Текст книги "Третий рейх. Зарождение империи. 1920-1933"

Автор книги: Ричард Эванс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 41 страниц)

Глава 4
К захвату власти

Великая депрессия

I

«После долгих, неопределённых скитаний от города к городу, – писал осенью 1931 г. безработный печатник из Эссена, – дорога привела меня в порт Гамбурга. И такое разочарование! Здесь ещё больше отчаяния, ещё сильнее безработица, чем я ожидал, и мои надежды найти здесь работу рухнули. Что мне делать? Здесь у меня не было родственников, и я не хотел стать бродягой». В конечном счёте молодому человеку не пришлось влиться в постоянно увеличивавшиеся ряды бездомных, живущих на улицах и площадях городов Германии, – их было от 200.000 до полумиллиона в соответствии с официальными оценками, – ему удалось получить поддержку в системе добровольного труда, которая находилась в ведении Церкви[565]565
  Цитируется в Elizabeth Harvey, ‘Youth Unemployment and the State: Public Policies towards Unemployed Youth in Hamburg during the World Economic Crisis’ in Evans and Geary (eds.), The German Unemployed, 142-70, at 161; см. также: Wolfgang Ayass, ‘Vagrants and Beggars in Hitler's Reich’ в Richard J. Evans (ed.), The German Underworld: Deviants and Outcasts in German History (London, 1988), 210–237, at 210.


[Закрыть]. Однако большинство людей не были так удачливы. Безработица уничтожала самоуважение людей и подрывала их социальный статус, особенно у мужчин, в обществе, где престиж, признание и даже сама личность мужчины в первую очередь определялась его родом занятий. В начале 1920-х на перекрёстках повсюду стояли мужчины с плакатами на шеях: «Ищу любую работу». Когда социологи спрашивали школьников, что они думают об этом, те часто отвечали, что безработные социально деградируют, «потому что чем дольше они находятся без работы, тем ленивее становятся и чувствуют себя все более униженными, потому что постоянно видят прилично одетых людей, и это их раздражает, потому что им тоже хочется этого, и они становятся преступниками… Они всё равно хотят жить! А старшие часто больше не желают и этого»[566]566
  Gertrud Staewen-Ordermann, Menschen der Unordnung: Die proletarische Wirklichkeit im Arbeitsschicksal der ungelernten Grossstadtjugend (Berlin, 1933), 86, цитируется в Detlev J. К. Peukert, Jugend zwischen Krieg und Krise: Lebenswelten von Arbeiterjungen in der Weimarer Republik (Cologne, 1987), 184; английская версия: ‘The Lost Generation: Youth Unemployment at the End of the Weimar Republic’ в Evans and Geary (eds.), The German Unemployed, 172-93, at 185.


[Закрыть].

За детьми наблюдали, когда те играли в «поступление на работу», и если кого-нибудь из них в 1932 г. исследователь просил написать короткое автобиографическое сочинение, там всегда также упоминалось о безработице: «Мой отец без работы уже больше трёх лет, – писала одна четырнадцатилетняя школьница. – Мы раньше верили, что когда-нибудь отец найдёт работу, но сейчас даже мы, дети, потеряли всякую надежду»[567]567
  Ruth Weiland, Die Kinder der Arbeitslosen (Eberswalde-Berlin, 1933), 40–42, цитируется в Peukert, Jugend, 184.


[Закрыть].

Длительная безработица по-разному влияла на людей. Молодёжь по поводу перспектив поиска работы была настроена более оптимистично, чем люди среднего возраста. Чем дольше люди были без работы, чем сильнее их одолевало уныние. Опросы, проведённые летом 1932 г., выявили намного более мрачные настроения, чем восемнадцать месяцев назад. Люди откладывали планы вступления в брак, супруги отказывались заводить детей. Молодёжь бессмысленно бродила по улицам, бездельничала дома, проводила дни напролёт, играя в карты, шатаясь по городским паркам или бесконечно катаясь кругами на электричках берлинской кольцевой линии[568]568
  Staewen-Ordemann, Menschen der Unordnung, 92, цитируется в Peukert, ‘The Lost Generation‘, 182.


[Закрыть]. В такой ситуации действие часто казалось лучше бездействия, а скука оборачивалась разочарованием. Многие безработные, даже мальчики и девочки, пытались заработать себе на скудное пропитание торговлей вразнос, уличными выступлениями, уборкой квартир и любыми другими традиционными для экономических маргиналов способами. Группки детей слонялись около модных ночных клубов Берлина, предлагая «присмотреть» за машинами богатых людей – примитивная форма рэкета, которая практиковалась, хотя и в менее безобидной форме, и взрослыми. Неформальные туристические клубы и группы рабочей молодёжи быстро превращались в так называемые «дикие стаи», банды подростков, которые собирались в заброшенных зданиях, искали еду в мусорках, занимались воровством, чтобы выжить, воевали с конкурирующими бандами и часто сталкивались с полицией. В целом уровень преступности не повышался так явно, как в период инфляции, однако в Берлине между 1929 и 1932 г. число арестов за воровство повысилось не меньше чем на 24%. Проституция, и мужская и женская, шокирующая респектабельные классы своей открытостью, стала более заметным и распространённым явлением, которое в равной степени было порождено сексуальной терпимостью Веймарской республики и её экономическим крахом. Уличная торговля переродилась в попрошайничество[569]569
  Peukert, Jugend, 251-84; Eve Rosenhaft, 'The Unemployed in the Neighbourhood: Social Dislocation and Political Mobilisation in Germany 1929-33' in Evans and Geary (eds.), The German Unemployed, 194–217, at 209-11; ‘Organising the «Lumpenproletariat»: Cliques and Communists in Berlin during the Weimar Republic’ in Richard J. Evans (ed.), The German Working Class 1888–1933: The Politics of Everyday Life (London, 1982), 174–219; ‘Links gleich rechts? Militante Strassengewalt um 1930’ in Thomas Lindenberger and Alf Lüdtke (eds.), Physische Gewalt: Studien zur Geschichte der Neuzeit (Frankfurt am Main, 1995), 239-75; Hellmut Lessing and Manfred Liebel, Wilde Cliquen: Szenen einer anderen Arbeiterbewegung (Bensheim, 1981).


[Закрыть]. Немецкое общество, казалось, погружается в болото отчаяния и преступности.

В этой ситуации люди стали хвататься за спасительную соломинку политики: любая политическая доктрина, независимо от степени радикализма, была более симпатичной, чем безнадёжный беспорядок, в котором люди оказались на тот момент.

Как возникла такая ситуация? Безработица уже была высока после экономических реформ, которые покончили с великой инфляцией в конце 1923 г. Однако в начале 1930-х ситуация неизмеримо ухудшилась. Восстановление немецкой экономики после инфляции финансировалось не в последнюю очередь крупнейшей мировой экономической системой – Соединёнными Штатами. Процентные ставки в Германии были высоки, и деньги потекли в страну, однако, что важно, реинвестирование в основном приняло форму краткосрочных займов. Немецкая промышленность стала сильно зависеть от иностранного капитала на своём пути к рационализации и механизации. Такие производители, как компания Круппа и Vereinigte Stahlwerke, занимали очень большие суммы денег. Американские предприятия напрямую инвестировали германскую экономику, компания Форда владела заводами в Берлине и Кёльне, а General Motors купила автомобильный завод «Опель» в Руссельхейме, рядом с Франкфуртом, в 1929 г. Немецкие банки брали иностранные займы, чтобы самостоятельно инвестировать немецкий бизнес[570]570
  James, The German Slump, 132-46.


[Закрыть]. Эта ситуация изначально была весьма опасной для промышленности и банковской сферы Германии, и в конце десятилетия она обернулась катастрофой.

В ходе 1928 г. все ведущие промышленные державы начали устанавливать кредитно-денежные ограничения перед лицом надвигающегося экономического спада. Соединённые Штаты стали сокращать объёмы иностранных займов. Такие меры были необходимы для сохранения золотых запасов, основы финансовой стабильности в эру золотого стандарта, когда стоимость валюты в любой стране была привязана к цене золота, как это было в Германии с момента наступления стабилизации. Когда отдельные страны начали разводить международные денежные мосты для промышленности наступили суровые времена. В Германии в 1928–29 гг. практически не было роста промышленного производства, а к концу зимы число безработных составило почти два с половиной миллиона человек. Инвестиции резко сократились, возможно, потому, что компании тратили слишком много средств на зарплаты и социальные платежи, однако более вероятно, что это произошло просто из-за недостатка капитала. Немецкое правительство столкнулось с трудностями привлечения денег за счёт выпуска облигаций, потому что инвесторы помнили, что инфляция сделала с облигациями, выпущенными во время войны. Международные рынки практически не верили, что немецкое правительство сможет справиться с текущими экономическими проблемами. Вскоре стало очевидно, что их недоверие было полностью обоснованным[571]571
  Patricia Clavin, The Great Depression in Europe, 1929–1939 (London, 2000) – в книге уделяется особое внимание разрушению международных связей.


[Закрыть].

В Чёрный четверг 24 октября 1929 г. очевидные признаки финансового кризиса в Соединённых Штатах привели к панической распродаже ценных бумаг на Нью-Йоркской фондовой бирже. Цены на акции, по мнению многих и так завышенные, стали стремительно падать. В начале следующей недели, 29 октября, панические продажи Чёрного четверга возобновились в гораздо более серьёзных масштабах, чем раньше, было продано 16.4 миллиона акций – рекорд, державшийся на протяжении ближайших четырёх десятилетий[572]572
  Charles P. Kindleberger, The World in Depression 1929–1939 (Berkeley, 1987 (1973]), 104-6.


[Закрыть]. Когда обезумевшие трейдеры дрались в попытках продать акции, пока те не обесценились окончательно, в помещении Нью-Йоркской фондовой биржи наблюдалось подлинное столпотворение. Однако эти трагические дни катастрофы были лишь началом продолжительного и неизбежного спада следующих трёх лет. Биржевой индекс New York Times, достигший максимальной отметки в 452 пункта в сентябре 1929 г., снизился до 58 пунктов в июле 1932 г. 29 октября стоимость ведущих американских компаний упала на десять миллиардов долларов, что было в два раза больше всей денежной массы, имевшей хождение в США в то время, и почти равнялось объёму средств, потраченных Америкой на финансирование своего участия в Великой войне. Компании разорялись одна за другой. Американский спрос на импортные товары рухнул. Инвестиции банков пропали, и они погрузились в глубокий кризис. И американские банки, видя увеличение своих убытков, начали требовать возврата краткосрочных займов, благодаря которым немецкая промышленность финансировалась в последние пять лет[573]573
  Piers Brendon, The Dark Valley: A Panorama of the 1930s (London, 2000), 62-5.


[Закрыть].

Американские банки стали выводить свои капиталы из Германии в самый неудачный момент из возможных, именно тогда, когда уже слабеющая немецкая экономика нуждалась в резком стимуле, чтобы её возродить. Теряя фонды, немецкие банки и компании пытались исправлять свой баланс, набирая ещё больше краткосрочных кредитов. Чем чаще это происходило, тем менее стабильной становилась экономика и тем больше иностранных и внутренних держателей активов начинали переводить капиталы за границу[574]574
  Charles H. Feinstein et al, The European Economy between the Wars (Oxford 1997), 95-9; Theo Balderston, The Origins and Course of the German Economic Crisis, 1923–1932 (Berlin, 1993); Balderston, Economics, 77–99.


[Закрыть]. Не имея возможности финансировать производство, фирмы стали проводить глобальные сокращения. Промышленное производство, и до этого уже находившееся в застое, теперь начало сокращаться умопомрачительными темпами. К 1932 г. оно упало на 40% по отношению к уровню 1929 г., среди всех европейских стран только Австрия и Польша пережили подобный кризис. В других государствах спад составил не более четверти, а в Британии всего 11%. Из-за изъятия фондов и краха компаний банки стали испытывать трудности. После банкротства ряда мелких банков в 1929–30 гг. разорились два крупнейших австрийских банка, а затем в июле 1931 г. под давление стали попадать большие немецкие банки[575]575
  Feinstein et al, The European Economy, 104–9; Brendan Brown, Monetary Chaos in Europe: The End of an Era (London, 1988).


[Закрыть]. Коммерческие провалы множились. Попытка создать более крупный внутренний рынок, сформировав таможенный союз между Германией и Австрией, была пресечена международным вмешательством, поскольку имела под собой очевидные для всех политические цели – стремление к образованию политического союза между двумя странами, который запрещался Версальским мирным договором. Отброшенная обратно к своим собственным ресурсам немецкая экономика погрузилась в глубокую депрессию. Уровень безработицы теперь повышался практически по экспоненте. Когда миллионы людей в больших городах не имели заработка, значительно меньше денег стало тратиться на еду, вследствие чего и так жёсткий сельскохозяйственный кризис усилился ещё больше, а фермеры не могли избежать лишения права выкупа закладных и банкротства, поскольку банки требовали возврата кредитов, от которых зависело так много крестьян. Сельскохозяйственные рабочие теряли работу на фермах, а имения банкротились, так что в деревнях от безработицы страдали точно так же, как и в городах[576]576
  Общее описание см. в Dieter Gessner, Agrardepression und Präsidialregierungen, and Farquharson, The Plough and the Swastika, 1–12.


[Закрыть].

К 1932 г. примерно один рабочий из трёх в Германии был зарегистрирован в службе занятости как безработный, а в таких промышленных областях, как Силезия и Рур, этот уровень был ещё выше. Это категорически превосходило все предыдущие уровни безработицы, даже в самые худшие периоды спадов. Между 1928 и 1932 г. уровень безработицы в крупнейшем промышленном центре Германии, Берлине, вырос со 133.000 до 600.000 человек, в Гамбурге – с 32.000 до 135.000, а в промышленном центре Дортмунде в Рейнско-Рурском регионе – с 12.000 до 65.000. Очевидно, что самый страшный удар пришёлся на промышленность, но свои места также потеряли и офисные работники, а всего к 1932 г. работы лишилось больше полумиллиона человек[577]577
  Dietmar Petzina, ‘The Extent and Causes of Unemployment in the Weimar Republic’ in Peter D. Stachura (ed.), Unemployment and the Great Depression in Weimar Germany (London, 1986), 19–48, в частности табл. 2.3 на с. 35, где содержатся сведения, заимствованные из очень содержательной компилятивной работы: Dietmar Petzina et al, Sozialgeschichtliches Arbeitsbuch, III: Materialien zur Geschichte des Deutschen Reiches 1914–1945 (Munich, 1978).


[Закрыть]. Такое увеличение безработицы было устрашающе быстрым. К зиме 1930–31 гг. было уже больше пяти миллионов безработных, немногим более, чем год спустя после начала депрессии. Через год это число увеличилось до шести миллионов человек. В начале 1932 г. сообщалось, что безработные и их домочадцы составляли около пятой части всего населения Германии, это в общей сложности примерно тринадцать миллионов человек[578]578
  Подробнее см.: Preller, Sozialpolitik, 440.


[Закрыть]. Реальная цифра могла быть даже больше, поскольку женщинам, которые потеряли свою работу, часто не удавалось зарегистрироваться в качестве безработных[579]579
  Helgard Kramer, ‘Frankfurt's Working Women: Scapegoats or Winners of the Great Depression?’ в Evans and Geary (eds.), The German Unemployed, 108-41, c. 112-14.


[Закрыть].

Эти ужасные цифры – только часть истории. Сначала многие миллионы других рабочих оставались на своих местах, получая меньшую зарплату, потому что работодатели сокращали рабочие часы и вводили сокращённый рабочий день в попытке приспособиться к снижению спроса. Потом многим квалифицированным рабочим или подмастерьям приходилось соглашаться на черновую и неквалифицированную работу из-за отсутствия работы по специальности. И таким ещё везло. Источником настоящего отчаяния и страдания стал кризис, который начался во время уже достаточно серьёзной безработицы в октябре 1929 г. и продолжался следующие три года без видимых признаков смягчения. Система соцподдержки, введённая несколько лет назад, была ориентирована на гораздо более низкие уровни безработицы, максимум 800.000 человек (сравните с шестью миллионами безработных в 1932 г.), и обеспечивала помощь только в течение нескольких месяцев, а не трёх лет и более. Ситуация только ухудшалась из-за того, что катастрофическое падение доходов населения привело к глобальному сокращению налоговых сборов. Многие муниципалитеты также столкнулись с проблемами, поскольку сами финансировали социальную сферу и другие программы, самостоятельно оформляя американские кредиты, которые теперь также надо было отдавать. В рамках системы помощи безработным бремя поддержки людей, оставшихся без работы, по истечении срока их страховки перекладывалось сначала на центральное правительство в виде «кризисных льгот», а затем через некоторое время ложилось на плечи местных властей в виде «обеспечения социальной поддержки безработных». Центральное правительство не желало принимать непопулярные меры, которые требовались, чтобы заполнить пробел. Работодатели чувствовали, что не могут увеличивать взносы, испытывая сложности в делах. А профсоюзы и рабочие не желали сокращения льгот. Проблема казалась неразрешимой. А страдали от этого безработные, которые видели, как постоянно сокращаются или ликвидируются их пособия[580]580
  Preller, Sozialpolitik, 374, 420-21.


[Закрыть].

II

Чем крепче становилась хватка депрессии, тем чаще на улицах, площадях и в парках немецких городов встречались группы мужчин и банды мальчишек, слоняющиеся без дела и внушающие чувство опасности (так казалось людям из буржуазного общества, не привыкшим к такого рода зрелищам), а в воздухе витало предвкушение насилия и преступности. Ещё более пугающими были попытки коммунистов, часто успешные, мобилизовать безработных для использования в своих политических целях. Коммунизм был типичной идеологией безработных. Агитаторы коммунистов вербовали молодых полупреступников из «диких стай», те организовывали забастовки против арендаторов в рабочих районах, где люди всё равно едва могли оплачивать аренду жилья. Они провозглашали «красные кварталы», как, например, в пролетарском районе Берлина Веддинге, вселяя страх в сердца некоммунистов, которые осмеливались забредать туда, иногда избивая их или угрожая оружием, когда знали, что те как-то связаны с коричневыми рубашками. Они называли некоторые пивные и бары своими, они привлекали на свою сторону детей из рабочих школ, заставляли заниматься политикой родительские организации и вызывали тревогу у учителей среднего класса, даже у тех, кто относил себя к левым. Для коммунистов поле классовой борьбы переместилось с их рабочих мест на улицу, когда все больше людей стали терять работу. Важнейшей задачей военизированной организации коммунистов, Союза бойцов красного фронта, стала защита пролетарской цитадели, при необходимости с применением насилия[581]581
  См. красочное описание в Rosenhaft, ‘The Unemployed in the Neighbourhood’; более общее описание см. у того же автора: Beating the Fascists? The German Communists and Political Violence 1929–1933 (Cambridge, 1983); см. также: Klaus-Michael Mallmann, Kommunisten in der Weimarer Republik: Sozialgeschichte einer revolutionären Bewegung (Darmstadt, 1996), 252-61. Полемику по книге Мальмана см. в Andreas Wirsching, ‘«Stalinisierung» oder entideologisierte «Nischengesellschaft»? Alte Einsichten und neue Thesen zum Charakter der KPD in der Weimarer Republik’, V/Z 45 (1997), 44-9-66 и Klaus Michael Mallmann, ‘Gehorsame Parteisoldaten oder eigensinnige Akteure? Die Weimarer Kommunisten in der Kontroverse – eine Erwiderung’, VfL 47 (1999), 401-15.


[Закрыть].

Средний класс страшился коммунистов, и не только потому, что в политическом отношении они выражали социальную угрозу, которую представляли безработные, но и потому, что в начале 1930-х гг. их становилось все больше и больше. Их численность на национальном уровне подскочила со 117.000 в 1929 г. до 360.000 в 1932 г., а количество отдаваемых за них голосов увеличивалось с каждыми выборами. В 1932 г. в районе на северо-западном побережье Германии, включая Гамбург и прилегающий прусский порт Альтона, меньше 10% членов партии имели работу. По грубым оценкам, три четверти людей, вступивших в партию в октябре 1932 г., были безработными[582]582
  Anthony McElligott, ‘Mobilising the Unemployed: The KPD and the Unemployed Workers' Movement in Hamburg-Altona during the Weimar Republic’ в Evans and Geary (eds.), The German Unemployed, 228-60; Michael Schneider, Unterm Hakenkreuz: Arbeiter und Arbeiterbewegung 1933 bis 1939 (Bonn, 1999), 47–52.


[Закрыть]. Основав «комитеты безработных», партия практически ежедневно проводила парады, демонстрации, «голодные марши» и другие уличные акции, которые часто заканчивались длительными столкновениями с полицией. Не упускалась ни единая возможность повысить температуру политической атмосферы, которую руководители партии все больше считали финальным кризисом капиталистической системы[583]583
  Более общее описание см. в Anthony McElligott, Contested City: Municipal Politics and the Rise of Nazism in Altona, 1917–1937 (Ann Arbor, 1998).


[Закрыть].

Такое развитие событий привело к ещё большему расколу между коммунистами и социал-демократами в последние годы республики. Уже дали всходы семена горечи и ненависти, посеянные событиями 1918–19 гг., когда члены добровольческих бригад на службе социал-демократического министра Густава Носке убили выдающихся коммунистических лидеров, в первую очередь Карла Либкнехта и Розу Люксембург. Об этих убийствах открыто вспоминали на каждой церемонии в их память, проводимой коммунистической партией. К этому теперь добавилось вызывающее распри влияние безработицы: безработные коммунисты нападали на социал-демократов и членов профсоюзов, продолжавших работать, а социал-демократы всё сильнее опасались жестоких и необузданных элементов, которые собирались под знамёнами коммунистов. Дальнейшее возмущение было вызвано привычкой профсоюзных боссов социал-демократов указывать работодателям на коммунистов как на лишних рабочих, а также практикой работодателей увольнять сначала молодых, неженатых рабочих, а не взрослых и женатых, что опять же во многих случаях означало, что работу теряли члены коммунистической партии. Двойственное отношение среди рядовых коммунистов к социал-демократическим истокам рабочего движения приводило к противоречивым отношениям со «старшим братом» партии, в которых всегда желательно было следовать общим целям, но только в соответствии с собственными условиями коммунистов[584]584
  Mallmann, Kommunisten, 261-83, 381-94.


[Закрыть].

Корни коммунистического экстремизма уходили глубоко. Радикальные молодые рабочие особенно остро чувствовали, что социал-демократы их предали, их надежды на бескомпромиссную революцию, разожжённые взрослым поколением социал-демократических активистов, разбились ровно тогда, когда они готовы были сбыться. Растущее влияние русской модели сплочённой тайной организации помогало укрепить дух солидарности и постоянной активности среди самых преданных сторонников. Представление о жизни преданного коммунистического активиста в годы Веймарской республики можно получить, ознакомившись с воспоминаниями Рихарда Кребса, моряка, родившегося в Бремене в 1904 г. в семье мореплавателя с социал-демократическими взглядами. Во время революции 1918–19 гг. юный Кребс находился в родном городе и лично видел жестокость её подавления добровольческими бригадами. В Гамбурге Кребс участвовал в продовольственных бунтах и попал в компанию нескольких коммунистов в портовом районе. Столкновения с полицейскими укрепили в нём ненависть к ним и их начальникам, социал-демократическим управляющим города. Кребс позже рассказывал, как преданные коммунисты ходили на уличные демонстрации с кусками свинцовых труб, заткнутыми за пояса, и камнями в карманах, готовые биться ими против полиции. Когда в дело вступала конная полиция, молодые активисты из Союза бойцов красного фронта начинали колоть ножами ноги лошадей, чтобы те понесли. В этой атмосфере конфликтов и насилия молодой и жёсткий Кребс чувствовал себя как дома, и он присоединился к коммунистической партии в мае 1923 г., днём раздавая листовки в порту, а по вечерам посещая курсы базовой политической подготовки[585]585
  Jan Valtin (Richard Krebs), Out of the Night (London, 1941), 3-36. Анализ правды и мифа в этой замечательной работе см. в Michael Rohrwasser, Der Stalinismus und die Renegaten: Die Literatur der Exkommunisten (Stuttgart, 1991); Dieter Nelles, ‘Jan Valtins «Tagebuch der Hölle» – Legende und Wirklichkeit eines Schlüsselromans der Totalitarismustheorie’, 1999; Zeitschrift für Sozialgeschichte des 20. und 21. Jahrhunderts, 9(1994) 11–45. Эта книга («социалистическая классика») была переиздана группой троцкистов в Лондоне в 1988 г. с прекрасным «Постскриптумом» Линн Уолш и др., в котором содержатся ценные подробности о жизни и работе автора (659-74). См. также недавнее исследование: Ernst von Waidenfels, Der Spion, der aus Deutschland kam: Das geheime Leben des Seemanns Richard Krebs (Berlin, 2003).


[Закрыть].

Однако его понимание теории марксизма-ленинизма было примитивным:

Я был классово сознательным, потому что классовая сознательность была семейной традицией. Я гордился тем, что я рабочий, и презирал буржуазию. Я саркастически относился к традиционной респектабельности. У меня было одностороннее представление о справедливости, которое толкало меня в пучину безумной ненависти к тем, кого я считал ответственными за страдания и угнетение масс. Полицейские были врагами. Бога выдумали богачи, чтобы бедные смирились со своим бременем, и только трусы обращались к молитве. Любой работодатель был шакалом в человеческом обличье, злобным, вечно жрущим, вероломным и безжалостным. Я считал, что человек, сражающийся в одиночку, не может победить. Люди должны стоять плечом к плечу и драться вместе, чтобы сделать жизнь лучше для всех, кто занят полезным трудом. Они должны бороться всеми средствами, которые есть в их распоряжении, не стесняясь никаких незаконных поступков, если те способствуют достижению цели, никому не давая пощады, пока революция не восторжествует[586]586
  Valtin, Out of the Night (1941 edn.), 36-7.


[Закрыть].

Исполненный такого духа горячей преданности, Кребс возглавил вооружённое отделение Союза бойцов красного фронта в неудавшейся гамбургской революции в октябре 1923 г., когда коммунисты взяли штурмом полицейский участок и воздвигли баррикады[587]587
  Ibid., 64–78.


[Закрыть]. Неудивительно, что он посчитал необходимым бежать с поля боя после поражения восстания и вернуться к жизни моряка. Перебравшись в Голландию, а потом в Бельгию, он установил контакт с местными коммунистами. Практически сразу его познания в английском привели к тому, что один из тайных агентов Советов, которые находились во многих филиалах партии (хотя, возможно, их было не так много, как он утверждал позже), отрядил его распространять коммунистическую пропаганду в Калифорнии. Там местные агенты партии приказали ему убить изменника, который, как считалось, предал партию. После срыва этой акции, на который, по его утверждению, он пошёл сознательно, Кребс был арестован и заключён в тюрьму «Сен-Квентин». Когда в начале 1930-х его освободили, Кребс стал официальным служащим морского отделения Коминтерна, международной организации коммунистических партий по всему миру, управляемой из Москвы, и начал работать курьером в партии, перевозя деньги, листовки и многое другое из одной страны в другую, а затем из одной области Германии в другую[588]588
  Ibid., 79-318.


[Закрыть].

Мемуары Рихарда Кребса, которые читаются, как захватывающий триллер, описывают коммунистическую партию как сообщество людей, связанных железными нитями дисциплины и верности, каждое действие которых диктуется агентами ГПУ, наследницы ЧК, которая за кулисами управляет всеми национальными организациями. Чувство, что Коминтерн стоит за забастовками, демонстрациями и попытками проведения революции во многих частях мира, вселяло ужас в сердца многих немцев среднего класса, даже несмотря на то, что такие действия практически всегда завершались провалом. Конспираторская структура Коминтерна и несомненное присутствие советских агентов в немецкой партии со времён Карла Радека явно подогревало беспокойство буржуазии. Однако Кребс рисует слишком идеальную картину работы Коминтерна. В действительности забастовки, волнения трудящихся и даже стычки и бунты часто возникали из-за горячего нрава бойцов красного фронта, а не в силу планов, разработанных Москвой и её агентами. А люди вроде Кребса не были какими-то особенными. Текучесть партийного состава составила более 50% только в 1932 г. Это означало, что сотни тысяч безработных были достаточно близки к партии, чтобы вступить в неё по крайней мере на время, однако это также означало, что партия часто оказывалась неспособна обеспечивать верность большинства своих членов больше нескольких месяцев подряд. Старожилы вроде Кребса составляли твёрдый и дисциплинированный, хотя и относительно немногочисленный костяк активистов, а Союз бойцов красного фронта становился все более профессиональной силовой структурой[589]589
  Dick Geary, ‘Unemployment and Working-Class Solidarity: The German Experience 1929-33’ в Evans and Geary (eds.), The German Unemployed, 261–80.


[Закрыть]. В таких обстоятельствах слова имели большое значение. Коммунистическая риторика стала ещё более яростной после провозглашения руководством в Москве в 1928 г. «третьего периода» Коминтерна. С этого момента партия направляла свою агрессию в основном против социал-демократов. Все немецкие правительства в её глазах были фашистскими, фашизм был политическим выражением капитализма, а социал-демократы были «социальными фашистами», потому что они были главными сторонниками капитализма, отрывая рабочих от революционного пути и примиряя их с «фашистской» политической системой Веймара. Любой руководитель, пытавшийся поставить под сомнение эту идеологию, смещался с поста в партии. Приветствовалось всё, что могло помочь свергнуть «фашистское» государство и его социал-демократических сторонников[590]590
  Weber, Die Wandlung, 243-7; Fowkes, Communism, 145-70; Weitz, Creating German Communism, 284–6.


[Закрыть].

Руководителем коммунистической партии Германии в то время был функционер гамбургского профсоюза Эрнст Тельман. Сомнений относительно его рабочего прошлого ни у кого возникнуть не могло. Он родился в 1886 г., имел разные непродолжительные занятия, в частности работал на фабрике по производству рыбной муки и исполнял должность водителя фургона в прачечной, до того как его призвали на западный фронт в Первую мировую войну. Вступив в ряды социал-демократов в 1903 г., Тельман тяготел к левому крылу партии во время войны и занялся политической деятельностью во время революции 1918 г., присоединившись к «революционным уполномоченным» и став лидером Независимых социал-демократов в Гамбурге в 1919 г. Избранный в городской парламент в том же году, он присоединился к коммунистам, когда Независимые разделились в 1922 г., и стал членом национального Центрального комитета. В это время он продолжал работать чернорабочим в такой трудной области, как демонтаж судов. Необразованный, крепкий, инстинктивный революционер, Тельман воплощал в себе коммунистический идеал революционного рабочего. Он был кем угодно, кроме интеллектуала, он завоевывал симпатии своих пролетарских слушателей не в последнюю очередь благодаря явной нелюбви к сложной терминологии марксизма – его речи были страстными, а не тщательно аргументированными, но для его слушателей это было признаком честности и искренности. Как руководителю партии и профессиональному политику, в середине и конце 1920-х и начале 1930-х гг. Тельману часто приходилось надевать воротничок и галстук, но во время выступлений он в какой-то момент снимал их, вызывая горячие аплодисменты одобрения, и снова становился простым рабочим. Его ненависть к генералам и начальникам была практически осязаемой, его недоверие к социал-демократам – очевидным.

Как и многие рядовые коммунисты, Тельман следовал линии партии, определяемой Коминтерном в Москве, со всеми её изменениями, которые часто были связаны с теми или иными тактическими нуждами Сталина в его борьбе за маргинализацию своих внутрипартийных противников на родине. Вера Тельмана в революцию была абсолютной, и вследствие этого такой же была его вера в единственное революционное государство в мире – Советский Союз. Другие в партийном руководстве могли быть более утончёнными, более безжалостными или более интеллигентными, как глава берлинского отделения Вальтер Ульбрихт, а Политбюро и Центральный комитет вместе с Коминтерном в Москве могли определять политику и стратегию партии, однако личная позиция Тельмана и его ораторский дар сделали его незаменимым человеком для партии, которая дважды выставляла его своим кандидатом на пост рейхспрезидента во время выборов в 1925 и 1932 г. Поэтому к началу 1930-х гг. он был одним из самых известных, а для среднего и высшего класса – одним из самых страшных политиков на земле. Возможно, он был больше чем просто номинальная фигура, но и меньше чем истинный лидер. Однако он сохранял личную приверженность немецкому коммунизму во всей его непримиримости и со всеми его амбициями, ведя партию к основанию «Советской Германии»[591]591
  Hannes Heer, Ernst Thälmann in Selbstzeugnissen und Bilddokumenten (Reinbek, 1975); Willi Bredel, Ernst Thälmann: Beitrag zu einem politischen Lebensbild (Berlin, 1948); Irma Thälmann, Erinnerungen an meinen Vater (Berlin, 1955).


[Закрыть].

Итак, под управлением такого человека, как Тельман, коммунистическая партия казалась растущей угрозой, не имеющей себе равных для многих людей из среднего класса Германии в начале 1930-х гг. Коммунистическая революция казалось вполне реальной. Даже трезвомыслящий и интеллигентный умеренный консерватор вроде Виктора Клемперера мог спрашивать себя в июле 1931 г.: «Падёт ли правительство? Сменит ли его Гитлер или коммунисты?»[592]592
  Klemperer, Leben sammeln, II. 721 (16 июля 1931).


[Закрыть] Однако во многих отношениях сила коммунистов была иллюзией. Идеологическое противопоставление социал-демократам обрекло их на бессилие. Враждебность коммунистов к Веймарской республике, основанная на экстремистском осуждении всех её правительств, включая даже Большую коалицию под руководством Германа Мюллера, которую они называли фашистской, полностью ослепила их, не позволив увидеть угрозу политической системе Веймара со стороны нацистов. Оптимизм партии по поводу неминуемого полного и окончательного краха капитализма имел некоторые основания в жутких экономических условиях 1932 г. Однако в ретроспективе он кажется совершенно безосновательным. Более того, партия, состоявшая в основном из безработных, неизбежно испытывала нехватку ресурсов и ослаблялась бедностью и непостоянством своих членов. Члены коммунистической партии настолько нуждались в деньгах, что во время депрессии коммунистические пивные закрывались одна за другой или переходили в руки нацистов. Между 1929 и 1933 годом потребление пива на душу населения в Германии упало на 43%, и в таких условиях на сцену выступили более обеспеченные коричневые рубашки. В бедных кварталах крупных городов Германии шла, как выразился один историк, «квазипартизанская война», и постоянное жестокое давление коричневых рубашек медленно вытесняло коммунистов обратно в их исконные места обитания – трущобы и многоквартирные дома. В этом конфликте симпатии буржуазии были на стороне нацистов, которые по крайней мере не угрожали уничтожить капитализм или создать «Советскую Германию» в случае победы на выборах[593]593
  McElligott, Contested City, 163.


[Закрыть].