41 страниц)
Экстремальное националистическое мировоззрение преобразовала не сама война, а опыт поражения, революция и вооружённый конфликт в конце войны. Важную роль здесь играл миф о «фронтовом поколении» солдат 1914–18 гг., объединённых духом товарищества и самопожертвования, сплотившихся ради героической цели, стоящих выше всех политических, региональных, социальных и религиозных различий. Писатели вроде Эрнста Юнгера, чья книга «В стальных грозах» стала бестселлером, славили военного человека и способствовали быстрому распространению ностальгии по тому чувству единства, которым были охвачены все в военные годы[176]176
Ernst Jünger, In Stahlgewittern: Aus dem Tagebuch eines Stosstruppfuhrers (Hanover, 1920). Новое английское издание: Storm of Steel (London, 2003).
[Закрыть]. Этот миф был особенно дорог людям, принадлежащим к среднему классу, для которых трудности и невзгоды, которые они делили с рабочими и крестьянами в окопах во время войны, давали материал для ностальгических литературных произведений в послевоенные годы[177]177
Richard Bessel, Germany after the First World War (Oxford, 1993), 256–61.
[Закрыть]. Многие солдаты резко осудили революцию 1918 г. Войска, возвращавшиеся с фронта, иногда разоружали и арестовывали рабочие и солдатские советы в районах, через которые они проходили. Некоторые солдаты обращались к радикальному национализму, когда по возвращении революционеры выливали на них поток оскорблений вместо рукоплесканий, заставляли срывать погоны и отказываться от верности чёрно-бело-красному имперскому флагу. Один такой ветеран позднее вспоминал:
15 ноября 1918 г. я ехал из госпиталя в Бад-Наухайме в свой гарнизон в Бранденбург. Когда я со своим костылём ковылял к Потсдамскому вокзалу в Берлине, меня остановила группа людей в униформе и красных повязках на руках, которые потребовали, чтобы я отдал им свои погоны и ордена. В ответ я замахнулся на них своей палкой, но моё сопротивление было быстро подавлено. Меня повалили на землю, и только вмешательство сотрудников вокзала выручило меня в этой унизительной ситуации. С этого момента во мне всегда горела ненависть к этим ноябрьским преступникам. Как только я поправился, я присоединился к движению, стремившемуся подавить восстание[178]178
Цитируется в Abel, Why Hitler; 24, показания 4.3.4 и 2.3.2.
[Закрыть].
Других солдат ждало «позорное» и «унизительное» возвращение домой в Германию, где идеи, за которые они сражались, оказались поруганными. «За это ли, – спрашивал один из них позднее, – молодые немецкие парни погибали в сотнях битв?»[179]179
Ibid., 26, показание 4.1.2.
[Закрыть] Другой ветеран, потерявший ногу в бою и находившийся в военном госпитале 9 ноября 1918 г., говорил:
Я никогда не забуду эту сцену, когда товарищ без руки вошёл в палату и бросился на кровать в слезах. Красная толпа, никогда не нюхавшая пороху, напала на него и сорвала ордена и медали. Мы кричали от ярости. И ради такой Германии мы проливали свою кровь, переносили все муки ада и сражались с врагами многие годы[180]180
AT 199, in Merkl, Political Violence, 167.
[Закрыть].
Таким настроениям были подвержены не все войска, а опыт поражения не превратил всех ветеранов в политическое пушечное мясо для правых экстремистов. Многие солдаты дезертировали в конце войны, столкнувшись с превосходящими силами союзных войск, и не имели никакого желания продолжать воевать[182]182
Christoph Jahr, Gewöhnliche Soldaten: Desertion und Deserteure im deutschen und britischen Heer 1914–1918 (Göttingen, 1998); Benjamin Ziemann, ‘Fahnenflucht im deutschen Heer 1914–1918’, Militärges-chichtliche Mitteilungen 55 (1996), 93-130.
[Закрыть]. Миллионы солдат из рабочего класса снова примкнули к социал-демократическим кругам или стали симпатизировать коммунистам[183]183
Wolfgang Kruse, ‘Krieg und Klassenheer: Zur Revolutionierung der deutschen Armee im Ersten Weltkrieg’, Geschichte und Gesellschaft, 22 (1996), 530-61.
[Закрыть]. Некоторые группы давления ветеранов твёрдо стояли на том, что никогда бы не пожелали для себя или кого-либо другого снова испытать то, что они испытали в 1914–18 гг. Тем не менее бывшие солдаты и их возмущение сыграли важную роль в сгущении атмосферы насилия и недовольства после войны, а шок от необходимости привыкать к условиям мирного времени многих из них подтолкнул к крайне правым. Те, кто уже придерживался консервативных или националистических взглядов в политике, в новом политическом контексте 1920-х пересмотрели своё отношение в пользу более радикальных взглядов. Точно так же появившаяся у левых готовность к применению насилия была обусловлена опытом войны, своим или чужим[184]184
Merkl, Political Violence, 152-72.
[Закрыть]. Чем больше времени проходило с окончания войны, тем больше миф о «фронтовом поколении» порождал уверенность в том, что ветераны, столь многим пожертвовавшие ради страны во время войны, заслуживали лучшего обращения, чем теперь. И это убеждение разделяли многие из самих ветеранов[185]185
Robert W. Whalen, Bitter Wounds: German Victims of the Great War, 1914–1939 (Ithaca, NY, 1984); Deborah Cohen, The War Come Home: Disabled Veterans in Britain and Germany, 1914–1918 (Berkeley, 2001); Bessel, Germany, 274-9.
[Закрыть].
Самая влиятельная ветеранская организация полностью разделяла эти чувства и решительно выступала за реанимацию старой имперской системы, под знамёнами которой сражались её участники. Известная как «Стальной шлем, союз фронтовиков», она была основана 13 ноября 1918 г. Францем Зельдте, владельцем небольшого лимонадного завода в Магдебурге. Родившийся в 1882 г., Зельдте был активным членом студенческих дуэльных обществ, позже он воевал на западном фронте, где получил медаль за храбрость. На одном из ранних собраний, когда люди в аудитории поставили под сомнение его приверженность националистической идее, Зельдте демонстративно помахал перед ними культей левой руки, которую потерял в битве на Сомме. Инстинктивно осторожный и консервативный, он предпочитал ставить акцент на том, что основной функцией «Стального шлема» была финансовая поддержка старых солдат, переживающих трудные времена. Он быстро попал под влияние более сильных личностей, особенно тех, чьи принципы были более твёрдыми, чем его собственные. Одной из таких личностей был его товарищ, руководитель «Стального шлема» Теодор Дюстерберг, ещё один бывший офицер, сражавшийся на западном фронте до перевода на штабную работу, заключавшуюся, в частности, в поддержании контактов с союзными странами, Турцией и Венгрией. Дюстерберг родился в 1875 г., получил образование в военной кадетской школе и был прусским офицером классического образца, одержимым дисциплиной и порядком, негибким и несгибаемым в своих политических убеждениях и, как Зельдте, полностью неспособным принять мир без кайзера. Поэтому они оба считали, что «Стальной шлем» должен быть «выше политики». Но на практике это означало, что они хотели прекратить партийное разделение и восстановить патриотический дух 1914 г. В Берлинском манифесте организации от 1927 г. заявлялось: ««Стальной шлем» объявляет войну мягкотелости и трусости, которые ослабляют и разрушают представление о чести немецкого народа, отрицая право на защиту и волю защищаться». В манифесте денонсировался Версальский мирный договор, выдвигалось требование восстановить чёрно-бело-красный национальный флаг бисмаркского рейха, а экономические проблемы Германии приписывались «недостатку жизненного пространства и территорий, на которых можно работать». Для реализации этой программы требовалось сильное руководство. Дух товарищества, рождённый в войне, должен был стать основой для национального единства, которое позволило бы преодолеть существующие партийные разногласия. В середине 1920-х стальные шлемы с гордостью заявляли, что их численность достигает 300.000 человек. На улицах во время своих маршей и съездов члены организации являли собой грозную и явно милитаристскую силу. В 1927 г., действительно, не меньше 132.000 человек в военной форме приняли участие в берлинском марше с целью продемонстрировать свою лояльность старому порядку[186]186
Volker R. Berghahn, Der Stahlhelm: Bund der Frontsoldaten 1918–1935 (Düsseldorf, 1966), 13–26, 105-6, 286; Stahlhelm und Staat (8 мая 1927), выдержки в англ. пер. см. в кн.: Anton Kaes etal. (eds.), The Weimar Republic Sourcebook (Berkeley, 1994), 339-40.
[Закрыть].
Для большинства немцев, как и для стальных шлемов, травма Первой мировой войны и особенно шок от неожиданного поражения оказались неизлечимы. Когда немцы говорили о «мирном времени» после 1918 г., подразумевался не тот период, в котором они фактически жили, а период до начала Великой войны. Германии не удалось осуществить переход от войны к миру после 1918 г. Вместо этого она осталась в состоянии войны с самой собой и с остальным миром, так как, пережив шок от Версальского мирного договора, политические организации самого разного толка были полны мрачной решимости отменить его основные положения, восстановить потерянные территории, перестать выплачивать репарации и снова возродить Германию в роли государства, доминирующего в Центральной Европе[187]187
Bessel, Germany, 283-84; также Ulrich Heinemann, Die verdrängte Niederlage: Politische Öffentlichkeit und Kriegsschuldfrage in der Weimarer Republik (Göttingen, 1983).
[Закрыть]. До 1914 г. в немецком обществе и культуре были широко распространены милитаристические модели поведения, однако после войны они стали повсеместными. Язык политики был наполнен военными метафорами, любая другая партия была врагом, подлежащим уничтожению, а борьба, террор и насилие стали широко применяться в качестве легитимных средств в политической борьбе. Повсюду были униформы. Переиначивая известное изречение военного теоретика начала XIX века Карла фон Клаузевица, политика стала войной, осуществляемой другими средствами[188]188
Frevert, Die kasernierte Nation; Geoff Eley, ‘Army, State and Civil Society’, у него же From Unification to Nazism, 85-109; и более общее описание в Berghahn (ed.), Militarismus.
[Закрыть].
Первая мировая война узаконила применение силы даже в большей степени, чем объединительные войны Бисмарка в 1864–70 гг. До войны немцы, даже имея противоположные политические убеждения, могли обсуждать их без обращения к силе[189]189
Evans, Kneipengespräche, 31-2, 339.
[Закрыть]. Однако после 1918 г. всё стало совершенно по-другому. Изменение климата уже можно было наблюдать на парламентских заседаниях. Они оставались относительно благопристойными во время империи, однако после 1918 г. слишком часто оборачивались перебранкой, каждая сторона демонстрировала открытое презрение к другой, а председатель не мог поддерживать порядок. Тем не менее ситуация была гораздо хуже на улицах, где противоборствующие стороны организовали вооружённые отряды головорезов, драки стали обыденным явлением, избиения и убийства тоже не были редкостью. Среди осуществлявших такие акты насилия были не только бывшие солдаты, но и подростки, и молодёжь до тридцати лет – люди, которые были слишком молоды, чтобы самим участвовать в войне, и для которых насилие стало способом подтвердить своё право голоса перед лицом мифа о старом поколении фронтовых солдат[190]190
Bessel, Germany, 256-70.
[Закрыть]. Типичным был опыт молодого Раймунда Претцеля, сына обеспеченного крупного госслужащего. Годы спустя Претцель вспоминал, что между 1914 и 1918 годом они со своими школьными друзьями постоянно играли в военные игры, с жадным интересом следили за репортажами с полей сражений и вместе со всем своим поколением «воспринимали войну как великую, захватывающую и увлекательную игру между странами, которая доставляла гораздо больше удовольствия и морального удовлетворения, чем что-либо, что можно было предложить в мирное время, и это, – добавлял он в 1930-х гг., – стало фундаментом нацизма»[191]191
Sebastian Haffner, Defying Hitler: A Memoir (London, 2002), 10–15.
[Закрыть]. Война, военные конфликты, насилие и смерть для них часто были лишь абстрактными понятиями, которые пропаганда представляла как героические, необходимые и патриотические деяния[192]192
Michael Wildt, Generation des Unbedingten: Das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes (Hamburg, 2002), 41–52.
[Закрыть].
В скором времени политические партии стали сотрудничать с вооружёнными отрядами в униформе, военизированными группами, которые были нужны, чтобы обеспечивать порядок на собраниях, производить впечатление на публику во время военизированных маршей по улицам, а также запугивать, избивать и при случае убивать членов групп, относящихся к другим политическим партиям. Отношения между политиками и отрядами часто были очень напряжёнными, и последние всегда сохраняли относительную автономность, однако, как правило, их политическая ориентация была вполне очевидна. «Стальной шлем», представлявший собой якобы исключительно ассоциацию ветеранов, не оставлял сомнений относительно своих полувоенных функций, когда его участники проходили парадом по улицам или участвовали в потасовках с противоборствующими группами. Связи «Стального шлема» с крайне правыми стали намного теснее с середины 1920-х, когда руководители организации заняли более радикальную позицию, запретили членство для евреев, несмотря на то что изначально предполагалось, что организация будет открытой для всех бывших солдат, и среди них было достаточно еврейских ветеранов, нуждавшихся в поддержке так же, как и остальные. Кроме того, националисты основали собственные «бойцовые лиги», которые они могли с меньшими усилиями склонить на свою сторону, чем запутавшихся и разобщённых стальных шлемов. В 1924 г. социал-демократы сыграли основную роль в учреждении государственного чёрно-красно-жёлтого флага. Они выразили свою лояльность республике, включив в свою эмблему цвета её флага, хотя поддерживали и гораздо более противоречивую концепцию рейха. А коммунисты учредили Союз бойцов красного фронта, причём сам термин «красный фронт» стал красноречивым включением военной метафоры в политическую борьбу[193]193
Berghahn, Der Stahlhelm, esp. 65-6; Karl Rohe, Das Reichsbanner Schwarz Rot Gold: Ein Beitrag zunGesch ich te und Struktur der politischen Kampfverbände zur Zeit der Weimarer Republik (Dsseldorf, 1966); Kurt G. R Schuster, Der Rote Frontkämpferbund 1924–1929: Beiträge zur Geschichte und Organisationsstruktur eines politischen Kampfbundes (Düsseldorf, 1975).
[Закрыть]. На крайне правом краю находились другие, не столь крупные «боевые союзы», сливавшиеся с незаконными, заговорщическими группами, такими как Организация Эшериха, тесно связанная со «Стальным шлемом», и Организация «Консул», которая принадлежала к мрачному миру политических убийств и ликвидаций. Отряды людей в униформах, марширующих по улицам и вступающих в жестокие схватки между собой, стали обычным явлением в Веймарской республике, дополняя атмосферу насилия и агрессии в политической жизни[194]194
James M. Diehl, Paramilitary Politics in Weimar Germany (Bloomington, Ind., 1977), содержит описание развития военизированных групп. См. также: Martin Sabrow, Der Rathenaumord: Rekonstruktion einer Verschwörung gegen die Republik von Weimar (Munich, 1994) – прекрасное исследование мира вооружённых заговорщиков.
[Закрыть].
Немецкая революция 1918–19 гг. не разрешила противоречий, бурливших в стране на последнем этапе войны. Немногие были полностью удовлетворены результатами революции. На крайне левом фланге революционеры под руководством Карла Либкнехта и Розы Люксембург усматривали в событиях ноября 1918 г. возможность создания социалистического государства с правительством рабочих и солдатских советов, которые быстро возникали по всей стране, после того как развалилась старая имперская система. Имея перед глазами модель ленинской большевистской революции в России, они активно разрабатывали планы второй революции для завершения своей работы. В свою очередь основная часть социал-демократов боялась, что революционеры могут установить что-то вроде «красного террора», который свирепствовал в то время в России. Опасаясь за свои жизни и осознавая необходимость не допустить сползания страны в полную анархию, они санкционировали формирование хорошо вооружённых военизированных отрядов, состоявших из ветеранов и молодёжи и известных под названием добровольческих корпусов (Freikorps), которые должны были подавить любые дальнейшие революционные восстания.
В первые месяцы 1919 г., когда крайне левые подняли плохо организованное восстание в Берлине, добровольческие корпуса, подстрекаемые большинством социал-демократов, отреагировали с беспрецедентной жестокостью. Либкнехт и Люксембург были убиты, революционеры погибли или были казнены в нескольких немецких городах, где они захватили управление или, казалось, представляли угрозу. Эти события породили неизгладимую боль и ненависть на левом фланге политического фронта, которые только усилились в результате другого масштабного проявления политического насилия весной 1920 г. Красная армия рабочих, изначально созданная левыми социал-демократами и коммунистами для защиты гражданских свобод в промышленной области Рур после попытки правого переворота в Берлине, стала выдвигать более радикальные политические требования. После того как попытка переворота была подавлена в ходе всеобщей забастовки, Красная армия была разбита частями добровольческих корпусов, поддержанными большинством социал-демократов и регулярной армией, что в результате вылилось в региональную гражданскую войну. Более тысячи солдат Красной армии были жестоко убиты, большинство из них были заключёнными, «застреленными при попытке к бегству»[195]195
Erhard Lucas, Märzrevolution im Ruhrgebiet (3 vols., Frankfurtam Main, 1970-78), классическая история с политическим уклоном; George Eliasberg, Der Ruhrkrieg von 1920 (Bonn, 1974), более взвешенное и менее детальное исследование, симпатизирующее умеренным социал-демократам.
[Закрыть].
Эти события обрекли любые попытки сотрудничества между социал-демократами и коммунистами на неудачу с самого начала. Взаимный страх, взаимные обвинения и ненависть между двумя партиями намного перевешивали любые возможные преимущества, которые могло бы обеспечить объединение усилий. Наследие революции 1918 г. было не менее зловещим и для правых. Крайняя жестокость по отношению к левым если не поощрялась, то была узаконена умеренными социал-демократами, но это никоим образом не исключало того, что мишенью могли стать и они сами, поскольку добровольческие бригады теперь принялись за их руководителей. Многие лидеры добровольческих бригад в прошлом были армейскими офицерами, чья вера в «удар в спину» была непоколебима. Глубина ненависти добровольческих бригад к революции и её сторонникам была практически безграничной. Язык их пропаганды, мемуаров, художественных описаний военных действий, в которых они принимали участие, был пропитан яростной агрессией и стремлением к мести, которое часто граничило с патологией. Они считали «красных» массой нелюдей, вроде стаи крыс, ядовитым наводнением, захлестнувшим Германию, которое требовало крайне жестоких мер для удержания ситуации под контролем[196]196
Klaus Theweleit, Male Fantasies (2 vols., Cambridge, 1987 and 1989 [1978]); Evans, Rereading, 115-18.
[Закрыть].
Их чувства в той или иной мере разделяли многие офицеры регулярной армии, а также подавляющее большинство правых политиков. Огромные массы молодых студентов и других, не участвовавших в войне, теперь объединялись под их знаменем. Для этих людей социалисты и демократы любого толка были не лучше предателей – «ноябрьские преступники» или «ноябрьские предатели», как их начали вскоре называть, люди, которые сначала ударили армии в спину, а потом в ноябре 1918 г. совершили повторное преступление, свергнув кайзера и подписав перемирие. Действительно, для некоторых политиков-демократов подписание Версальского мирного договора было равнозначно подписанию своего смертного приговора, поскольку добровольческие корпуса сформировали тайные отряды ликвидации для поиска и уничтожения тех, кого они считали предателями нации, включая демократа Вальтера Ратенау, лидера социалистов Гуго Гаазе и выдающегося депутата центристской партии Маттиаса Эрцбергера[197]197
Книга, которая до сих пор считается лучшей английской работой о добровольческих бригадах: Robert G. L. Waite, Vanguard of Nazism. The Free Corps Movement in Postwar Germany 1918–1923 (Harvard, 1952). См. также: Hagen Schulze, Freikorps und Republik 1918–1920 (Boppard, 1969) и Emil J. Gumbel, Verschwörer: Zur Geschichte und Soziologie der deutschen nationalistischen Geheimbünde 1918–1924 (Heidelberg, 1979 [1924]).
[Закрыть]. Политическое насилие достигло новых высот в 1923 г., в год, отмеченный не только кровавым подавлением неудачного коммунистического восстания в Гамбурге, но и боями с применением огнестрельного оружия между противоборствующими политическими группировками в Мюнхене и вооружёнными столкновениями с участием поддерживаемых французами сепаратистов в долине Рейна. В начале 1920-х гг. придерживавшиеся крайне левых взглядов Карл Платнер и Макс Хольц провели кампании вооружённого грабежа и «экспроприации», которые завершились только после того, как они были арестованы и приговорены к длительным срокам тюремного заключения[198]198
Volker Ullrich, Der ruhelose Rebell: Karl Plättner 1893–1945. Eine Biographie (Munich, 2000); и Manfred Gebhardt, Max Hoelz: Wege und Irrwege eines Revolutionärs (Berlin, 1983).
[Закрыть].
Именно в этой атмосфере национального страдания, политического экстремизма, жестоких конфликтов и революционных потрясений родился нацизм. Большинство элементов, вошедших в его эклектичную идеологию, уже существовали в Германии до 1914 г. и стали ещё более знакомыми публике во время войны. Драматическое сползание Германии в политический хаос в конце 1918 г. – хаос, продолжавшийся несколько лет после войны, – стало стимулом для конвертации экстремальных идей в реальное насилие. К крепкой смеси ненависти, страха и амбиций, отравившей небольшое число пангерманских экстремистов, неожиданно добавился ключевой дополнительный элемент: готовность и решимость использовать физическую силу. Национальное унижение, крах империи Бисмарка, триумф социал-демократии, угроза коммунизма – всё это, казалось, оправдывало в глазах некоторых людей убийства и использование силы для реализации мер, которые начиная с конца прошлого века пангерманисты, антисемиты, евгеники и ультранационалисты предлагали как средство возрождения немецкой нации.
Однако такие идеи всё ещё оставались уделом меньшинства даже после 1918 г., а физическую силу для их реализации применяло лишь небольшое число экстремистов-маргиналов. Немецкое общество и политика разделились на полярно противоположные группы после краха 1918–19 гг., однако для них не было характерно общее стремление к экстремальному национализму. Очень важно, что центральную часть политического диапазона всё ещё занимали люди и партии, стремившиеся создать стабильную, действенную парламентскую демократию, провести социальные реформы, утвердить культурную свободу и равные экономические возможности для всех. Крах империи Вильгельма стал их шансом, за который они с готовностью ухватились. Перед тем как ультранационализм смог пробиться в политический мейнстрим, ему предстояло сломать барьеры, установленные первой демократией в Германии, Веймарской республикой.
Глава 2
Крушение демократии
Уязвимость Веймара
IВ конце Первой мировой войны в Германии правили страх и ненависть. Перестрелки, убийства, бунты, побоища и гражданские волнения делали невозможной стабильность, в которой смогла бы расцвести демократия. И всё же кто-то должен был принять бразды правления после отречения кайзера от престола и краха рейха, созданного Бисмарком. Социал-демократы переживали раскол. В рабочем движении в смутное время начала ноября 1918 г. выделилась группа лидеров, которая образовала революционный Совет народных делегатов. Совет работал под руководством Фридриха Эберта, давнего партийного функционера социал-демократической партии, и по крайней мере на короткое время объединил два крыла движения социал-демократов: большинство, поддерживавшее войну, и независимые социал-демократы, осуждавшие её. Эберт родился в 1871 г. в семье портного, стал шорником и вошёл в политику благодаря своему положению в профсоюзе. Он работал в редакции социал-демократической газеты в Бремене, потом в 1893 г. открыл пивную, где, как и во множестве других подобных заведений, проводились собрания местных рабочих организаций. В 1900 г. он активно участвовал в муниципальной политике Бремена и в роли лидера местных социал-демократов сделал многое для повышения эффективности работы партии. В 1905 г. он был избран секретарём Центрального национального комитета партии в Берлине, а в 1912 г. был избран в рейхстаг.
Эберт завоевал уважение в своей партии не как великий оратор или харизматический лидер, а как спокойный, терпеливый и искусный переговорщик, которому, казалось, всегда удавалось привести разные фракции рабочего движения к единому мнению. Он был типичным прагматиком второго поколения лидеров социал-демократов, принимавшим марксистскую идеологию партии, но концентрировавшим свои усилия на постепенном улучшении жизни рабочего класса за счёт своего опыта в таких областях, как трудовое законодательство и социальное страхование. Именно благодаря его упорной работе изменилась структура партии и повысилась эффективность партийного управления и избирательного механизма до войны, ему же принадлежат огромные заслуги в знаменитой победе партии на выборах в рейхстаг в 1911 г. После смерти давнего лидера партии Августа Бебеля в 1913 г. Эберт был избран единым лидером вместе с более радикальным Гуго Гаазе. Как и многие организаторы из числа социал-демократов, Эберт ставил верность партии выше всего остального, и его негодование из-за отказа Гаазе и других противников войны выполнять решения, принятые большинством членов партии, стало основной причиной, побудившей его поднять вопрос об их исключении. Эти диссиденты под руководством Гаазе основали Независимую социал-демократическую партию Германии в 1917 г. и развернули работу во многих направлениях, чтобы положить конец войне. Эберт верил в дисциплину и порядок, компромиссы и реформы и старался активно сотрудничать с центристской партией и левыми либералами во время войны, чтобы заставить администрацию кайзера учредить парламентскую форму правления. Его главная цель в 1918–19 гг. была обычной для рассудительного управляющего: обеспечить работу основных служб, не допустить краха экономики и восстановить закон и порядок. Он стал придерживаться мнения, что кайзер должен отречься от престола, только осознав, что в противном случае неизбежна социальная революция. Как-то в разговоре с последним канцлером кайзера, принцем Максом Баденским, он говорил: «Я этого не хочу, я считаю это настоящим грехом»[199]199
Цитируется в Winkler, Von der Revolution 39; см. также полезное исследование: Dieter Dowe and Peter-Christian Witt, Friedrich Ebert 1871–1925: Vom Arbeiterführer zum Reichspräsidenten (Bonn, 1987), а также выставочный каталог Walter Mühlhausen, Friedrich Ebert: Sein Leben, sein Werk, seine Zeit (Heidelberg, 1999). Биография Georg Kotowski, Friedrich Ebert: Eine politische Biographie, I: Der Aufstieg eines deutschen Arbeiterführers 1871 bis 1917 (Wiesbaden, 1963) до сих пор не завершена.
[Закрыть].
Вместо революции Эбер хотел парламентской демократии. При сотрудничестве с центристской партией и левыми либералами, теперь переименованными в демократов, Эберт со своими сторонниками в Совете народных делегатов организовал национальные выборы в Учредительное собрание в начале 1919 г., несмотря на оппозицию более радикальных сил, которые хотели, чтобы основу нового порядка составили рабочие и солдатские советы. Многие рядовые избиратели в Германии, независимо от своих политических взглядов, считали, что голосование за три демократические партии является лучшим способом не допустить создания Советской Германии и отвести угрозу большевистской революции. Поэтому неудивительно, что социал-демократы, леволиберальные демократы и центристская партия получили общее большинство на выборах в Учредительное собрание. Оно собралось в начале 1919 г. в немецком городе Веймаре, который давно ассоциировался с жизнью и творчеством немецкого поэта, писателя и драматурга XVIII – начала XIX века Иоганна Вольфганга фон Гёте[200]200
Anthony J. Nicholls, Weimar and the Rise of Hitler (4th edn., London, 2000 [1968]) – заслуживающий доверия краткий обзор этих событий. Среди последних общих работ по политической истории отдельно стоят Hans Mommsen, The Rise and Fall of Weimar Democracy (Chapel Hill, NC, 1996 [1989]) и Heinrich August Winkler, Weimar 1918–1933: Die Geschichte der ersten deutschen Demokratie (Munich, 1993).
[Закрыть]. Конституция, принятая Собранием 31 июля 1919 г., в целом представляла собой переработанную версию конституции, учреждённой Бисмарком для его нового рейха почти полвека назад[201]201
См.: Theodor Eschenburg, Die improvisierte Demokratie (Munich, 1963). Другие классические работы, до сих пор заслуживающие прочтения: Erich Eyck, A History of the Weimar Republic (2 vols., Cambridge, 1962-4 [1953-6]) – богатое фактами изложение, написанное с либеральной точки зрения; два тома социалиста Артура Розенберга (Arthur Rosenberg): The Birth of the German Republic (Oxford, 1931 [1930]) и A History of the German Republic (London, 1936 [1935]), оба наполненные интересными и противоречивыми тезисами, в основном касающимися параллелей с вильгельмовским периодом.
[Закрыть]. Вместо кайзера появился рейхспрезидент, избираемый народным голосованием, как президент в США. Это не только давало ему право принимать законодательные решения, но и предоставляло широкие чрезвычайные полномочия, определённые в статье 48. В сложные периоды он мог править на основе чрезвычайных полномочий и использовать армию для восстановления порядка в любой области, входящей в федерацию, если считал, что ей угрожала опасность.
Предполагалось, что право действовать на основе чрезвычайных полномочий должно использоваться только в исключительных обстоятельствах. Однако Эберт в роли первого президента республики использовал это право очень вольно и применял его не меньше чем в 136 отдельных случаях. Он отправил в отставку законно избранные правительства в Саксонии и Тюрингии, когда их деятельность, по его мнению, начала провоцировать беспорядки. Ещё более опасным было то, что во время гражданской войны в Руре в 1920 г. он задним числом издал декрет, определявший смертную казнь за нарушения общественного порядка, узаконив таким образом множество казней членов Красной армии, уже проведённых отрядами добровольческих корпусов и регулярной армией[202]202
Heinrich Hannover and Elisabeth Hannover-Drück, Politische Justiz 1918–1933 (Frankfurt am Main, 1966), 76-7, 89.
[Закрыть]. Важно было, что в обоих случаях данные права использовались для устранения угрозы со стороны левых и практически не применялись против правых, которые, по мнению многих, представляли собой гораздо большую угрозу. Фактически не существовало надёжных механизмов, препятствовавших злоупотреблению статьёй 48, поскольку президент мог угрожать своим правом, закреплённым за ним в статье 25, распустить рейхстаг, если тот отклонит его решение. Более того, вынесение очередного постановления можно было представить как свершившийся факт. Можно было создать ситуацию, в которой рейхстагу ничего не оставалось, кроме как одобрить эти постановления (например, хотя таких попыток и не предпринималось, их можно было использовать для запугивания и подавления оппозиции правящей партии). В некоторых обстоятельствах, разумеется, практически не было альтернатив чрезвычайному управлению. Однако статья 48 не включала положений, определяющих окончательное восстановление власти законодательных органов в таких случаях, и Эберт использовал её не только в чрезвычайных ситуациях, но и тогда, когда проведение определённых законов через рейхстаг было бы слишком затруднительным. В конечном счёте чрезмерное, а порой необоснованное использование этой статьи Эбертом расширило её действие до такой степени, что она представляла угрозу демократическим институтам[203]203
Разные точки зрения на статью 48 см. в Nicholls, Weimar; 36-7; Detlev J. К. Peukert, The Weimar Republic: The Crisis of Classical Modernity (London, 1991 [1987]), 37–40; и Harald Boldt, ‘Der Artikel 48 der Weimarer Reichsverfassung: Sein historischer Hintergrund und seine politische Funktion’ в Michael Stürmer (ed.), Die Weimarer Republik: Belagerte Civitas (Königstein im Taunus, 1980), 288–309. Работа по Веймарской конституции – Ernst Rudolf Huber, Deutsche Verfassungsgeschichte seit 1789, V–VII (Stuttgart, 1978-84); см. также: Reinhard Rürup, ‘Entstehung und Grundlagen der Weimarer Verfassung’ в Eberhard Kolb (ed.), Vom Kaiserreich zur Weimarer Republik (Cologne, 1972), 218-43. Злоупотребление Эберта статьей 48 уже критиковалось современниками. См.: Schulz, ‘Artikel 48 in politischhistorischer Sicht’, в Ernst Fraenkel (ed.) Der Staatsnotstand (Berlin, 1965), 39–71. В Ludwig Richter, ‘Das präsidiale Notverordnungsrecht in den ersten Jahren der Weimarer Republik: Friedrich Ebert und die Anwendung des Artikels 48 der Weimarer Reichsverfassung’ в Eberhard Kolb (ed.) Friedrich Ebert als Reichspräsident: Amtsführung und Amtsverständnis (Munich, 1997), 207–58 делается попытка защиты.
[Закрыть].
Вклад Эберта в становлении Веймарской республики был неоспоримым. Вместе с тем он принял много необдуманных компромиссных решений, последствия которых долго преследовали республику в последующие годы. Стремление к плавному переходу от войны к миру заставило его тесно сотрудничать с армией. Взамен он не требовал каких-либо изменений в её глубоко монархическом и ультраконсервативном офицерском корпусе, хотя, конечно, мог бы это сделать в 1918–19 гг. Вместе с тем готовность Эберта идти на компромиссы со старым режимом ничем не могла помочь его сближению с теми, кто сожалел о его гибели. Все годы своего президентства он был объектом безжалостного поношения в правой прессе. Для тех, кто считал, что глава государства должен обладать отстранённым, олимпийским достоинством, далёким от обыденности повседневной жизни, широко растиражированная в газетах фотография приземистого и толстого рейхспрезидента на берегу моря во время отпуска с парой друзей, одетых только в купальные трусы, была насмешкой и оскорблением. Другие противники в скандальной правой прессе пытались дискредитировать его, связывая его имя с финансовыми скандалами. Эберт, возможно необдуманно, реагировал на это, возбудив не меньше 173 дел о клевете, причём ни разу не получил удовлетворения в суде[204]204
Dowe and Witt, Friedrich Ebert, 155-7.
[Закрыть]. На слушании уголовного дела в 1924 г., где он пытался призвать к ответственности человека, назвавшего его предателем родины, суд обязал обвиняемого выплатить номинальную сумму в 10 марок, поскольку по решению суда Эберт действительно показал себя предателем, так как в последний год войны поддерживал контакты с бастующими мятежными рабочими в Берлине (хотя на самом деле он делал это, чтобы добиться быстрого и согласованного окончания забастовки)[205]205
Werner Birkenfeld, ‘Der Rufmord am Reichspräsidenten: Zu Grenzformen des politischen Kampfes gegen die frühe Weimarer Republik 1919–1925’, Archiv für Sozialgeschichte, 15 (1965), 453–500.
[Закрыть]. Непрекращающийся поток ненависти, обрушивавшейся на Эберта со стороны правых экстремистов, имел своим результатом не только подрыв его политического статуса, но и личную усталость, как моральную, так и физическую. Одержимый желанием очистить своё имя от этих обвинений, Эберт не обратил внимания на воспаление аппендикса, с которым медицина того времени легко могла справиться, в результате чего умер в возрасте 54 лет 28 февраля 1925 г.[206]206
Heinrich August Winkler, Der Schein der Normalität: Arbeiter und Arbeiterbewegung in der Weimarer Republik 1924 bis 1930 (Bonn, 1985), 231-4.
[Закрыть]
Последовавшие за этим выборы на пост президента стали катастрофой для демократических сил Веймарской республики. Давали о себе знать губительное влияние политической раздробленности Веймара и недостаток легитимности, поскольку, когда в первом раунде ни один из кандидатов не смог получить победное число голосов, правые привлекли на свою сторону не сильно хотевшего этого фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга, который стал объединяющей фигурой для их разобщённых сторонников. В последующем туре выборов, если бы коммунисты или автономное баварское крыло центристской партии проголосовали за самого популярного оппонента Гинденбурга, католического политика Вильгельма Маркса, то фельдмаршал бы проиграл. Но благодаря самомнению баварцев тот победил чистым большинством. Типичный представитель старого военного и имперского порядка, Гинденбург был дородным, импозантным мужчиной, чей величавый внешний вид, военная форма, медали и легендарная (и в значительной степени незаслуженная) репутация победителя в великом сражении при Танненберге сделали его очень почитаемым номинальным главой государства, особенно для правых. Избрание Гинденбурга приветствовалось правыми силами как символ возрождения. «12 мая, – писал в своём дневнике консервативный профессор Виктор Клемперер (встревоженный и несочувствующий наблюдатель), – когда Гинденбург приносил присягу, везде были чёрно-бело-красные флаги. Флаг рейха висел только на государственных зданиях». Восемь из десяти имперских флагов, которые заметил тогда Клемперер, были, по его словам, маленькими флажками, которые обычно дают детям[207]207
Victor Klemperer, Leben sammeln, nicht fragen wozu und warum, II: Tagebücher 1925–1932 (Berlin, 1996), 56 (14 мая 1925).
[Закрыть]. Для многих избрание Гинденбурга стало большим шагом прочь от веймарской демократии в направлении возрождения старого монархического порядка. Вскоре повсеместно распространился слух, что Гинденбург посчитал необходимым перед вступлением в должность президента заручиться разрешением бывшего кайзера Вильгельма, находящегося в изгнании в Голландии. Это была ложь, однако распространение этого мифа очень многое говорило о репутации Гинденбурга[208]208
John W. Wheeler-Bennett, Hindenburg: The Wooden Titan (London, 1936), 250-51. Удивительно резкая и точная характеристика, данная Уилером-Беннетом, основывается на продолжительных разговорах с людьми из свиты Гинденбурга и со многими ведущими современными консервативным немецкими политиками, с которыми у него были хорошие личные отношения, учитывая, что он был англичанином высокого происхождения, который занимался разведением лошадей на севере Германии. См. также: Walter Hubatsch, Hindenburg und der Staat: Aus den Papieren des Generalfeldmarschalls und Reichspräsidenten von 1878 bis 1934 (Göttingen, 1966).
[Закрыть].
