Текст книги "Третий рейх. Зарождение империи. 1920-1933"

Автор книги: Ричард Эванс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 41 страниц)

IV

Веймарская республика была ослаблена ещё и потому, что ей не удалось завоевать настоящую поддержку армии и госаппарата, которым оказалось крайне сложно приспособиться к переходу от авторитарного рейха к демократической Республике в 1918 г. В частности, для генералитета поражение 1918 г. стало серьёзной угрозой. Генеральный штаб под руководством одного из самых умных и проницательных офицеров, генерала Вильгельма Грёнера, согласился с большинством социал-демократов, ведомых Фридрихом Эбертом, что угрозу революционных советов рабочих и солдат проще всего будет ликвидировать, если работать сообща с целью защитить стабильную парламентскую демократию. С точки зрения Грёнера, это было решением целесообразным, но идеологически неверным. Такой союз позволил сохранить старый офицерский корпус в сокращённой немецкой армии после Версальского мирного договора. Численность армии не могла превышать 100.000 человек, ей запрещалось использовать современное вооружение, например танки, а массовая мобилизационная армия должна была быть заменена на небольшую профессиональную. Грёнер вступил в яростное противостояние с армейскими консерваторами из-за компромиссов с социал-демократами, так же как и его оппонент, военный специалист социал-демократов Густав Носке, который вызвал на себя волну критики товарищей по партии тем, что разрешил оставить офицерский корпус без изменений, вместо того чтобы заменить его более демократической структурой и личным составом[239]239
  Francis L. Carsten, The Reichswehr and Politics 1918–1933 (Oxford, 1966), 3-48; Wolfram Wette, Gustav Noske: Eine politische Biographie (Düsseldorf, 1987), 399–459.


[Закрыть]. Но в критической ситуации 1918–19 гг. их позиция в конечном счёте оказалась выигрышной.

Однако в течение недолгого времени рабочие и солдатские советы постепенно исчезли с политической сцены, и в глазах многих руководящих офицеров необходимость компромиссов с силами демократии утратила свою актуальность. Это особенно отчётливо проявилось в марте 1920 г., когда отряды добровольческих бригад, обеспокоенные своей будущей возможной невостребованностью, промаршировали на Берлин и сбросили избранное правительство, требуя установить авторитарный режим наподобие старой монархии. Бунтовщики под руководством бывшего служащего Пангерманской партии и лидера Народной партии Вольфганга Каппа в ряде областей также получили поддержку некоторых частей вооружённых сил. Когда начальник армейского командования генерал Вальтер Рейнхардт попытался обеспечить лояльность войск правительству, его отстранили от должности, заменив генералом Гансом фон Сектом, придерживавшимся более правых взглядов. Сект сразу же запретил всем армейским частям препятствовать заговорщикам и стал сквозь пальцы смотреть на тех, кто помогал им. Позже он приказал армии принять участие в кровавом подавлении вооружённого рабочего восстания против путча в Руре. Сект действительно с самого начала был против республики. Надменный, властный и неприступный, родом из высшего класса, с моноклем в левом глазу, он был олицетворением традиций прусского офицерского класса. Но он также был политическим реалистом, который видел, что возможности свержения республики силой были ограничены. Поэтому он стремился сохранить единую армию и свободу от парламентского контроля в ожидании лучших времён. В этом он был единодушен со своими офицерами[240]240
  Carsten, The Reichswehr; 106-7; Johannes Erger, Der Kapp-Lüttwitz Putsch: Ein Beitrag zur deutschen Innenpolitik 1919/20 (Dsseldorf, 1967); Erwin Konnemann et al. (eds.), Arbeiterklasse siegt über Kapp und Lüttwitz (2 vols., Berlin, 1971).


[Закрыть].

При Секте армия сохраняла свой военный флаг старых имперских цветов, чёрно-бело-красный. Сект чётко разделял понятия Германского государства, которое включало абстрактную идею рейха, и Веймарской республики, которую он считал временным недоразумением. Генерал Вильгельм Грёнер, учитель Секта, в 1928 г. описывал армию как «единственную силу» и «элемент государственной власти, который никто не может не учитывать»[241]241
  Цитируется в Carsten, The Reichswehr; 401.


[Закрыть]. Под руководством Секта армия была далеко не нейтральной организаций, стоящей в стороне от политических склок, что бы ни утверждал Сект[242]242
  Thilo Vogelsang (ed.), ‘Neue Dokumente zur Geschichte der Reichswehr, 1930–1933’, VfZ 2 (1954), 397–436.


[Закрыть]. Он не колеблясь вступал в противодействие с избранным правительством, когда полагал, что оно поступает вопреки интересам рейха. Однажды он даже подумывал о вступлении в должность канцлера с программой, предполагавшей централизацию рейха и ограничение прусской автономии, упразднение профсоюзов и замену их «профессиональными палатами» (похожими на те, которые Муссолини создавал в Италии), а в целом «подавление всех тенденций, направленных против существования рейха и против законных властей рейха и государства за счёт использования властных инструментов рейха»[243]243
  Friedrich von Rabenau, Seeckt – aus seinem Leben 1918–1936 (Leipzig, 1940), 759-61 и Otto-Ernst Schiiddekopf, Das Heer und die Republik – Quellen zur Politik der Reichswehrführung 1918 bis 1933 (Hanover, 1955), 179–81. См. также более поздние исследования: John W. Wheeler-Bennett, The Nemesis of Power: The German Army in Politics 1918–1945 (London, 1953), которые сегодня во многих отношениях устарели, с очень критическим взглядом на армию, а также работу Harold J. Gordon, The Reichswehrand the German Republic 1919–26 (Princeton, 1957), симпатизирующую Зекту. Основные подробности см. в Rainer Wohlfeil, ‘Heer und Republik’, in Hans Meier-Wfelckerand Wolfgang von Groote (eds.), Handbuch zur deutschen Militärgeschichte 1648–1939, VI (Frankfurt am Main, 1970), 11-304.


[Закрыть]. В конечном счёте ему удалось отправить правительство в отставку, но стать канцлером он не смог. Этот пост занял один из его последователей, генерал Курт фон Шлейхер, входивший в тесную группу советников Секта в годы, когда тот руководил армией.

Большую часть времени армия подчинялась только самой себе и в 1920-х гг. изо всех сил пыталась обходить ограничения, наложенные Версальским договором. Руководство армии негласно действовало сообща с другой униженной и негодующей великой державой, Советским Союзом, и немецкие офицеры, желавшие научиться управлять танками и самолётами, а также готовые участвовать в экспериментах с отравляющими газами, проходили тайную подготовку в России[244]244
  Carsten, The Reichswehr; 276; Ernst Willi Hansen, Reichswehr und Industrie: Rustungswirtschaftliche Zusammenarbeit und wirtschaftliche Mobilmachungsvorbereitungen 1923–1932 (Boppard, 1978); Manfred Zeidler, Reichswehr und Rote Armee 1920–1933: Wege und Stationen einer ungewöhnlichen Zusammenarbeit (Munich, 1993); более общее описание в Michael Geyer, Aufrüstung oder Sicherheit: Reichswehr in der Krise der Machtpolitik, 1924–1936 (Wiesbaden, 1980), а также Karl Nuss, Militär und Wiederaufrüstung in der Weimarer Republik: Zur politischen Rolle und Entwicklung der Reichswehr (Berlin, 1977).


[Закрыть]. Были предприняты секретные меры по обучению вспомогательных частей в попытке обойти предел в 100.000 человек, установленный Версальским договором. Кроме того, армия всегда рассматривала полувоенные отряды в качестве своего резерва[245]245
  Carsten, The Reichswehr; 159-60, 168-9, 226.


[Закрыть]. Эти и другие уловки, включая учения с муляжами танков, ясно давали понять, что армия не намерена была исполнять условия мирного договора 1919 г. и отказалась бы от него при первой же возможности. Эти тайные попытки обойти договор поддерживались далеко не только бескомпромиссными прусскими консерваторами, они были организованы в первую очередь прогрессивно мыслящими специалистами, которых раздражали ограничения демократической политики и международных соглашений[246]246
  Michael Geyer, ‘Professionals and Junkers: German Rearmament and Politics in the Weimar Republic’ in Richard Bessel and Edgar Feuchtwanger (eds.), Social Change and Political Development in Weimar Germany (London, 1981), 77-133.


[Закрыть]. Нелояльность армии и постоянные интриги руководящих офицеров против гражданских правительств снижали жизнеспособность республики в условиях кризиса[247]247
  См. классическое исследование: Craig, The Politics of the Prussian Army, 382–467.


[Закрыть].

Если первая демократия в Германии не могла рассчитывать на поддержку своих военных, то она не могла надеяться и на особую поддержку гражданских служащих, оставшихся ей в наследство от Германского рейха. Государственная служба имела огромное значение, поскольку обеспечивала занятость значительной части общества и охватывала не только чиновников центральной администрации рейха, но и всех госслужащих, которые занимали посты и получали оклады, изначально предназначенные для старших руководителей. К ним относились чиновники, работавшие в федеральных округах, на госпредприятиях, вроде железной дороги и почтовой службы, и в государственных учреждениях, таких как школы и университеты, поэтому университетские профессора и школьные учителя также попадали в эту категорию. Число гражданских служащих в этом широком смысле было огромным. Ниже этого относительно высокопоставленного уровня находились миллионы госслужащих, живущих на зарплату или жалованье, выплачиваемые государственными учреждениями. Например, немецкие железные дороги с 700.000 сотрудников на конец 1920-х гг., несомненно, были главным работодателем в Веймарской республике, за ними следовала почтовая служба с 380.000 сотрудников. Если сюда добавить членов семей, иждивенцев и пенсионеров, то получится, что железные дороги давали средства к существованию примерно трём миллионам людей[248]248
  Eberhard Kolb, ‘Die Reichsbahn vom Dawes-Plan bis zum Ende der Weimarer Republik’ в Lothar Gall and Manfred Pohl (eds.), Die Eisenbahn in Deutschland: Von den Anfängen bis zur Gegenwart (Munich, 1999), 109-64, с. 149–50.


[Закрыть]. Всего к концу 1920-х гг. в Германии было 1.6 миллиона гражданских служащих, половина которых работала на государственной службе, а другая половина – в общественных организациях вроде железных дорог. При таком большом числе госслужащих было очевидно, что этот сектор занятости был политически крайне разнообразным, сотни тысяч сотрудников входили в социалистические профсоюзы, либеральные политические партии или группы давления с широко различающимися политическими взглядами. В 1919 г. в либеральном Союзе немецких государственных служащих был миллион человек, хотя 60.000 отделились, образовав более правую группу в 1921 г., а другие 350.000 откололись, образовав профсоюз в следующем году. Таким образом, государственные служащие не были единодушно настроены против республики с самого начала, несмотря то что жили и проходили обучение в период рейха[249]249
  Jane Caplan, Government without Administration: State and Civil Service in Weimar and Nazi Germany (Oxford, 1988), 8-18, 60–61.


[Закрыть].

В роли главной фигуры переходной революционной администрации Фридрих Эберт 9 ноября 1918 г. призвал всех гражданских чиновников и госслужащих продолжать работать, чтобы избежать анархии[250]250
  Gerhart Fieberg (ed.), Im Namen des deutschen Volkes: Justiz und Nationalsozialismus (Cologne, 1989), 8.


[Закрыть]. Подавляющее большинство так и поступило. Порядок прохождении службы гражданских чиновников и их обязанности остались без изменений. Веймарская конституция обеспечила им возможность бессменно занимать свои должности. Теоретически увольнение было возможным, но на практике такое решение оказывалось практически неосуществимым, учитывая, что в суде было крайне сложно доказать, что чиновник нарушил данную им клятву верности[251]251
  Bracher, Die Auflösung, 162-72.


[Закрыть]. Будучи институтом, возникшим в авторитарных и бюрократических государствах конца XVIII и начала XIX вв., задолго до прихода парламентов и политических партий, чиновничество высшего уровня долгое время считало себя правящей кастой, в первую очередь в Пруссии. Вплоть до 1918 г., например, министры в правительстве были чиновниками, назначаемыми монархом, а не рейхстагом или законодательными собраниями федеральных округов. В некоторых министерствах рейха, где при республике происходили частые смены министров, высшие государственные служащие могли обладать огромной властью, как, например, Курт Йоэль из министерства юстиции, работавший там практически всё время существования республики, за которое сменилось по крайней мере семнадцать министров, пока он наконец сам не стал министром в 1930 г. Для таких людей постоянное пребывание в администрации было главным велением долга, превосходившим любые политические соображения. Что бы ни думали в глубине души высшие государственные чиновники в Берлине о путчистах Каппа в марте 1920 г., все они, включая финансистов, продолжали свою работу, не обращая внимания на приказы путчистов об отставке[252]252
  Caplan, Government, 30–36.


[Закрыть].

Их нейтралитет в данном случае во многом обуславливался свойственным им дотошным следованием долгу, который они должны были исполнять в соответствии со своей клятвой верности. Позже, в 1922 г., правительство представило новый закон, созданный с целью ещё больше привязать государственных служащих к республике и применить дисциплинарные взыскания к тем, кто сотрудничал с её врагами. Но эта мера оказалась относительно неэффективной. Только в Пруссии Карл Зеверинг и Альберт Гржезински, два министра внутренних дел от социал-демократов, предприняли серьёзную попытку заменить старых имперских руководителей, в первую очередь в провинциях, на социал-демократов и представителей других партий, лояльных республике[253]253
  Ibid., 33–57; Wolfgang Runge, Politik und Beamtentum im Parteienstaat: Die Demokratisierung der politischen Beamten in Preussen zwischen 1918 und 1933 (Stuttgart, 1965); Anthony J. Nicholls, ‘Die höhere Beamtenschaft in der Weimarer Zeit: Betrachtungen zu Problemen ihrer Haltung und ihrer Fortbildung’ в Lothar Albertin and Werner Link (eds.), Politische Parteien auf dem Weg zur parlamentarischen Demokratie in Deutschland: Entwicklungslinien bis zur Gegenwart (Düsseldorf, 1981), 195–207; Hans Fenske, ‘Monarchisches Beamtentum und demokratischer Rechtsstaat: Zum Problem der Bürokratie in der Weimarer Republik’ в Demokratie und Verwaltung: 25 Jahre Hochschulefür Verwaltung Speyer(Berm, 1972), 117-36; RudolfMorsey, ‘Beamtenschaft und Verwaltung zwischen Republik und «Neuem Staat»’ в Karl Dietrich Erdmann and Hagen Schulze (eds.), Weimar: Selbstpreisgabe einer Demokratie (Düsseldorf, 1980), 151-68; Eberhard Pikart, ‘Preussische Beamtenpolitik 1918–1933’, (1958), 119-37.


[Закрыть]. Тем не менее даже эти усилия по созданию системы государственных служб, верных принципам демократии, а также исполненных чувства долга по отношению к действующему правительству, в конечном счёте оказались бесплодными. Поскольку Зеверинг и Гржезински считали, что в иерархии высших государственных должностей партии должны быть представлены пропорционально своему представительству в прусском коалиционном правительстве, это означало, что большое число важных постов было занято людьми из таких партий, как центристская, Народная и в некоторой степени Государственная партия, чья верность республике быстро сходила на нет начиная с конца 1920-х гг. В остальной Германии, включая государственный аппарат рейха, попытки реформ даже такого уровня не предпринимались, не говоря уже о каких-либо результатах, а госслужащие были гораздо более консервативными, иногда даже враждебно настроенными по отношению к республике[254]254
  Broszat, Der Staat Hitlers, 27-9.


[Закрыть].

Однако проблема была не столько в том, что служащие высших рангов активно помогали в развале Веймара, сколько в том, что сама республика предпринимала слишком незначительные усилия, чтобы гарантировать, что государственные служащие на всех уровнях будут активно поддерживать демократический политический порядок и противостоять попыткам его свергнуть. А те служащие, которые относились к республике с нескрываемой враждебностью (в общем, вероятно, меньшинство), смогли остаться на своих постах без каких-либо вредных для себя последствий. Так, например, один крупный прусский чиновник, родившийся в 1885 г. и являвшийся членом националистической партии после 1918 г., основал целый ряд мелких групп, включавших госслужащих и других людей, целью которых была непосредственная «борьба с рейхстагом, штаб-квартирой красных», расстраивание планов «предателей и безбожников социал-демократов», противостояние «мировой империалистистической власти» католической церкви и, наконец, борьба против «всех евреев». Его антисемитизм, практически не проявлявшийся до 1918 г., стал явным после революции. Он вспоминал позднее: «…если еврей нагло вёл себя на перроне или в поезде и в ответ на моё недовольство не прекращал грубить, я угрожал выкинуть его из движущегося поезда… если он сейчас же не заткнётся». Однажды он угрожал пистолетом «марксистским» рабочим. Он, конечно, представлял собой исключительный пример госслужащего, враждебно настроенного по отношению к республике. И тем не менее, несмотря на одну судимость за участие в общественных беспорядках, его не сняли с должности, только два раза штрафовали и не давали повышения. «Я всегда, – писал он, – считал слабостью своих политических врагов на службе то, что они каждый раз позволяли мне отделываться лёгким испугом». Самое плохое, что случилось с ним при республике, это лишение карьерных перспектив[255]255
  AT 28, in Merkl, Political Violence, 513.


[Закрыть].

Нет никаких сомнений, что даже в бастионе республиканцев, в Пруссии, подавляющее большинство государственных служащих не были по-настоящему лояльны конституции, в верности которой они клялись. Если бы республике угрожало уничтожение, очень немногие из них задумались бы о помощи. Приверженность долгу заставляла их работать в условиях опасности для государства, как при путче Каппа в 1920 г., но она также заставила бы их работать при свержении правительства. Это был ещё один центральный институт, сохранявший верность абстрактной концепции рейха, а не конкретным принципам демократии. Эти и другие факторы с самого начала делали позиции Веймара слабыми в отношении его политической законности[256]256
  См.: Rainer Fattmann, Bildungsbürgerin der Defensive: Die akademische Beamtenschaft und der ‘Reichsbund der höheren Beamten’ in der Weimarer Republik (Göttingen, 2001).


[Закрыть]. Он был окружён непреодолимыми проблемами политического насилия, убийств и непримиримых конфликтов, касавшихся его права на существование. Республику не любили и не хотели защищать её слуги в армии и государственном аппарате. Многие винили её в национальном унижении, которое немцы пережили после подписания Версальского договора. И помимо прочего ей приходилось решать серьёзнейшие экономические проблемы, начиная с гигантской денежной инфляции, которая делала жизнь невыносимо трудной для огромного числа людей в то время, когда республика пыталась встать на ноги.

Великая инфляция

I

Даже самые убеждённые реакционеры в конечном счёте могли бы смириться с существованием республики, если бы она обеспечила разумный уровень экономической стабильности и приличный, гарантированный доход для своих граждан. Но с самого начала на её пути возникли экономические трудности невиданных в истории Германии масштабов. Как только началась Первая мировая война, правительство рейха стало занимать деньги на её ведение. С 1916 г. расходы стали намного превышать доходы, которые правительство могло получать по ссудам или из любых других источников. Вполне естественно, оно планировало возместить свои убытки за счёт аннексии богатых промышленных районов на западе и востоке, за счёт принуждения побеждённых стран к выплате крупных репараций и за счёт установления нового экономического порядка с доминированием Германии в покорённой Европе[257]257
  Fischer, Germany's Aims.


[Закрыть]. Но эти надежды разбились вдребезги. В итоге побеждённой страной оказалась Германия, и ей пришлось расплачиваться по счетам. Это сделало ситуацию гораздо хуже, чем раньше. Правительство печатало деньги, не имея экономических ресурсов для обеспечения их платёжеспособности. До войны доллар стоил немногим дороже 4 бумажных марок на рынке в Берлине. В декабре 1918 г. он стал стоить почти в два раза больше. Курс продолжал снижаться до примерно 12 марок за доллар в апреле 1919 г. и 47 марок к концу этого года[258]258
  Процесс инфляции во время и сразу после войны очень подробно рассматривается на первых 150 страницах монументального исторического труда Gerald D. Feldman, The Great Disorder: Politics, Economic, and Society in the German Inflation, 1914–1924 (New York, 1993). Курсы обмена за весь период приведены в таблице 1 на стр. 5. Работа Фельдмана замещает классические исследования Constantino Bresciani-Turroni, The Economics of Inflation: A Study of Currency Depreciation in Post-war Germany (London, 1937) и Karsten Laursen and Jürgen Pedersen, The German Inflation 1918–1923 (Amsterdam, 1964). Существует сжатый обзор Theo Balderston, Economics and Politics in the Weimar Republic (London, 2002), 34–60. В работе Stephen В. Webb, Hyperinflation and Stabilization in Weimar Germany (Oxford, 1989) проводится связь между процессом инфляции и проблемой репараций.


[Закрыть].

Сменявшие друг друга правительства Веймарской республики попали в политическую ловушку, которую, по крайней мере отчасти, создали сами. Необходимость экспортировать государственные доходы в другие страны в качестве репарационных платежей означала дополнительный отток ресурсов в то время, когда по-прежнему необходимо было выплачивать военные долги, а немецкие экономические ресурсы и внутренний рынок крайне истощились. Многонаселённые промышленные районы Лотарингии и Силезии были отделены по условиям мирного договора. Промышленное производство в 1919 г. составляло только 42% от уровня 1913 г., и страна производила менее половины зерна по сравнению с довоенными показателями. Требовались значительные расходы, чтобы перестроить экономическую систему для нужд мирного времени и обеспечить социальные гарантии бывшим солдатам, ищущим работу или неспособным её найти по причине инвалидности, полученной на войне. Однако если какое-либо правительство пыталось ликвидировать этот разрыв, поднимая налоги, его враги из числа правых националистов сразу же выдвигали обвинения в повышении налогов для выплаты репараций, установленных союзниками. Вместо этого большинству правительств с политической точки зрения казалось более разумным говорить иностранным державам, что немецкие валютные проблемы можно было решить только за счёт отмены репарационных платежей или, по крайней мере, их снижения до более приемлемого уровня. Энергия и агрессивность, с которыми разные немецкие правительства следовали этой опасной политике, были различны, и в период 1920–21 гг. падение марки по отношению к доллару удавалось несколько раз остановить. Тем не менее в ноябре 1921 г., чтобы купить доллар США, нужно было заплатить 263 марки, а в июле 1922 г. его стоимость практически снова удвоилась, составив 493 марки[259]259
  Feldman, The Great Disorder; 5 (table 1); см. также: Kent, The Spoils of Wan 45-6, 142-58.


[Закрыть].

Инфляция такого уровня по-разному влияла на разных игроков в экономической игре. Возможность занимать деньги для приобретения товаров, оборудования, промышленных предприятий и т.д. и возвращать их, когда они стоили значительно меньше, помогала стимулировать восстановление промышленности после войны. В период до середины 1922 г. уровень экономического роста в Германии был высок, а уровень безработицы низок. Без такой практически полной занятости организовать всеобщую забастовку вроде той, которая позволила сорвать Капповский путч в марте 1920 г., было бы гораздо труднее. Реальные налоговые ставки также были достаточно низкими, чтобы стимулировать потребительский спрос. Немецкая экономика смогла перейти к функционированию в условиях мирного времени более эффективно, чем экономики некоторых европейских стран, где уровень инфляции был значительно ниже[260]260
  Feldman, The Great Disorder; 837–9; более пессимистичное изложение в Niall Ferguson, Paperand Iron: Hamburg Business and German Politics in the Era of Inflation, 1897–1927 (Oxford, 1995), c. 408-19.


[Закрыть].

Однако это возрождение было построено на песке. Потому что, несмотря на некоторые временные остановки, инфляция оказалась непреодолимой. В августе 1922 г. доллар США стоил 1000 марок, в октябре – 3000, а в декабре – 7000. Процесс девальвации вырвался из-под контроля. Политические последствия были катастрофическими. Немецкое правительство больше не могло осуществлять необходимые репарационные платежи, поскольку они были определены в золоте, цена которого на международном рынке оказалась неподъёмной. Более того, в конце 1922 г. оно серьёзно сократило поставки угля во Францию, предусмотренные другой частью программы репараций. Поэтому в 1923 г. французские и бельгийские войска оккупировали основной промышленный регион Германии, Рур, чтобы захватить недостающий уголь и заставить немцев выполнять свои обязательства по договору. Правительство в Берлине практически сразу объявило политику пассивного сопротивления и отказа от сотрудничества с французами, чтобы не дать оккупантам возможности присвоить себе плоды рурского промышленного производства. Эту борьбу прекратили только к концу сентября. Пассивное сопротивление сделало экономическую ситуацию ещё хуже. Чтобы купить доллар в январе 1923 г., нужно было заплатить больше 17.000 марок, в апреле – 24.000, в июле – 353.000. Это была гиперинфляция чудовищных масштабов, а цена доллара в марках на конец года начала выражаться числами длиннее номеров в телефонном справочнике: 4.621.000 в августе; 98.860.000 в сентябре; 25.260.000.000 в октябре; 2.193.600.000.000 в ноябре; 4.200.000.000.000 в декабре[261]261
  Feldman, The Great Disorder; 5 (table I). Об оккупации Рура см.: Conan Fischer, The Ruhr Crisis 1923–1924 (Oxford, 2003); Hermann J. Rupieper, The Cuno Government and Reparations 1922–1923: Politics and Economics (The Hague, 1979); а также Klaus Schwabe (ed.), Die Ruhrkrise 1923: Wendepunkt der internationalen Beziehungen nach dem Ersten Weltkrieg (Paderborn, 1985). Wendepunkt der internationalen Beziehungen nach dem Ersten Weltkrieg (Paderborn, 1985).


[Закрыть]. Газеты вскоре начали публиковать для своих читателей списки больших чисел, названия которых в разных странах различались. Французы, как замечал один автор, называли триллионом миллион миллионов, тогда как «для нас триллион равняется миллиарду миллиардов (1.000.000.000.000.000.000), и нам остаётся только молиться Богу, чтобы эти или ещё большие числа не вошли в повседневные денежные расчёты, просто из-за того, что это приведёт к перенаселению психиатрических лечебниц»[262]262
  Berliner Morgenpost 251 (21 окт. 1923), ‘Zahlen-Wahnsinn, von Bruno H. Bürgel’.


[Закрыть].

На своём пике гиперинфляция казалась ужасающей. Деньги практически полностью потеряли своё значение. Печатные машины не могли угнаться за необходимостью производить новые купюры с ещё более астрономическими номиналами, а муниципальные власти начали печатать собственные чрезвычайные деньги, используя только одну сторону бумаги. Рабочие получали деньги в магазинных корзинах или тележках, таким огромным было число банкнот, соответствующих их зарплатам, после чего немедленно бежали в магазины, чтобы успеть купить продукты и товары до того, как постоянное падение ценности денег сделает их недоступными. Ученик школы Раймунд Претцель позже вспоминал, как в конце каждого месяца его отец, высокопоставленный чиновник, получал свою зарплату и бежал покупать проездной билет на поезд, чтобы иметь возможность добираться до работы в следующем месяце, отправлял чеки по регулярным расходам, отводил всю семью в парикмахерскую, а затем остаток отдавал жене, которая вместе с детьми шла на местный оптовый рынок и закупала горы непортящихся продуктов, которых должно было хватить до получения следующего мешка с деньгами. Остаток месяца в семье денег не было вообще. Письма приходилось отправлять, приклеивая на конверт последние банкноты, потому что почтовая служба не успевала печатать марки нужного номинала, чтобы поспеть за ростом цен. Немецкий корреспондент британской Daily Mail сообщал 29 июля 1923 г.: «В магазинах цены печатаются на машинке и меняются каждый час. Например, в 10 утра граммофон стоил 5.000.000 марок, а в 3 часа дня он стоил 12.000.000 марок. Одна газета Daily Mail вчера на улице стоила 35.000 марок, а сегодня она стоит 60.000 марок»[263]263
  Norman Angell, The Story of Money (New York, 1930), 332; Haffner, Defying Hitler, 49–50.


[Закрыть].

Самым существенным и тревожным был рост цен на продукты. Женщина в кафе могла заказать чашку кофе за 5000 марок, а через час, когда она собиралась рассчитаться, её могли попросить заплатить 8000. Килограмм ржаного хлеба, составлявшего основу ежедневной диеты немцев, стоил 163 марки 3 января 1923 г., в 10 раз больше в июле, 9 миллионов марок 1 октября, 78 миллиардов марок 5 ноября и 233 миллиарда марок две недели спустя 19 ноября[264]264
  Fritz Blaich, Der schwarze Freitag: Inflation und Wirtschaftskrise (Munich, 1985), 14,31.


[Закрыть]. При такой гиперинфляции более 90% расходов средней семьи приходилось на еду[265]265
  Wirtschaftskurve, 2 (1923), I, 29 and 4 (1923), 21, приводятся расходы семьи служащего со средним доходом и одним ребенком, цитируется в Carl-Ludwig Holtfrerich, The German Inflation 1914–1923: Causes and Effects in International Perspective (New York, 1986 [1980]), 261.


[Закрыть]. Семьи с ограниченным доходом начинали продавать своё имущество, чтобы что-то есть. Магазины начали запасать продукты в ожидании скорого роста цен[266]266
  Berliner Morgenpost, 220 (15сент. 1923 г), ‘Zurückgehaltene Ware: Weil der «morgige Preis» noch nicht bekannt ist’.


[Закрыть]. Не имея возможности позволить себе большинство предметов первой необходимости, толпы стали бунтовать и грабить продуктовые магазины… Начались перестрелки между бандами шахтёров, устремившихся в деревни, чтобы обирать поля, и крестьянами, старавшимися защитить свои урожаи и вместе с тем не желавшими продавать их за ничего не стоящие деньги. Крах марки сделал трудным, если не невозможным, импорт товаров из заграницы. Угроза голода, особенно в районе французской оккупации, где пассивное сопротивление блокировало транспортные сети, стала очень вероятной[267]267
  Feldman, The Great Disorder, 704–6.


[Закрыть]. Плохое питание немедленно привело к росту числа смертей от туберкулёза[268]268
  Holtfrerich, The German Inflation, 261-3.


[Закрыть].

Вполне типичным был опыт профессора Виктора Клемперера, в дневниках которого изложен личный взгляд на историю Германии того времени. Живя в основном впроголодь на средства, доставляемые преподавательской деятельностью, ветеран войны Клемперер был рад получить небольшие наградные в феврале 1920 г., но, сокрушался он, «что раньше было небольшим доходом, теперь превратилось просто в подачку»[269]269
  Klemperer, Leben sammeln, I. 239 (26 февр. 1920).


[Закрыть]. В следующие месяцы дневник Клемперера все больше заполнялся финансовыми расчётами по мере ускорения инфляции. Уже в марте 1920 г. он видел «фуражиров, маленьких людей с походными рюкзаками» в поезде, идущем из Мюнхена[270]270
  Ibid., 257 (28 марта 1920).


[Закрыть]. Со временем Клемперер оплачивал все более фантастические счета «с чувством унылой обречённости»[271]271
  Ibid., 262(1 anp. 1920).


[Закрыть]. В 1920 г. он наконец получил должность в Дрезденском технологическом университете. Но это не принесло финансовой стабильности. Каждый месяц он получал все более астрономические зарплаты, но при этом приходилось оплачивать дополнительные счета для покрытия инфляции с момента последнего расчёта. И хотя он получил почти миллион марок в конце мая 1923 г., он всё равно не мог оплатить счёт за газ и заплатить налоги. Все, кого он знал, искали способы заработка, спекулируя на фондовой бирже. Даже Клемперер предпринял такую попытку, но его первый заработок в 130.000 марок бледнел по сравнению с успехами его коллеги, профессора Форстера, «одного из самых ярых антисемитов, тевтонских агитаторов и патриотов в университете», про которого говорили, что, играя на бирже, он зарабатывает полмиллиона марок в день[272]272
  Ibid., 697 (27 мая 1923), 700-1 (1 и 2 июня 1923). Умозрительные соображения см. в Haffner, Defying Hitler, 46-7.


[Закрыть].

Завсегдатай кафе, Клемперер заплатил 12.000 марок за кофе и пирожное 24 июля; 3 августа он заметил, что кофе с тремя пирожными обошлись ему в 104.000 марок[273]273
  Klemperer, Leben sammeln, I. 717 (24 июля 1923), 729 (3 авг. 1923).


[Закрыть]. В понедельник 28 августа Клемперер писал, что несколькими неделями раньше он приобрёл десять билетов в кино, одно из самых больших удовольствий в его жизни, за 100.000 марок. «Сразу после этого цена поднялась неизмеримо, и практически сразу же наше место за 10.000 марок стало стоить 200.000. А вчера днём, – продолжает он, – я хотел купить новый комплект билетов. Средние ряды в партере уже стоили 300.000 марок», а это были вторые по дешевизне места в кинотеатре; в следующий четверг, три дня спустя, было объявлено дальнейшее повышение цен[274]274
  Ibid., 740 (27/28 авг. 1923 г.).


[Закрыть]. 9 октября он писал: «Наш визит в кино вчера стоил 104 миллиона включая проезд»[275]275
  Ibid., 752 (9 окт. 1923).


[Закрыть]. Ситуация довела его, как и многих других, до грани отчаяния.

Германия жутким образом, шаг за шагом разрушается… Доллар стоит больше 800 миллионов, каждый следующий день он дорожает на 300 миллионов. Всё это не просто можно прочитать в газетах, это оказывает непосредственное влияние на вашу жизнь. Сколько ещё времени у нас будет что есть? Где нам опять придётся затянуть ремни?[276]276
  Ibid., 751 (9 окт. 1923).


[Закрыть]

Клемперер тратил все больше и больше времени на сумбурные записки о деньгах, 2 ноября он писал:

Вчера я стоял за деньгами в кассе университета всё утро почти до 2 часов, а в конце не получил ни гроша, даже того, что оставалось с октябрьской зарплаты, потому что доллар за вчера вырос с 65 до 130 миллионов, так что сегодня мне придётся платить за газ и остальное в два раза дороже, чем вчера. Что касается газа, это будет разница в 150 миллиардов[277]277
  Ibid., 757 (2 нояб. 1923).


[Закрыть].

В Дрездене начинались продовольственные бунты, писал он, некоторые из них были с антисемитской окраской, и Клемперер начал бояться, что его дом разнесут в лихорадочных поисках запасов. Работать было невозможно. «Денежные проблемы отбирают очень много времени и изнашивают нервы»[278]278
  Ibid., 758 (7 и 16 нояб. 1923).


[Закрыть].

Германия приближалась к краху. Предприятия и муниципалитеты больше не могли платить своим рабочим или финансировать коммунальное хозяйство. К 7 сентября шестьдесят из девяноста трамвайных линий перестали работать[279]279
  Berliner Morgenpost, 213 (7 сент. 1923): ‘Nurnochdreissig Strassenbahn-Linien’.


[Закрыть]. Совершенно очевидно, что так не могло продолжаться дольше. Страну удержали на краю пропасти с помощью комбинации изощрённых политических решений и финансовых реформ. Начав своё долгое пребывание на посту министра иностранных дел в августе 1923 г., Густав Штреземан, первые несколько месяцев совмещавший эту должность с постом рейхсканцлера, начал политику «осуществления», провёл переговоры с французами о выводе войск из Рура в сентябре в обмен на гарантии исполнения Германией своих обязательств по репарациям несмотря ни на что. В результате международное сообщество согласилось снова рассмотреть систему репараций, и в следующем году был обсужден и принят план, подготовленный комитетом под председательством американского финансового эксперта Чарлза Дауэса.

План Дауэса не подразумевал какую-либо возможность отмены платежей, но по крайней мере предлагал ряд мер, которые позволяли гарантировать, что их выплата будет практически осуществима, и действительно, следующие пять лет эти платежи производились без особых проблем[280]280
  Kent, The Spoils of War, 245-8.


[Закрыть]. Политика Штреземана не принесла ему одобрения правых националистов, которые отвергали любые соглашения с репарациями. Но масштабы гиперинфляции к тому времени убедили большинство людей, что это была единственная возможная политика, – представление, которое вряд ли могло возникнуть ещё год назад[281]281
  Feldman, The Great Disorder; 741-7.


[Закрыть]. На пост главы Имперского банка, или Рейхсбанка, правительство Штреземана назначило 22 декабря 1923 г. Яльмара Шахта, мудрого финансиста с крепкими политическими связями. 15 ноября уже была введена новая валюта, рентная марка, стоимость которой была связана с ценой золота[282]282
  Ibid., 778-93.


[Закрыть]. Шахт ввёл ряд мер для защиты рентной марки от спекуляции, и, когда новая валюта, переименованная вскоре в рейхсмарку, распространилась достаточно широко, она заменила старую и получила общее хождение[283]283
  Ibid., 754–835.


[Закрыть]. С гиперинфляцией было покончено.

Другие страны тоже страдали от послевоенной инфляции, но ни одна из них не пережила такого кошмара, как Германия.

Во время гиперинфляции, масштабы которой в разных странах были различны, цены в Австрии повысились в 14.000 раз, в Венгрии – в 23.000 раз, в Польше – в 2.500.000 раз, а в России в 4 миллиарда раз, хотя эту цифру вряд ли можно сравнивать с показателями инфляции в других странах, поскольку большевики по большому счёту вывели советскую экономику с мирового рынка. Но в Германии цены по сравнению с довоенными поднялись в триллионы раз – явление, вошедшее в анналы экономической истории как самая высокая гиперинфляция. Примечательно, что все эти государства сражались не на стороне победивших в войне. Каждая страна в конечном счёте смогла стабилизировать свою валюту, но без привязок к другим. В 1920-е гг. не появилось жизнеспособной международной финансовой системы, которую можно было бы сравнить с набором институтов и соглашений, управлявших международными финансами после Второй мировой войны[284]284
  Derek H. Aldcroft, From Versailles to Wall Street 1919–1929 (London, 1977), 125-55.


[Закрыть].