Текст книги "Тонущие"

Автор книги: Ричард Мейсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

4

Я уже забыл, при каких обстоятельствах покидал огромный дом Бодменов. Но сквозь все прожитые годы пронес воспоминание о ясности, наступившей в ту ночь в моей душе.

Теперь я знал, как выглядит остров Эллы: речь шла о надежном и одобренном обществом браке без любви. Воистину пустынный остров! Я мог вообразить течение, забросившее ее туда, и представить, как она постепенно поддавалась силе потока, стремящегося утянуть ее за собой. Я вспомнил, как она рассказывала о предках и традициях – с некой зачарованностью непосвященной. У моей семьи были знакомые с подобной фамильной историей, однако нас самих чаша сия миновала; тем не менее многое мне без труда удалось додумать.

Я догадывался о том, какие беседы происходили у Эллы с матерью: та неоднократно спрашивала дочку, кто из знакомых молодых людей ей больше всех нравится. Вероятно, ее семья благоволила столь любезному и хорошо воспитанному поклоннику, как Чарли Стэнхоуп. Чтобы доставить им удовольствие, Элла начала видеться с ним чаще, быть может, позволила ему надеяться на то, что она испытывает к нему нечто большее, чем испытывала на самом деле.

А потом события, по ее собственному выражению, опередили ее, и, прежде чем она успела понять, что происходит, друзья, к вящей радости семьи, начали наперебой ее поздравлять. Это была драма романтического свойства, и себя в ней я видел в романтической же роли спасителя Эллы. Я примерял эту роль на себя на протяжении нескольких недель, последовавших за вечеринкой Камиллы, лелея планы похищения Эллы, как школяр, каковым я, собственно, и являлся.

Имей я хотя бы малейшее представление о том, насколько далек был в своих выводах от действительности, я бы, конечно же, испытывал совсем иные чувства. Но тогда я погрузился в мечтания, причем с такой страстью, что это наложило, к удивлению родителей, отпечаток и на остальную мою жизнь: я перестал быть тем угрюмым вьюношей, которого они привыкли созерцать за семейным столом. Оставив попытки воевать со своей семьей, я полностью сосредоточился на более конкретной цели – на освобождении Эллы из тисков условностей.

Если б у меня была реальная возможность осуществить свой замысел, вероятно, я бы пришел в замешательство. Даже сейчас, вспоминая о том времени, я испытываю неловкость. Еще я смеюсь собственной наивности. Мне не удается заставить себя всерьез пожалеть того серьезного молодого человека, каким я был, с шаркающей походкой и нахмуренным челом. Я завидую страстности этого навсегда ушедшего в прошлое персонажа, ведь он был влюблен, притом безнадежно. А это вовсе не неприятное ощущение.

Да и владело это ощущение мной недолго. На протяжении полутора месяцев в голове моей зрели дерзкие планы, но действия – действия было мало. Единственный практический успех сводился к тому, что я раздобыл номер телефона Эллы. Выпросил у Камиллы Бодмен под тем предлогом, что не имел возможности поздравить ее подругу по случаю помолвки. Но всякий раз, как я набирался храбрости позвонить в дом Харкортов на Честер-сквер, хриплый голос отвечал: к сожалению, Эллы нет дома. Потерпев неудачу, я вознамерился было написать ей, но отказался от этого замысла, решил ждать ее у подъезда, но тоже передумал – начинать с этого явно не стоило. Рассматривал я и другие варианты: послать ей цветы или эффектную телеграмму, подарок на помолвку с многозначительной открыткой, а после все их отверг. Целыми днями я пребывал в самом что ни на есть сладостном черном отчаянии, сознавая, что день свадьбы Эллы приближается, а я бессилен предотвратить это событие.

Однажды днем я спустился с небес на землю, увидев перед собой предмет своих мечтаний: Элла сидела передо мной в шезлонге, уткнувшись носом в книгу, в соломенной шляпе с широкими полями, сидела на другом берегу – нас разделяла вода.

Я снова оказался в Гайд-парке. Прошел пешком от самого дома, по дороге свернув на Честер-сквер в надежде увидеть ее, а в конце пути примостился у пруда Серпентайн, нежась на солнышке и предаваясь праздным фантазиям о том, как все могло бы быть.

Столь неожиданно обнаружив перед собой в реальности ту, о которой грезил, я поначалу глазам своим не поверил: наверное, я ошибся! Взглянул еще раз – и сердце заколотилось как бешеное. По ту сторону пруда сидела девушка, занимавшая все мои мысли на протяжении месяца с лишним – а в том возрасте это целая вечность. Никакой ошибки: я узнал нежный овал лица, чуть вздернутый маленький носик. Для трагической героини она выглядела слишком здоровой, и это меня раздражало.

Я медленно поднялся и двинулся вокруг пруда, сквозь толпу, на мостик, представляя, что она скажет, увидев меня перед собой. Подходя ближе, я заметил, как она опустила руку в большую корзину, стоявшую у ее ног, и достала оттуда портсигар и маленькую серебряную зажигалку. Я остановился и стал наблюдать за ее пальцами, пока она прикуривала длинную тонкую сигарету.

Подойдя к девушке сзади, со спины, и оставаясь вне поля ее зрения, я неловко кашлянул и произнес ее имя. Она обернулась, и светлые голубые глаза, глянувшие в мои глаза, показали мне мою ошибку, хотя остальные черты не давали повода ее заподозрить. Эти глаза были мне незнакомы, хотя позже я узнал их очень хорошо.

– Боюсь, я не Элла, а Сара Харкорт, – сказала девушка, поворачиваясь ко мне. Она сняла шляпу и встряхнула копной темно-каштановых волос. – Не нужно смущаться. – И она улыбнулась, чувствуя, что мне неловко. – Детьми нас часто путали. Мы обе похожи на нашу бабушку-американку.

Акцент Сары, чисто английский, ничем не напоминал заокеанское произношение Эллы.

Пока она говорила, я рассмотрел ее поближе и увидел, что она не так уж похожа на Эллу, как мне показалось сначала. Главное отличие, конечно, волосы, ровной блестящей волной спускавшиеся до середины спины. Но и в лице Сары я нашел немало отличий: само лицо было уже, чем у Эллы, губы тоньше и менее выразительны, а переносица – тяжелее. Мне подумалось, что Сара как будто из другого поколения, и, хотя она была примерно моего возраста, почему-то испытал к ней странную почтительность. Да, Сара Харкорт – явно не тот человек, с которым можно позволить себе лишние вольности, подумал я и оказался прав.

– Могу я быть вам чем-либо полезной или вам нужна только Элла?

Я колебался.

– Я скажу вам, где ее найти, но только если вы купите мне мороженое. У меня совершенно нет мелочи, – продолжала она, по-прежнему возлежа на полосатом парусиновом шезлонге и рассматривая меня.

В голосе Сары слышались отчетливые командные нотки. И я повиновался. Чтобы поддержать беседу, пока мы шли к киоску на мостике, я спросил Сару, откуда у них бабушка-американка.

– Это долгая история, но, если хотите, я расскажу.

– Очень хочу.

Сара поглядела испытующе, оценивая мою искренность. Вероятно, я прошел проверку, поскольку, когда мы снова уселись на берегу Серпентайна с мороженым, она начала свой рассказ.

Пока она говорила, я окончательно убедился в том, что Элла Харкорт не похожа ни на одного человека на свете, – вероятно, никто не сумел бы убедить меня лучше Сары. Я не раз ловил себя на подозрении: а не преувеличиваю ли я в своих мечтах красоту Эллы? Теперь же, видя перед собой почти точную ее копию, понимал, что подозрение это совершенно ошибочно. Да, Сара действительно была похожа на Эллу, однако очарование Эллы было гораздо глубже. Сходство между кузинами в движениях и манерах лишь подчеркивало Эллино превосходство. В чем же оно заключается, что за тончайшие черты его определяют? – раздумывал я, слушая речь ее сестры. Величественные и слегка напряженные угловатые плечи Сары напомнили мне о естественном изяществе Эллы, ледяная отстраненность голубых Сариных глаз воскрешала в моей душе глаза ее кузины – зеленые и сверкающие. Впрочем, и Сара не лишена была привлекательности, хотя в повадках ее прослеживалась некая властность, совершенно отсутствовавшая у Эллы.

– Мой дедушка, – начала она, – был человеком очень бедным, но с очень громким именем. А бабушка была богачкой, но, так сказать, совершенно без имени. А еще она была американкой.

– Не вижу связи.

– О, на самом деле все очень просто. Отец моей бабушки считал, что титул – это как раз то, что нужно его дочери, ибо он придаст его деньгам респектабельность, а будущему зятю необходимо было как-то поддерживать древнее, постепенно приходившее в упадок родовое гнездо. Так что они заключили сделку. Каждая сторона получила то, к чему стремилась: мой прадед – титулованных внуков, а дед – новую крышу над головой. Единственным человеком, мнение которого забыли спросить, была моя бабушка Бланш; она приехала в Англию в возрасте восемнадцати лет, вышла замуж в девятнадцать, а к двадцати стала питать абсолютное и совершенно иррациональное отвращение к своему супругу.

Я кивнул.

– Это не помешало ей родить от него четверых здоровых детей. Наследника – и еще троих про запас, если угодно. Она понимала, что именно в этом состоит ее часть сделки. – Сара вздохнула. – Но этой женщине нужны были люди и жизнь вокруг. То приходившее в упадок гнездо, а по сути, замок, находилось в Корнуолле. Содержать в Лондоне дом, приличествующий положению новоиспеченной пары, отец Бланш не хотел, поэтому она тихо угасала в Корнуолле. Однажды Сарджент написал ее портрет, но в остальном шум светской жизни не достигал ее.

– А как она коротала время?

– Ну, она писала письма, занималась садом, следила за воспитанием и образованием детей. И как могла пыталась помешать мужу волочиться за юбками.

– Понятно.

– Однако ее уму требовалось больше пищи, чем могли предоставить эти занятия. – Сара улыбнулась. – Бланш не была домашней женщиной, вот в чем беда. А еще она была очень одаренным человеком, и это все усугубляло.

– Чем же дело кончилось? Какой выход она нашла?

– Никакого. В этом и заключалась ее трагедия.

– И что же с ней стало?

Внучка Бланш помолчала, задумчиво глядя на весело скользящие по глади пруда лодочки.

– Она покончила с собой, – нехотя произнесла она. – Выпрыгнула из окна галереи. Был огромный скандал.

– Ужасно.

– Да. Думаю, это глубочайшим образом потрясло ее детей.

Я лихорадочно искал и не находил слова.

– Ну вот, – произнесла Сара отрывисто, – вот вам и история о том, откуда у меня бабушка-американка. Надеюсь, я не наговорила лишнего.

– О, вовсе нет. Очень увлекательная история. И трагическая.

– Да. – Она задумчиво кивнула. – Несомненно, в ней присутствуют оба этих качества. – Сара повернулась ко мне и внезапно сказала доверительно: – Знаете, я хотела бы когда-нибудь написать биографию Бланш. Эта женщина все делала с особым блеском, какой, мне кажется, присущ только героиням романов.

– Уверен, у вас получился бы очень интересный роман.

– Вы действительно так думаете?

– Да, – уверил я, поднимаясь. – Но я слишком надолго оторвал вас от чтения.

– До свидания. – Сара протянула мне руку.

– Не могли бы вы передать от меня послание своей кузине?

– О, конечно, да только я не знаю точно, когда теперь увижу ее. Мы не слишком часто встречаемся.

– А почему?

– Честно говоря, мы не слишком-то ладим. Если я увижу ее раньше, чем вы, что мне ей сказать?

– Скажите, что встретили Джеймса Фаррела. – Я вдруг сообразил, что до сих пор не представился Саре, а она и не спрашивала моего имени. – Скажите, что встретили Джеймса Фаррела и он интересовался, устраивает ли ее жизнь на острове.

– И это все, мистер Фаррел?

– Да, все. Она поймет.

– Надеюсь.

– Ну, еще раз до свидания.

– До свидания.

С этими словами я покинул ее, снова перешел через мостик и двинулся по парковой дорожке. Чувствуя на себе взгляд холодных голубых глаз Сары, я, оказавшись по ту сторону мостика, обернулся и помахал ей рукой. Но она уже снова уткнулась носом в книгу. Если она и видела, как я машу, то никак этого не показала.

5

Случилось так, что никто из Харкортов фактом моего существования на протяжении нескольких дней, последовавших за встречей с Сарой, не интересовался, а сам я в это время играл на скрипке и думал об Элле. К своей огромной радости, я обнаружил, что могу преобразовывать горько-сладкую тоску, вызванную безнадежной любовью, в энергию, какой требует серьезная работа, и даже моих родителей поразила степень моего усердия. В тот жаркий август я буквально ни на шаг не отходил от душной комнатки под потолком, где жила моя скрипка. Упражняясь, я играл для воображаемой аудитории, состоявшей из одной-единственной слушательницы, надеясь, что безупречное мастерство того или иного пассажа произведет на нее впечатление или что та или иная соната заставит ее улыбнуться. В ту пору я много играл Брамса: в трагической музыке мне виделся подходящий аккомпанемент тайным мечтам о спасении и отваге.

Эллу, которая, сама того не ведая, занимала все мои мысли, мне по-прежнему встретить не удавалось. Когда я звонил, ее вечно не оказывалось дома, и никакого знака о том, что получила мое послание, она не подавала. Неприступные двери построенного в георгианском стиле дома на Честер-сквер ни разу не подарили мне ее стройную фигуру, хотя я довольно часто проходил мимо. Но и то, как Элла без труда вошла в мою душу, и странная, непредумышленная встреча с ее кузиной, и случайные фотографии ее и Чарли Стэнхоупа, появлявшиеся в журналах, которые я листал, пока меня стригли, – все это лишь раздувало мой интерес к ней. Я продолжал играть, мечтать и хандрить.

Однако даже интерес впечатлительного мальчика со временем начинает оскудевать. Без поощрений со стороны невольного объекта моей любви, хотя бы записки или взгляда – и то и другое навсегда покорило бы мое сердце, – моя пылкость не могла сохраняться до бесконечности. Полагаю, в конце концов она бы пошла на спад и постепенно угасла, стала бы частью истории моей жизни, воспоминанием о бурной юности, не распорядись судьба (если, конечно, эта сила действительно существует) иначе.

В выборе инструмента, при помощи которого она свела нас с Эллой, вновь проявился ее изысканный вкус. Этим инструментом стала Камилла Бодмен: она позвонила мне как раз тогда, когда я уже решил, что ничего не поделаешь и если Элла желает тратить себя на Чарли Стэнхоупа, значит так тому и быть.

– Дорого-о-ой, – проворковал голос, которого я не слышал с того самого дня, когда она дала мне телефонный номер Эллы, а это случилось несколькими неделями ранее.

– Камилла… Как поживаешь?

– А ты как поживаешь? Это гораздо более существенно.

– У меня все хорошо, спасибо.

– Тогда почему же ты прячешься? Положительно пренебрегаешь всеми своими друзьями.

Я достаточно хорошо знал Камиллу, чтобы, услышав этот тон шутливого обвинения, заподозрить, будто под ним скрывается нечто большее. И осторожно ответил: я вовсе никуда не прячусь, просто много занимаюсь, готовясь к Гилдхоллу.

– Ах да, я все время забываю, что ты собираешься стать знаменитым музыкантом. Не забудешь меня, когда прославишься, правда ведь, дорогой? Даже когда все эти шикарные женщины будут бросаться тебе на шею.

Мне показалось, самое время сделать ей комплимент. И после некоторых колебаний отважился на него:

– Вряд ли они могут быть шикарнее тебя, Камилла… дорогая.

– О Джейми, ты такой милый. Такой душка. Ты всегда такой.

Количество выделительных акцентов в речи Камиллы предвещало скорую кульминацию.

– Собственно, именно поэтому я тебе и звоню. Эд Сондерс покинул меня в ужасной беде, он всегда так поступает.

Я сделал вывод, что Эд Сондерс – нынешняя пассия Камиллы, и притворился, будто это имя мне знакомо.

– Ах, Эд, – проговорил я.

– Да, эта жаба. – Вздорная Камилла на сей раз вела себя еще более пугающе, чем обычно. – А прием по случаю помолвки Эллы Харкорт начинается через час, ты можешь в это поверить?

– Чьей помолвки?.. Эллы Харкорт? – У меня остановилось дыхание и в душе возродилась бессмысленная надежда.

– Да, ее родители устраивают ленч в честь ее и Чарли. Там будут все. Памела, мачеха Эллы, – изумительная хозяйка. А Эдди, вообрази, позвонил мне и сказал, что у него, видите ли, ларингит и он не сможет пойти туда. Ларингит! Нет, ты представляешь? – воскликнула Камилла так, словно речь шла о редком тропическом заболевании. – В августе! И вот… – ее голос теперь звучал иначе, – я подумала: а вдруг ты свободен? Мне невыносима мысль о том, что придется идти туда в одиночестве… А еще… – тут она, видимо, сообразила, сколь эгоистичными должны показаться мне ее слова, – я тебя сто лет не видела, кроме того, я помню, что вы с Эллой отлично поладили у меня на вечере.

Я спросил себя: интересно, скольким людям она позвонила прежде, чем добраться до меня? А вслух ответил:

– Даже не знаю, Камилла. Конечно, мне очень хочется с тобой повидаться, но твое приглашение застало меня врасплох.

Камилла уважала занятых людей.

– Понимаю, дорогой, – сказала она. – Если ларингит не убьет Эдди, можешь не сомневаться, я непременно это сделаю. Но мне так хочется тебя увидеть. И если это хоть сколько-нибудь компенсирует твои неудобства, могу заверить, что прием предстоит грандиозный. Чудесная кухня…

Когда дело касалось светской жизни, Камилла проявляла в достижении цели редкостное упорство.

– Джейми, там совершенно точно будет множество народу из Оксфорда. И… – она сделала паузу, пытаясь придумать, чем еще меня заманить, – и кузина Эллы тоже обязательно там появится. Она очень хорошенькая. По всеобщему мнению, весьма странная девушка, – не могла, разумеется, замолчать этот факт Камилла, ведь она была исключительно правдива, – но очень хорошенькая.

– О да, – согласился я, вспоминая-холодную красоту Сары.

– Так ты согласен меня сопровождать?..

Через час я уже топтался на лестнице дома на Честер-сквер. Камилла стояла рядом и сжимала мою руку, испытывая облегчение и улыбаясь хорошо отработанной, идеально красивой улыбкой: красные губы, белые зубы, подходящее случаю выражение лица.

– Дорогой, ты – мой спаситель, – прошептала она мне на ухо, пока я звонил в дверь.

Мы опоздали, поскольку Камилла всегда принципиально давала окружающим почувствовать свое отсутствие, и, когда мы вошли в гостиную, другие гости уже начинали с голодным видом сновать туда-сюда, поглядывая на часы.

Гостей собралось, вероятно, человек тридцать: пожилая пара в неброской и немодной твидовой одежде, но все же весьма респектабельного вида – я решил, что это Стэнхоупы, и не ошибся; несколько моих сверстников, среди которых я узнал и девушку с виллой в Биаррице, и сами Харкорты, высокие, статные, именно такие, какими я их себе представлял: они беседовали с Сарой, стоя возле одного из высоких и узких окон, выходящих на площадь. Ни Эллы, ни Чарли нигде не было видно.

Камилла двинулась прямо к хозяевам, руки ее вспорхнули в приветственном жесте. Я потащился следом за ней и заметил, что разговоры смолкли.

– Леди Харкорт… – произнесла Камилла, обнимая высокую, угловатую женщину с рыжими волосами, стянутыми вверх и уложенными на голове в форме сложных колец и завитков. – Как чудесно видеть вас.

В ответ Памела Харкорт с протяжным бостонским выговором поведала Камилле, какой та совершила изумительный поступок, явившись на прием. У Александра Харкорта лицо и волосы были того же оттенка, что и у дочери, однако его светлая шевелюра уже начала редеть, а щеки выглядели не столько розовыми, сколько пунцовыми. Глаза у него были голубыми, подобно Сариным, но сияли, как у Эллы, двигался он уверенно, как это свойственно красивым мужчинам, чья красота всеми безоговорочно признана. Крупные кисти рук, широкие плечи, открытая манера общения. Он мне понравился.

– Ну, вот и они, – сказал он, любезно кивнув мне, и проследовал мимо, к дверям гостиной.

Леди Памела, очень прямая, в зеленом платье, которое ей не шло, тоже двинулась навстречу падчерице, чтобы поприветствовать ее.

– Ты чудесно выглядишь! – С этими словами она поцеловала Эллу в щеку.

Может, Элла и выглядела чудесно, но мне так не показалось. В старомодном платье с высоким кружевным воротником, она походила на куклу Эдвардианской эпохи, и движения ее были столь же деревянными, неестественными, чопорными. Меня она как будто не замечала.

Камилла, как всегда, оказалась первой в импровизированной очереди из желающих поздравить обрученных, выстроившейся в комнате. Стэнхоуп, в темном костюме, с очень ровным пробором в волосах, стоял позади Эллы и, светясь от удовольствия, наблюдал, как его приятельница заключает в объятия его невесту. Камилла с неохотой разжала руки, и Чарльз с Эллой двинулись дальше вдоль очереди, принимая поздравления от родителей и друзей, а я в числе прочих присутствующих дожидался, пока они не дойдут до меня.

Элла заметила меня, когда между нами оставалось три человека. Она в этот миг церемонно целовала Сару в обе щеки, и глаза ее, скользнув дальше по веренице гостей, остановились на мне. Она тут же отвела взгляд, а я втайне восторжествовал.

– Не знала, что вы придете, – проговорила она, когда очередь дошла до меня, и протянула руку для поцелуя, вместо того чтобы подставить щеку.

– Меня пригласила Камилла… К тому же я еще не имел возможности вас поздравить.

Она коротко взглянула на меня, скорее смущенно, чем враждебно, и двинулась дальше.

Стэнхоуп, поравнявшись со мной, поприветствовал меня, словно старого друга.

– Так это и есть та самая чудесная девушка, о которой я не должен был никому рассказывать? – спросил я с улыбкой.

– Именно она, – ответил он, глядя в дальний конец очереди, туда, где находилась Элла. – И она действительно чудесная, разве не так?

– Мои поздравления.

Он проследовал дальше.

Прием шел своим чередом. Ленч был накрыт на длинном столе, сверкавшем серебряными приборами, в столовой – великолепной комнате с красными обоями, большой люстрой и окнами, выходящими в сад. За окнами шел дождь.

Я сидел между Камиллой и Сарой, напротив девушки с виллой в Биаррице. Еда, как и предсказывала Камилла, оказалась превосходной, да и вино было недурным. Розы, стоявшие в вазах, наполняли комнату благоуханием. Я случайно уловил обрывочные фразы Эллы, оказавшейся в соблазнительной близости от меня: между нами сидело всего три гостя.

Но по мере того как ленч продолжался, я все лучше слышал разговоры и понимал, что каждая фраза, доносившаяся до меня, стоит ровно на предназначенном ей месте: моя любовь говорила с той бездумной и хорошо отработанной небрежностью, о которой столь неодобрительно отзывалась всего несколько недель назад. Она очень мило благодарила гостей за подарки; как и положено, скрытничала по поводу свадебного платья. И никак я не мог разглядеть в ней ни единой черты той женщины с суровым лицом, что говорила со мной об океане на темной лестнице дома Бодменов. Это превращение привело меня в ярость. Элла как будто решила плыть по течению, вместо того чтобы сопротивляться ему, и плыла она с изысканным изяществом, которое напоминало манеру поведения Стэнхоупа и точно так же мне не нравилось.

И все-таки я не отчаивался. Какие-то модуляции в этой светской болтовне навевали воспоминания о том голосе, что я слышал в парке и в комнатке с книжными полками. Я снова улавливал то же смятение, ту же искренность, с какой Элла восставала против сил, которые… как она выразилась? «Тянули ее на дно». И утянутая на дно Элла решила утонуть с достоинством.

В таком ключе я размышлял и был отчасти прав; в этих рассуждениях я подошел к истине ближе, чем в остальные мгновения полета моей средневековой фантазии. Ошибался я лишь в одном: считал, будто знаю, что именно утянуло ее на дно.

Хотя присутствие Эллы было для меня большим искушением, я все-таки не забывал о своих обязанностях в качестве спутника Камиллы Бодмен, впрочем, мне и не позволяли о них забыть. Заразительный смех женщины, с которой я пришел на прием, то, с каким заговорщическим видом она сплетничала о чужих оплошностях, с каким вниманием и с какой признательностью слушала мои ответы, – все это привело меня в весьма приятное расположение духа. «Не одна Элла умеет прятать истинные чувства в потоке непринужденной болтовни», – думал я. И намеревался продемонстрировать ей, что в этом деле я не менее искусен, чем все остальные.

И вот я поддерживал беседу с Камиллой, с Сарой, с хозяйкой виллы в Биаррице, одновременно стараясь придумать, как на минутку похитить у всех Эллу, и решил, что не уйду с приема, не попытавшись реализовать этот план.

Сара Харкорт, стройная, в голубом льняном платье, сидела слева от меня и рассуждала о своей нелюбви к розам. Я подозревал, что ее осуждение, не дошедшее до слуха хозяйки вечера, относилось больше к Памеле, чем к ее цветам, а еще мне показалось, что я понимаю причины этой враждебности. Для Сары Памела была захватчицей. Начать с того, что говорила она с американским акцентом, и это едва ли играло в ее пользу. Но еще более неприятной была та старательность, с какой миссис Харкорт пыталась англизировать каждую черту в своем облике и поведении. Волосы она зачесывала наверх, как во времена короля Эдуарда, носила тяжелые старинные драгоценности, в обращении с лакеем проявляла положенную меру вежливого высокомерия.

Я видел, что все это раздражает Сару почти так же сильно, как меня – очаровательная болтовня ее двоюродной сестры. И хотя она молчала, я чувствовал, что она испытывает явную враждебность к иностранцам, особенно тем, которые стремятся узурпировать чужое пространство. Эта черта характера свойственна некоторым англичанам. Сара сидела рядом со мной, едва прикасаясь к стоявшим перед нею кушаньям, великолепная, величественная. Я заметил, что с нею никто не заговаривает, но все ощущают ее присутствие, и снова подумал: в общении с этой женщиной надо проявлять почтительность и никакого панибратства, она стоит особняком – в силу обстоятельств и по собственному выбору.

Даже Камилла, чью железную самоуверенность никто и ничто не могло поколебать, казалось, не испытывала склонности втягивать Сару в беседу, чувствуя, что завоевать ее расположение не так-то просто. А я, глядя на Сарины плотно сжатые губы и поражаясь, как мог я тогда увидеть в ней точное сходство с Эллой, жалел ее, хотя никогда бы не посмел в этом признаться.

Лишь один раз девушка с виллой в Биаррице попыталась было заговорить с Сарой, но она выбрала неудачную тему для беседы.

– Знаете, – проговорила она сквозь розы, – я понятия не имела, что у Эллы есть сестра. Вы с ней очень близки?

Последовала краткая пауза, вернее, намек на паузу, но в ней содержалось столько льда, что вся болтовня вокруг смолкла, а потом Сара улыбнулась и сказала, что они с Эллой – всего лишь кузины.

– Но вас можно счесть близнецами, – произнесла девушка, по-прежнему улыбаясь, и эта фраза стала ее роковой ошибкой.

– Нет, нельзя, – резко возразила Сара, громко, чтобы Элла могла услышать, и по тому, с каким наигранным весельем та продолжала говорить, я заподозрил, что она уловила эту полную презрения реплику и сознательно оставила ее без внимания.

– Нет, можно. – Девушка продолжала отстаивать свою злополучную идею. – Вы похожи друг на друга как две капли воды.

– Но мы по-разному ведем себя, – последовал убийственно-вежливый ответ.

Сара откинулась на спинку стула, бледная и спокойная, и улыбнулась своей кузине. Камилле пришлось перекрывать повисшее вслед за этим молчание: она переключила наше внимание на красоты Цветочной выставки в Челси.

После ленча мы вернулись в гостиную, в океан неудобных диванов из резного дерева, с мрачной обивкой. Почти сразу же гости начали расходиться, и Сара стала прощаться одной из первых. Вместо того чтобы поцеловать Памелу, она лишь пожала ей руку. Александра она поцеловала, Эллу тоже, хотя легкое касание щек, заменявшее поцелуй, не предполагало большой любви. Стэнхоуп поднялся и потянулся было поцеловать Сару, но она быстро подала ему тонкую белую руку.

Когда она ушла, Камилла устроилась рядом со мной на диване и сказала так тихо, чтоб ее услышали лишь один или два человека, согласные с ее мнением:

– Ну я же говорила, что она странная. Видишь, я была права. – Некоторое время она с серьезным видом размышляла. – Кажется, она очень высокомерна, – заявила она наконец тоном, пресекающим дальнейшее обсуждение. – И, честно говоря, не вижу, какие у нее к тому причины. А ты?

Однако вопрос ее был риторическим; Камилла не ждала от меня ответа, его и не последовало, и тогда она переключилась с этой темы на что-то другое. Я слушал ее рассеянно: внимание мое по-прежнему занимал вопрос, как умыкнуть Эллу хотя бы на минутку. Мне казалось, что минутки вполне хватит. Гостей постепенно становилось все меньше и меньше. Я чувствовал, что и мои шансы уменьшаются. Элла не проявляла склонности завязать со мной беседу, а мне не хотелось идти через всю комнату и сидеть там, рядом с ней и Чарльзом Стэнхоупом. Я жаждал поговорить с ней наедине – или не говорить вовсе.

И снова меня спасла Камилла, предложив посмотреть подарки.

– Элла, дорогая, – позвала она с дивана, – ты разве не умираешь от желания поглядеть, что тебе сегодня преподнесли?

– Ну конечно умирает, – улыбнулась Памела.

Я почувствовал, что это мой шанс, и, когда Элла начала было протестовать, присоединился к общему хору, весьма своевременно поддакнув:

– И мы тоже.

– Так почему бы нам не открыть их прямо сейчас, душа моя? – подал голос Стэнхоуп.

На лице Эллы читались сомнения.

– Полагаю, можно открыть, – согласилась она.

– Тогда давай, – решительно высказалась Памела, встала и предложила нескольким гостям, еще не успевшим разъехаться: – Вы не откажетесь подняться наверх? Подарки находятся в Голубой комнате.

И со смехом, взяв будущего зятя под руку, она направилась к лестнице. Александр в сопровождении Камиллы последовал за нею, в кильватере тащилась хозяйка виллы в Биаррице. Какой-то толстяк-родственник, единственный из гостей продолжавший сидеть в гостиной, уснул в кресле.

Мы с Эллой остались наедине.

– Итак, – произнес я торопливо, тоном, в котором прорвалось все раздражение, накопившееся за ленчем, – вот он какой.

– Кто?

– Ваш остров.

Элла не ответила. Родственник в кресле тихонько захрапел.

– Вы это имели в виду, когда говорили, что события оказались сильнее вас?

Несколько недель кряду я провел, подавляя в себе тоску и волнение; вся накопленная эмоциональная энергия бурлила сейчас во мне, толкая на бесшабашно храбрые поступки.

Элла резким кивком указала на лестницу.

– Я не понимаю, о чем вы, – промолвила она, ставя ногу на первую ступеньку.

– Разумеется, вы не понимаете. Я забыл: в нашей стае рыб никогда нельзя признаваться в том, что сказал что-нибудь всерьез. – В голосе моем звучал сарказм, и я видел, что ей от него не по себе. – Особенно если признание сделано не тому, кого мы знаем с детства.

– Не говорите мне про стаи рыб.