Текст книги "Третий рейх. Зарождение империи. 1920-1933"

Автор книги: Ричард Эванс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 41 страниц)

II

В самом Германском рейхе приход к власти кайзера Вильгельма II в 1888 г. быстро привёл к серьёзному ослаблению позиции Бисмарка как рейхсканцлера. Когда кайзер и рейхсканцлер разошлись во мнениях по поводу того, следует ли обновить или отменить антисоциалистический закон с его многочисленными ограничениями гражданских свобод, Бисмарка заставили уйти. Отмена этого закона привела к появлению целого ряда новых социальных и политических движений во всех областях политического спектра. На политической сцене появились новые яркие фигуры, резко отличавшиеся от тусклых последователей Бисмарка на посту канцлера, Каприви и Гогенлоэ. Среди них был по крайней мере один, который вызывал восхищение именно как тот герой, которого искали германские националисты. Карл Петерс был классическим колониальным путешественником конца XIX века, подвиги которого немедленно обрастали легендами. Когда Бисмарк в 1884 г. неохотно принял в состав империи номинальные германские колонии, Петерс поехал туда, чтобы обратить свои книжные завоевания в настоящие. Достигнув побережья Восточной Африки, он организовал экспедицию и отправился вглубь континента, где заключил ряд мирных договоров с туземными вождями. Характерно, что он не обращался по этому поводу к немецкому правительству, и, когда Бисмарк узнал об этих договорах, он аннулировал их. Петерс имел и другие неприятности, когда обнаружилось, что он не только жестоко обращался со своими носильщиками, но и вступал в сексуальные отношения с африканскими женщинами. Отчёты о его неподобающем поведении шокировали буржуазное мнение. Но это не удержало Петерса от стремления основать великую Германскую империю в Африке[135]135
  Woodruff D. Smith, The German Colonial Empire (Chapel Hill, NC, 1978); Fritz Ferdinand Müller, Deutschland-Zanzibar-Ostafrika: Geschichte einer deutschen Kolonialeroberung 1884–1890 (Berlin, 1990 [1959]).


[Закрыть].

Богатое воображение и неутомимый дух Петерса привели его к основанию ряда организаций, включая Общество германской колонизации, возникшее в 1884 г., которое объединилось с группой единомышленников в 1887 г., образовав Германское колониальное общество. Известность Петерса и влиятельность его сторонников были таковы, что Бисмарк почувствовал себя обязанным признать его восточноафриканскую кампанию и объявить немецкий протекторат над исследованными им территориями, что стало первым шагом в создании Германской колонии Танганьика. Однако в 1890 г. последователь Бисмарка Лео фон Каприви согласился уступить некоторые области открытой Петерсом территории, в частности остров Занзибар, британцам в обмен на передачу Германии острова Гельголанд в Северном море. Разъярённый этим, Петерс возглавил собрание, организованное в начале 1891 г. группой националистов, куда входил молодой госслужащий Альфред Гугенберг, которому предстояло сыграть судьбоносную роль в возвышении и триумфе нацизма. Они основали Всеобщую германскую лигу, переименованную в Пангерманский союз в 1894 г. Задачей новой организации было активное распространение немецкой экспансии за рубежом и Германизация национальных меньшинств на родине. В 1894 г. к ней присоединилось Общество восточных приграничных земель. Эта группа, имевшая относительно тесные связи с правительством по сравнению с пангерманцами, посвятила себя уничтожению польского влияния в восточных провинциях Германии. Другой довольно схожей по целям организацией, образованной в 1881 г. в ответ на споры об официальных языках в Габсбургской монархии, была Ассоциация немецких школ, которая боролась за сохранение немецкого языка в немецких поселениях за пределами рейха. Затем она была переименована в Ассоциацию зарубежного германства, что отражало существенное расширение сферы её интересов, включавших теперь все аспекты немецкой культуры в остальном мире[136]136
  Gerhard Weidenfeller, VDA: Verein für das Deutschtum im Ausland: Allgemeiner Deutscher Schulverein (1881–1918). Ein Beitrag zur Geschichte des deutschen Nationalismus und Imperialismus im Kaiserreich (Berne, 1976).


[Закрыть].

Впереди было появление и других националистических ассоциаций. Самой заметной, пожалуй, была Военно-морская лига, основанная в 1898 г. на деньги оружейного промышленника Круппа, явно заинтересованного в создании большого военного флота в Германии – проект, который в то время рассматривался рейхстагом. В течение десяти лет она по численности на порядок превосходила другие националистические группы, насчитывая более 300.000 членов, если считать и дочерние организации. В отличие от неё другие националистические группы давления редко могли похвастаться численностью более 50.000 человек, а пангерманцы, казалось, навсегда остановились на отметке в 20.000[137]137
  Geoff Eley, Reshaping the German Right: Radical Nationalism and Political Change after Bismarck (London, 1980), 366; Roger Chickering, We Men Who Feel Most German: A Cultural Study of the Pan-German League 1886–1914(London, 1984), 24–73; Wilhelm Deist, Flottenpolitik und Flottenpropaganda: Das Nachrichtenbüro des Reichsmarineamts 1897–1914(Stuttgart, 1976); Richard Owen, ‘Military-Industrial Relations: Krupp and the Imperial Navy Office’ в Evans (ed.), Society and Politics, 71–89; Marilyn Shevin Coetzee, The German Army League: Popular Nationalism in Wilhelmine Germany (New York, 1990); Richard W. Tims, Germanizing Prussian Poland: The H-K-T Society and the Struggle for the Eastern Marches in the German Empire 1894–1919 (New York, 1941); Adam Galos et al., Die Hakatisten: Der Deutsche Ostmarkenverein 1894–1934 (Berlin, 1966).


[Закрыть]. Большая часть таких инициативных групп управлялась профессиональными агитаторами вроде Аугуста Кейма, армейского офицера, журналистские занятия которого значительно затормозили его продвижение по службе. Такие люди становились заметными фигурами в националистических ассоциациях и часто становились их основной движущей силой. Например, Кейм был лидером в Военно-морской лиге и Оборонной лиге, а также основал другие менее известные ассоциации, такие как Германская лига за предотвращение эмансипации женщин (1912 г.), задачей которой было вернуть женщин обратно к семейному очагу, где они должны были рожать больше детей для рейха[138]138
  Chickering, We Men, 128, 268-71; Coetzee, The German Army League, 19–23; Ute Planert, Antifeminismus im Kaiserreich: Diskurs, soziale Formation und politische Mentalität (Göttingen, 1998), 118-76.


[Закрыть].

Между такими маргиналами располагались раздражённые известные личности, искавшие новых точек приложения своих политических амбиций в новом демократическом мире, где уважение к состоятельным и образованным людям, обеспечивавшее избирательный успех национал-либералам и другим партиям вплоть до самых правых в 1860–80-е гг., более не являлось залогом успеха. Многие из таких агитаторов достигли высокого положения, усердно работая, чтобы получить университетскую степень, а затем медленно поднимаясь по ранговой лестнице менее уважаемых должностей на гражданской службе. В данном случае определённая степень социальной обеспокоенности также была важной движущей силой. Отнесение себя к немецкой нации (а иногда и чрезмерное стремление к такой идентификации) давало всем ведущим фигурам в националистических организациях, независимо от их происхождения, чувство гордости и причастности, а также цель, к которой можно было стремиться[139]139
  Chickering, We Men, 102-21.


[Закрыть]. В такие организации часто входили одни и те же люди, и весьма часто две или несколько таких ассоциаций могли добиваться общих целей в политической борьбе, несмотря на частые личные ссоры и политические противоречия.

Помимо конкретных целей, преследуемых каждой организацией, и невзирая на частые внутренние распри, поражавшие их, националистические общества в целом сходились на том, что работа Бисмарка по созданию германского национального государства явно была незавершённой и настоятельно нуждалась в том, чтобы кто-нибудь довёл её до конца. Также все большее распространение получала мысль о том, что руководство рейха не справлялось со своим долгом в этом отношении. Националистические идеи получили особенно драматическое выражение в 1912 г., когда председатель Пангерманского союза адвокат Генрих Класс, писавший под псевдонимом, опубликовал манифест с шокирующим названием «Если бы я был кайзером». Его цели не отличались скромностью. Если бы у него была власть, которую имел Вильгельм II, то, да будет известно, Класс первым делом расправился бы с внутренними врагами рейха – социал-демократами и евреями. Победа социал-демократов на выборах в рейхстаг в этом году, восклицал он, стала результатом еврейского заговора по уничтожению нации. Евреи разрушали германское искусство, уничтожали творческое начало и разлагали народные массы. Если бы он был кайзером, писал Класс, то они бы немедленно потеряли свои гражданские права и были бы названы чужестранцами. Партия социал-демократов была бы запрещена, а её лидеры, депутаты парламента, редакторы газет и председатели профсоюзов, были бы выдворены из Германии. Выборы в рейхстаг были бы реорганизованы так, чтобы предоставить больше избирательной власти образованным и состоятельным людям, а занимать посты в правительстве смогли бы только самые достойные. Национальные съезды и патриотические фестивали популяризировали бы среди народных масс национальные идеи[140]140
  Ibid., 284-6; Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte III. 1071-81; выдержки из англ. пер. в Roderick Stackelberg and Sally A. Winkle (eds.), The Nazi Germany Sourcebook: An Anthology of Texts (London, 2002), 20–26.


[Закрыть].

Смягчение внутренней напряжённости, как утверждали националисты, подразумевает подавление культур национальных меньшинств, например поляков в восточных провинциях Пруссии, изгнание их с насиженных мест, запрет на использование родного языка и при необходимости применение силы для установления господства над низшими и нецивилизованными славянами. Под руководством Класса пангерманцы и их союзники поддерживали массовое производство оружия, даже более масштабное, чем предполагали законы о военном флоте с 1898 г. За этим должна была последовать война, в которой Германия завоевала бы Европу и аннексировала немецкоговорящие территории, такие как Швейцария, Голландия, Бельгия, Люксембург и Австрия. Они отказывались от любых раздумий насчёт других наций, проживавших на этих территориях, и оставляли без внимания языковые и культурные различия – поэтому не было никакой вероятности, что даже фламандские сепаратисты в Бельгии, не говоря о других политических диссидентах, поддержат их. По стратегическим причинам они добавили в свой список Румынию. Кроме того, они отмечали, что колониальные владения Бельгии и Голландии, включая, например, Конго, станут отличной базой для создания огромной новой колониальной империи, которая намного превзойдёт свою британскую соперницу. Эклектично заимствуя мысли у Ницше, Лангбена, Дарвина, Трейчке и других авторов, часто по ходу вульгаризируя их идеи, вырывая их из контекста или упрощая до неузнаваемости, пангерманцы и их националистические союзники основывали свою идеологию на представлении о мире, ключевыми аспектами которого были борьба, конфликты, этническое превосходство арийской расы и воля к власти[141]141
  Chickering, We Men, 74–97, 284-6.


[Закрыть].

Тем не менее, имея такие практически безграничные амбиции относительно мирового доминирования Германии, Пангерманский союз и другие националистические ассоциации также выражали глубокую обеспокоенность и даже отчаяние по поводу современного состояния Германии и будущих планов. Они считали, что немецкий народ был окружён врагами – начиная со славян и романцев, окружавших их извне, и заканчивая евреями, иезуитами, социалистами и всякими подрывными агитаторами и заговорщиками, разлагающими страну изнутри. Пангерманский расизм выражался в использовании специальных терминов, относивших каждую нацию к той или иной простой, единообразно действующей расовой группе, – «германство», «славянство», «англо-саксонство» и «еврейство». Другие расы превосходили германцев по уровню рождаемости и угрожали поглотить их или, как французы, сокращались в численности и, таким образом, оказывали развращающее влияние своим упадком. Экстремальные националисты изображали себя голосами в пустыне – если их не услышать, то будет слишком поздно. Отчаянная опасность требовала отчаянных действий. Только возврат к расовым корням германской нации (крестьяне, самостоятельные ремесленники, малые предприниматели, традиционная семейная ячейка) мог исправить ситуацию. Большие города были клоаками антигерманской безнравственности и беспорядка. Для восстановления порядка, порядочности и истинно германского представления о культуре необходимы были жёсткие меры. Требовался новый Бисмарк, твёрдый, безжалостный и готовый действовать агрессивно внутри и за пределами страны ради спасения нации[142]142
  Ibid., 122-32; также см.: Klaus Bergmann, Agrarromantik und Grossstadtfeindschaft (Meisenheim, 1970).


[Закрыть].

Время шло, и националистические организации становились всё смелее в своей критике немецкого правительства за его слабость во внешних и внутренних делах. Победа социал-демократов на выборах в 1912 г., последовавших за, как они считали, унизительным для Германии окончанием международного кризиса в Марокко в предыдущем году, подтолкнула их к радикальным действиям, и обычно склонные к внутренним сварам националистические организации объединили свои силы для поддержки недавно образованной Лиги обороны, которая должна была сделать для армии то же, что Военно-морская лига сделала для флота. Новая организация была намного более независима от правительства, чем Военно-морская лига, она полностью разделяла взгляды пангерманцев и привлекла под свои знамёна 90.000 членов за два года после своего основания в 1912 г., обеспечив пангерманцам человеческий ресурс, который им ранее никогда не удавалось создать для себя. Тем временем пангерманцы начали совместную с Колониальным обществом кампанию с целью убедить правительство перестать признавать юридическую действительность браков между немецкими колонистами и чёрными африканцами в колониях. Выдающиеся члены консервативной партии начали работать с пангерманцами. В августе 1913 г. Аграрная лига, огромная влиятельная группа крупных и мелких землевладельцев, имевшая очень близкие связи с консерваторами, объединилась с Центральной ассоциацией немецких промышленников и национальной организацией ремесленников, образовав Картель производственных земель. Картель не только включал миллионы членов, но и поддерживал многие из основных задач и взглядов пангерманцев, включая снижение роли или ликвидацию рейхстага, подавление социал-демократов и проведение агрессивной внешней политики вплоть до развязывания полномасштабной завоевательной войны[143]143
  Chickering, We Men, 253-91; Eley, Reshaping, 316-34; DirkStegmann, Die Erben Bismarcks: Parteien und Verbände in der Spätphase des Wilhelminischen Deutschlands: Sammlungspolitik 1897–1914 (Cologne, 1970), 352-48; Fritz Fischer, War of Illusions: German Politicsfrom 1911 to 1914 (London, 1975 [1969]).


[Закрыть].

Такие экстремальные националистические группы не были продуктом манипуляций правящих элит, они изначально были народными движениями, созданными снизу в результате политической мобилизации. Но они не имели никакой поддержки среди рабочего класса. Дальше всего по социальной шкале среди поддерживавших их групп находились офисные работники и клерки, один из профсоюзов которых, ожесточённо антисемитский Германский национальный союз торговых работников, жёстко выступал против деловых интересов евреев, которые якобы занижали зарплаты членов союза. Кроме того, участники этой организации противоборствовали появлению женщин на секретарских и административных должностях, усматривая в этом происки евреев, пытающихся разрушить немецкую семью[144]144
  Iris Hamel, Völkischer Verband und nationale Gewerkschaft: Der Deutschnationale Handlungsgehilfenverband, 1893–1933 (Frankfurt am Main, 1967); Planert, Antifeminismus, 71-9.


[Закрыть]. Вместе с тем националистические ассоциации, начиная с 1912 г. усилившие свои позиции, оказывали огромное давление на немецкое правительство. Это давление стало ещё больше, когда пангерманцы завели новых друзей в правой прессе. Один из сторонников пангерманизма, отставной генерал Константин фон Гебзаттель, впечатлённый работой «Если бы я был кайзером», сочинил развёрнутый меморандум, в котором призывал к войне против «еврейских махинаций и подстрекательств социал-демократических лидеров», созданию рейха, который бы «не был парламентским», возвращению роли кайзера, который бы правил на самом деле, вместо того чтобы быть номинальным главой, и вёл агрессивную внешнюю политику «железной рукой», а также пропагандировал введение избирательного права, которое бы сводило влияние масс к минимуму.

Согласно положениям меморандума, евреев следовало считать иностранцами, им запрещалось владеть землёй, а в случае эмиграции они должны были лишаться всей своей собственности. Они должны были быть лишены права занимать государственные должности, в том числе на гражданской службе, в юриспруденции, университетах и армии. По мнению Гебзаттеля, принятие христианской веры никак не влияло на тот факт, что человек был евреем. Любой имевший больше четверти «еврейской крови» должен был считаться евреем, а не немцем. «Еврейскую прессу» следовало упразднить. Всё это было необходимо, поскольку, по его словам, во всей жизни Германии доминировал «еврейский дух», поверхностный, отрицательный, деструктивно критический и материалистический. Настало время для возрождения истинного германского духа – глубокого, положительного и идеалистического. Всё это следовало реализовать в ходе успешного государственного переворота сверху, закреплённого объявлением осадной войны и введением военного положения. Гебзаттель и его друг, лидер пангерманистов Генрих Класс, считали этот меморандум умеренным. Такая умеренность имела причины – была идея направить меморандум принцу Фридриху Вильгельму, наследнику престола, про которого было известно, что он сочувствует националистическим идеям. А он в свою очередь с энтузиазмом передал его своему отцу и человеку, который занимал пост, принадлежавший когда-то Бисмарку, – рейхсканцлеру Теобальду фон Бетману-Гольвегу[145]145
  Выдержки из меморандума и ответ кайзера можно найти в Röhl, From Bismarck to Hitler, 49–52 и Stackelberg and Winkle (eds.), The Nazi Germany Sourcebook, 29–30.


[Закрыть].

Бетман и кайзер вежливо, но твёрдо отвергли идеи Гебзаттеля, посчитав их непрактичными и опасными для стабильности монархии. Рейхсканцлер признал, что «еврейский вопрос» был областью, в которой «крылись большие опасности для дальнейшего развития Германии». Но, продолжил он, драконовские решения Гебзаттеля нельзя было принимать всерьёз. Кайзер ещё больше раскритиковал эти предложения, предупредив своего сына, что Гебзаттель был «странным энтузиастом», идеи которого часто оказывались «совершенно детскими». Вместе с тем он признал, что, хотя выдворение евреев из Германии и представлялось экономически невыгодным, было важно «исключить еврейское влияние на армию и органы управления, насколько это возможно, и ограничить его областями искусства и литературы». В области прессы он также считал, что «еврейство нашло для себя наиболее опасное место», хотя общее ограничение свободы прессы, предлагаемое Гебзаттелем, по его мнению, было бы непродуктивным. Антисемитские стереотипы стали популярными в самых высоких государственных кругах. Что касается кайзера, то на него большое влияние оказала книга Хьюстона «Основы девятнадцатого века», которую он оценил очень высоко и считал призывом к пробуждению Германии. Более того, в отсутствие ограничительных факторов пангерманисты распространяли свою критику канцлера на публике и за кулисами, из-за чего Бетман чувствовал постоянно возрастающее давление общества, требовавшего жёсткой внешней политики, что в конечном счёте привело к кризису, породившему Первую мировую войну в августе 1914 г.[146]146
  Hartmut Pogge-von Strandmann, ‘Staatsstreichpläne, Alldeutsche und Bethmann Hollweg’, in idem and Imanuel Geiss, Die Erforderlichkeit des Unmöglichen: Deutschland am Vorabend des ersten Weltkrieges (Frankfurt am Main, 1965), 7–45; тексты ответов Бетмана и кайзера напечатаны на с. 32–9; отношения кайзера с Чемберленом задокументированы в Röhl, From Bismarck to Hitler, 41–8.


[Закрыть]

III

Как и другие европейские нации, Германия вступила в Первую мировую войну с оптимизмом, нисколько не сомневаясь в том, что выиграет эту войну и что победа достанется ей в сравнительно короткие сроки. Военные же, как, например, военный министр Эрих фон Фалькенгайн, ожидали более продолжительного конфликта и даже боялись, что Германия может быть побеждена. Однако их экспертное мнение было не интересно массам или хотя бы большинству политиков, в чьих руках находилась судьба Германии[147]147
  Глубокий анализ современных точек зрения на возможную продолжительность войны см. в Hew Strachan, The First World War, 1: To Arms (Oxford, 2001), 1005-14.


[Закрыть]. Чувство непобедимости поддерживалось масштабным ростом немецкой экономики в предыдущие несколько десятилетий, а также ошеломляющими победами немецкой армии в 1914–17 гг. на восточном фронте. Раннее русское вторжение в Восточную Пруссию побудило начальника немецкого генерального штаба назначить отставного генерала и ветерана войны 1870–71 гг. Пауля фон Гинденбурга, родившегося в 1847 г., главой военной кампании, в помощь ему был назначен начальник штаба Эрих Людендорф, технический эксперт и военный инженер недворянского происхождения, заработавший свою репутацию при нападении на Льеж в начале войны. Два генерала заманили вторгшиеся русские армии в ловушку и уничтожили их, за чем последовала череда дальнейших побед. К концу сентября 1915 г. немцы завоевали Польшу, нанесли огромный урон русским армиям и откинули их назад почти на 150 миль с позиций, которые те занимали в предыдущем году.

Благодаря этим достижениям Гинденбург стал считаться практически непобедимым генералом. Вокруг него быстро возник героический ореол, и его невозмутимое присутствие, казалось, даёт ощущение стабильности в меняющихся условиях войны. Однако на самом деле он был человеком с ограниченным политическим кругозором и способностями. Во многом он выступал в качестве прикрытия для своего энергичного подчинённого Людендорфа, чьё представление о ведении войны было гораздо более радикальным и жёстким, чем у Гинденбурга. Успехи этих двоих на востоке резко контрастировали с тупиковой ситуацией на западе, где через несколько месяцев после начала войны около восьми миллионов войск сидели друг напротив друга в окопах на всём протяжении 450-километровой линии фронта от Северного моря до швейцарской границы, не имея возможности хоть сколько-нибудь продвинуться вглубь вражеских позиций. Мягкая земля позволяла рыть защитные траншеи линия за линией.

Заграждения из колючей проволоки блокировали продвижение врага. А пулемётные позиции вдоль всей линии фронта косили всех солдат с любой стороны, которым удавалось добраться на расстояние выстрела. Обе стороны тратили все больше ресурсов на это бессмысленное противостояние. К 1916 г. напряжение начало сказываться.

Во всех основных воюющих странах в середине войны произошла смена руководства, которая отражала осознанную необходимость более энергичных и жёстких мер по мобилизации внутренних ресурсов страны. Во Франции к власти пришёл Клемансо, в Британии – Ллойд Джордж. Что характерно, в Германии это был не радикальный гражданский политик, в 1916 г. власть в свои руки взяли два наиболее успешных генерала, Гинденбург и Людендорф. «Программа Гинденбурга» пыталась оживить и реорганизовать экономику Германии, чтобы ориентировать её на главнейшую задачу победы в войне. Военное министерство под руководством генерала из среднего класса Вильгельма Грёнера начало сотрудничать с профсоюзами и гражданскими политиками в вопросах мобилизации. Однако это было неприемлемо для промышленников и других генералов. В скором времени Грёнер был смещён с должности. Убрав гражданских политиков в сторону, Гинденбург и Людендорф установили в Германии «тихую диктатуру» с негласно утверждёнными военными правилами, жёсткими ограничениями гражданских свобод, центральным управлением экономикой и генералитетом, которая определяла военные задачи и внешнюю политику страны. Эти события создали важные прецеденты для более радикальных мер, похоронивших демократию и гражданские свободы в Германии менее чем два десятилетия спустя[148]148
  Martin Kitchen, The Silent Dictatorship: The Politics of the German High Command under Hindenburg and Ludendorff, 1916–1918 (London, 1976). Лучший из недавних общих обзоров см. в Roger Chickering, Imperial Germany and the Great War, 1914–1918 (Cambridge, 1998).


[Закрыть].

Переход к более жёсткому ведению войны имел во многих отношениях обратные результаты. Людендорф ввёл систематическую экономическую эксплуатацию территорий Франции, Бельгии, Восточной и Центральной Европы, занятых немецкими войсками. Память об этом обошлась Германии дорогой ценой в конце войны. Жёсткие и амбициозные военные планы генералов заставили отвернуться от них многих немцев, придерживавшихся либеральных и левых взглядов. А решение о начале неограниченной подводной войны в Атлантике с целью блокировать поставки ресурсов из США в Британию, принятое в начале 1917 г., только спровоцировало американцев вступить в войну на стороне союзников. С 1917 г. мобилизация самой богатой мировой экономики перевесила чашу весов на сторону союзников, и к концу года американские войска направлялись на западный фронт во все больших количествах. Единственным положительным моментом с немецкой точки зрения была продолжающаяся череда военных успехов на востоке.

Но и это имело свою цену. Неослабевающее военное давление немецких войск и их союзников на Востоке в начале 1917 г. привело к краху неэффективной и непопулярной администрации русского царя Николая II и установлению Временного правительства, находившегося в руках русских либералов. Однако они оказались не более способными, чем царь, к мобилизации огромных ресурсов России для ведения успешной войны. Страна находилась на грани голода, в правительстве царил хаос, а на фронте постоянные поражения усиливали и без того охватившее всех отчаяние. Таким образом, в Москве и Петрограде общественное мнение все больше склонялось в сторону прекращения войны, и изначально сомнительная легитимность Временного правительства испарилась. Больше всего в этой ситуации выиграла единственная политическая группа в России, которая с самого начала войны последовательно выступала против неё: партия большевиков, экстремистская, жёстко организованная марксистская группировка, лидер которой, Владимир Ильич Ленин, всё время утверждал, что поражение в войне было самым быстрым способом для свершения революции. Воспользовавшись шансом, осенью 1917 г. он организовал переворот, который не встретил особого сопротивления.

«Октябрьская революция» вскоре переросла в кровавый хаос. Когда противники большевиков попытались совершить ответный переворот, новый режим ответил началом жестокого «красного террора». Все другие партии были запрещены. Была установлена централизованная диктатура под управлением Ленина. Новообразованная Красная армия под началом Льва Троцкого воевала в Гражданской войне против «белых», стремившихся восстановить царистский режим. Их усилия не смогли помочь самому царю, которого большевики вскоре расстреляли вместе с его семьёй. Политическая полиция большевиков ЧК жестоко боролась с противниками режима независимо от их политических взглядов, начиная от умеренных меньшевиков, анархистов и крестьянских социалистов-революционеров слева, заканчивая либералами, консерваторами и царистами справа. Людей тысячами пытали, казнили или бросали в первые лагеря, которые в 1930-х гг. превратятся в полномасштабную систему тюрем[149]149
  Среди огромного числа работ отдельно стоит лучшее недавнее исследование Figes, A People's Tragedy.


[Закрыть].

В конечном счёте режим Ленина победил, изгнав белых и их сторонников и установив свой контроль над большей частью бывшей царистской империи. Лидер большевиков и его последователи начали строить свой вариант коммунистического государства и общества, одной из главных черт которого была социализированная экономика, что, по крайней мере в теории, означало совместное владение собственностью, отмену религии, гарантировавшую свободу социалистического сознания, конфискацию частного имущества для создания общества без классового разделения и установление «демократического централизма» и плановой экономики, которая давала уникальные диктаторские права центральной администрации в Москве. Однако, и Ленин знал об этом, всё это происходило в государстве и обществе экономически отсталом и испытывавшем нехватку современных ресурсов. Более совершенные экономики, как в Германии, по его мнению, имели более развитые социальные системы, в которых победа революции была даже более вероятной, чем в России. В действительности Ленин считал, что российская революция могла иметь шансы на успех только в том случае, если бы в других странах произошли схожие революции[150]150
  Robert Service, Lenin: A Political Life (3 vols., London, 1985-95); Marie-Luise Goldbach, Karl Radele und die deutsch – sowjetischen Beziehungen 1918–1923 (Bonn, 1973), and Warren Lerner, Karl Radek: The Last Internationalist (Stanford, Calif., 1970).


[Закрыть].

Поэтому большевики создали Коммунистический интернационал (Коминтерн) для распространения своего варианта революции в остальном мире. Таким образом, они могли воспользоваться тем, что социалистические движения во многих странах были расколоты, поскольку их участники имели серьёзные разногласия по вопросам, поднятым в ходе войны. В частности, в Германии когда-то единая социал-демократическая партия, которая в первые годы поддерживала войну, в первую очередь как защитную меру против угрозы с Востока, начинала все больше сомневаться в своём выборе по мере того, как становился понятным масштаб аннексий, требуемых правительством. В 1916 г. партия разделилась на сторонников и противников войны. Большинство с некоторыми оговорками продолжало поддерживать войну и выступать за умеренные реформы, а не глобальную революцию. В меньшинстве независимых социал-демократов небольшая группа под руководством Карла Либкнехта и Розы Люксембург в декабре 1918 г. основала Немецкую коммунистическую партию. Позже, в начале 1920-х, к ним присоединилось большое число людей, поддерживавших это меньшинство[151]151
  Heinrich August Winkler, Von der Revolution zur Stabilisierung: Arbeiter und Arbeiterbewegung in der Weimarer Republik 1918 bis 1924 (Bonn, 1984), c. 114-34, 468–552.


[Закрыть].

Сложно преувеличить страх и ужас, вызванные этими событиями у большой части населения в Западной и Центральной Европе. Средние и высшие слои общества были обеспокоены радикальной коммунистической риторикой и видели, как люди вроде них в России теряли своё имущество и исчезали в пыточных камерах и лагерях ЧК. Социал-демократы боялись, что если коммунисты придут к власти в их собственной стране, то их ждёт участь, которая постигла умеренных социалистов-меньшевиков и ориентированных на крестьянство социалистов-революционеров в Москве и Петрограде. Везде с самого начала демократы понимали, что коммунизм стремился к подавлению прав человека, уничтожению представительных институтов и отмене гражданских свобод. Наблюдаемый террор рождал уверенность, что в своих странах коммунизм необходимо было остановить любой ценой, даже с помощью жестоких мер и через отмену тех самых гражданских свобод, которые они обещали защищать. По мнению правых, коммунисты и социал-демократы представляли собой две стороны одной медали, и одни были не менее опасны, чем другие. В Венгрии в 1918 г. было установлено недолгое правление коммунистического режима Белы Куна, который попытался упразднить церковь и был быстро свергнут монархистами под руководством адмирала Миклоша Хорти. Контрреволюционный режим продолжал осуществлять «белый террор», в ходе которого тысячи большевиков и социалистов были арестованы, подвергнуты пыткам, брошены в тюрьму и убиты. События в Венгрии дали Центральной Европе впервые почувствовать новый уровень политической жестокости и противоречий, которым предстояло появиться в результате напряжённости, вызванной войной[152]152
  Arno J. Mayer, Politics and Diplomacy of Peacemaking: Containment and Counterrevolution at Versailles 1918–1919 (2nd edn., New York, 1969 [1967]) – общее описание исторического контекста; Oszkr Jszi, Revolution and Counter – Revolution in Hungary (London, 1924) – современный обзор событий.


[Закрыть].

В самой Германии в начале 1918 г. угроза коммунизма всё ещё оставалась относительно далёкой. Ленин с большевиками быстро подписали столь важное перемирие, которое дало им передышку, необходимую для консолидации захваченной власти. Немцы заключили жёсткую сделку, аннексировав огромные территории у русских по условиям Брест-Литовского договора в начале 1918 г. Переброска большого числа немецких войск с закрытого теперь восточного фронта на запад для усиления весеннего наступления, казалось, должна была обеспечить окончательную победу. В своём ежегодном обращении к немецкому народу в августе 1918 г. кайзер убедил всех, что худшая часть войны была позади. Это было более или менее верно, но не в том смысле, какой он имел в виду[153]153
  Berliner Tageblatt, I August 1918, цитируется в David Welch, Germany, Propaganda and Total War, 1914–1918: The Sins of Omission (London, 2000), 241. См. также: Aribert Reimann, Der grosse Krieg der Sprachen: Untersuchungen zur historischen Semantik in Deutschland und England zur Zeit des Ersten Weltkriegs (Essen, 2000).


[Закрыть]. Потому что огромные потери немецкой армии в ходе весеннего наступления Людендорфа освободили дорогу союзникам, усиленным большим числом свежих американских войск и ресурсов, и позволили прорвать немецкую оборону и начать быстрое продвижение по всему западному фронту. Боевой дух в немецкой армии стал падать, и все больше немецких частей самовольно оставляли фронт или сдавались союзникам. Последние удары были нанесены, когда союзник Германии Болгария попросила мира, а армии Габсбургов на юге начали таять под возобновившимися атаками итальянцев[154]154
  Лучший недавний обзор см. в Chickering, Imperial Germany, 178–91.


[Закрыть]. Гинденбургу и Людендорфу в конце сентября пришлось сообщить кайзеру, что поражение неизбежно. Массовое усиление цензуры обеспечило на некоторое время продолжение газетных публикаций о неминуемой победе, тогда как в реальности эта победа была уже давно упущена. Поэтому шок от новостей о поражении Германии был ещё больше[155]155
  Welch, Germany, 241-2; Wilhelm Deist, ‘Censorship and Propaganda in Germany during the First World War’ в Jean-Jacques Becker and Stephane Audoin-Rouzeau (eds.), Les Societes europeennes et la guerre de 1914–1918(Paris, 1990), 199–210; Alice Goldfarb Marquis, ‘Words as Weapons: Propaganda in Britain and Germany during the First World War’ Journal of Contemporary History, 13 (1978), 467-98.


[Закрыть]. Он оказался слишком сильным для того, что осталось от политической системы империи Бисмарка, созданной в 1871 г.

Именно в этом котле войны и революции зарождался нацизм. Лишь пятнадцать лет отделяли поражение Германии в 1918 г. от пришествия Третьего рейха в 1933 г. Тем не менее на этом пути было много препятствий и поворотов. Триумф Гитлера в 1918 г. нисколько не казался неизбежным, точно так же он не был предопределён прежним направлением немецкой истории. Создание Германской империи, рост её экономической мощи и её возвышение до статуса великой державы породили у многих людей ожидания, которые, как к тому времени стало очевидным, рейх и его институты не могли оправдать. Пример Бисмарка в качестве безжалостного и жёсткого лидера, не боявшегося использовать насилие и обман для достижения своих целей, стоял перед глазами многих людей, а решительность, с которой он действовал, сдерживая демократическую угрозу политического католицизма и социалистического рабочего движения, широко одобрялась протестантами средних классов. «Тихая диктатура» Гинденбурга и Людендорфа положила начало жёсткому, авторитарному правлению в момент жесточайшего национального кризиса в 1916 г. и создала опасный прецедент для будущего.