Текст книги "Таинственный артефакт, или Зачем дуракам авантюры (СИ)"

Автор книги: Риан Риш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 23

Камера в нижних казематах отличалась от предыдущей только тем, что здесь было холоднее, сыре, а крысы, судя по наглым мордам, питались лучше меня. Меня швырнули на кучу прелой соломы, от которой несло плесенью и безнадегой, и дверь с лязгом захлопнулась. Я остался один. В кромешной тьме, где единственным развлечением было слушать, как капает вода где-то в углу, и представлять, как именно Саливан собирается изучать мой «богатый внутренний мир».

– Ну, Игорёк, – прошептал я сам себе, обнимая колени, чтобы хоть как-то согреться. – Попал ты конкретно. Теперь точно: ни пельменей, ни медалей, ни даже нормальных похорон. Разберут на запчасти и в баночки со спиртом рассуют. «Экспонат номер один: печень попаданца обыкновенного».

Я походил по своей одиночной камере, попинал солому, потрогал стены и окончательно убедился в том, что далеко не уйду. Максимум до ведра в углу. Время тянулось, как расплавленная резина. Час? Два? Сутки? В этой могиле день от ночи отличался только степенью урчания в животе.

Скрежет. Тихий, едва слышный металлический звук со стороны двери. Я напрягся, вжимаясь спиной в холодную стену. Саливан передумал ждать до утра? Решил начать вивисекцию прямо сейчас, пока пациент тепленький?

Замок щелкнул. Тихо, профессионально. Никаких магических вспышек, никакого гула заклинаний. Просто сталь, трущаяся о сталь. Дверь приоткрылась без единого скрипа, впуская в камеру полоску тусклого света из факела в коридоре. В проеме показался силуэт.

– Псс! – раздалось едва слышное шипение. – Эй, Дуболом! Живой?

У меня сердце пропустило удар. Я знал этот голос. Но он звучал… неправильно. Без привычного ехидства, без той наглой уверенности, к которой я привык.

– Коршун⁈ – выдохнул я, не веря своим ушам.

Рыжий скользнул внутрь, мгновенно прикрыв за собой дверь. В слабом свете, пробивавшемся через щель, я увидел его лицо и мне стало жутко.

Это был не тот Коршун, который шутил на эшафоте. Это был загнанный зверь. Бледный, с запавшими глазами, в которых плескался животный ужас. Его руки мелко дрожали, когда он прятал за пазуху набор отмычек. Его одежда… она вся была грязная, рваная, пахнущая болотом и гарью.

– Живой, – выдохнул он, и я с удивлением заметил, что он не улыбается. Вообще. – Слава Афтелю… Вставай, быстро. У нас мало времени.

– Ты вернулся… – радостно поднялся, растирая затекшие запястья. – Я думал, ты свалил. С этим магом.

– Я тоже так думал, – мрачно буркнул Коршун, оглядываясь на дверь, словно ожидая, что она сейчас взорвется. – Заткнись и иди за мной.

– А стишок? – ляпнул я по инерции. – Ну, типа «спас героя из темницы, полетим теперь как птицы»?

Коршун посмотрел на меня так, будто я предложил ему сплясать на могиле матери.

– Заткнись, Игорь, – прошипел он. – Если нас услышат, Саливан покажется добрым дедушкой по сравнению с тем, что нас ждет.

Он выглянул в коридор, махнул рукой и бесшумно, как тень, скользнул наружу. Я за ним, стараясь не греметь и вообще ступать бесшумно. Получалось, кстати, плохо.

В коридоре валялись два стражника. Не спали. Лежали в неестественных позах, с вывернутыми шеями. Никакой крови, никакой магии. Чистая, жестокая, тихая работа… Меня передернуло. Раньше Коршун старался не убивать без крайней нужды. А тут… он просто убрал помехи.

Мы петляли по лабиринтам подземелья. Коршун не бежал, он тек вдоль стен, проверяя каждый поворот, каждый угол. Он был собран и напряжен, как струна.

– Куда мы? – шепнул я, когда мы спустились еще ниже, туда, где воздух стал спертым и влажным.

– В канализацию, – бросил он через плечо. – Через верха не выйти. Дворец оцепили. Там сейчас такая магическая сеть, что муха не пролетит, не поджарившись.

– А я? – напомнил я. – Я же антимаг. Пройду.

– Ты пройдешь, – Коршун резко остановился и развернулся ко мне. В его глазах я увидел отчаяние. – А я сдохну. Мгновенно. Ты этого хочешь?

Я заткнулся. Мы подошли к ржавой решетке, за которой шумела вода. Коршун, кряхтя от натуги, сдвинул ее в сторону. В нос ударил такой смрад, что у меня заслезились глаза.

– Добро пожаловать в королевское дерьмо, – без тени юмора произнес Рыжий и первым шагнул в зловонную жижу по колено.

Идти по канализации было тем еще удовольствием. Скользко, темно, воняет так, что хочется перестать дышать. Но Коршун пер вперед с упорством маньяка. И шли мы молча. Только хлюпанье воды и шорох крыс нарушали тишину.

– Слушай, – не выдержал я через полчаса этого «ароматного» путешествия. – Что случилось-то? Где Эа? Где артефакт? Почему ты такой… дерганый?

Коршун замер. Его спина напряглась.

– Эа… – его голос дрогнул. – Эа нас кинул, Игорь. Просто высадил меня посреди Пустоши Смерти и исчез. Вместе с артефактом. Вместе с конем.

– Как кинул? – я чуть не сел в жижу. – Он же тебя спас!

– Спас… – Коршун горько усмехнулся, но смех этот был похож на кашель. – А потом просто на ходу вышвырнул со своего коня за городом и исчез.

Он повернулся ко мне. В тусклом свете гнилушек на стенах его лицо казалось маской мертвеца.

– Я вернулся, потому что мы… друзья, – выдавил он, глядя мне куда-то в район уха. – Негоже бросать товарища в беде. Кодекс, знаешь ли. Честь вора.

Я хмыкнул. Звучало это так же фальшиво, как пение пьяного караоке-мастера в три часа ночи.

– Друзья? – переспросил я, стряхивая с плеча жирную пиявку. – Это те друзья, которые машут ручкой с эшафота и уезжают в закат на костлявых клячах? Коршун, не смеши мои тапочки, которых у меня нет. Ты вернулся, потому что тебе что-то нужно. Или потому что тебя прижало так, что даже моя компания кажется раем.

Коршун дернул щекой.

– Думай что хочешь, Игорёк. Но я здесь. И я вытащил твою задницу из-под ножа Саливана. Скажи «спасибо» и шевели ногами.

Он развернулся и побрел дальше, сгорбившись, словно на плечах у него был невидимый мешок с цементом. Я постоял секунду, глядя ему в спину. Врет. Как пить дать врет. Но выбора у меня не было: сзади – вивисекция, спереди – выход, арифметика простая, даже для борца.

– Ладно, – буркнул я себе под нос. – «Спасибо».

Мы шли еще минут двадцать. Вонь становилась привычной, человек такая скотина, что ко всему привыкает, а вот усталость навалилась бетонной плитой. Наконец, впереди забрезжил серый свет. Решетка. Коршун навалился на нее плечом, я помог, и мы, кряхтя и матерясь, вывалились в какие-то кусты на окраине города.

Свежий воздух ударил в нос, опьяняя. Я жадно глотал его, стараясь не думать о том, что от меня сейчас несет, как от выгребной ямы. Этот побег был еще более худшей версией, чем тогда с принцессой!

– Туда, – Коршун махнул рукой в сторону темных переулков.

Мы крались по спящему городу, как две тени. Рыжий вел меня какими-то задворками, через проходные дворы, перелезая через заборы. Пару раз мы замирали, услышав шаги патруля, вжимаясь в стены. Наконец, мы вышли к знакомому покосившемуся зданию. Таверна «Дырявый кошелек». В предрассветных сумерках она выглядела как приют для убогих, но сейчас для меня это был «Хилтон» пять звезд. Коршун открыл заднюю дверь своим ключом. Внутри было тихо, темно и пахло кислым пивом и жареным луком.

– Заходи, – шепнул он, запирая засов. – Хозяин спит. На кухне никого.

Мы прошли в пустой зал. Коршун зажег огарок свечи на дальнем столе и метнулся за стойку. Вернулся он с кувшином вина, кругом сыра и черствым хлебом.

Я набросился на еду, как голодный волк. Жевал, глотал, давился, запивал вином прямо из кувшина. Коршун не ел. Он сидел напротив, крутил в руках пустую кружку и смотрел на пламя свечи. Его все еще трясло. Мелкая, противная дрожь, будто у него ломка. Я доел кусок сыра, вытер рот рукавом и, наконец, посмотрел на него в упор.

– Ну, теперь рассказывай, – сказал я, откидываясь на спинку стула. – Мы в безопасности. Еда есть. Вино есть. А вот твоей уверенности я что-то не вижу.

Коршун молчал.

– Где Эа? – надавил я. – Где артефакт? Почему ты выглядишь так, будто увидел призрака своей бабушки в неглиже?

Рыжий поднял на меня глаза. В них плескался такой животный страх, что мне стало не по себе.

– Ты не поймешь, Игорь, – тихо сказал он. – Ты думаешь, это игра. Приключение. Попал, всех победил, вернулся домой. А это не игра.

– Я заметил, когда меня к стулу приковывали, – огрызнулся я. – Хватит темнить. Ты сказал, мы друзья. Друзья не врут. Выкладывай. Что случилось, когда ты ускакал?

Коршун сделал большой глоток вина, скривился, словно от яда, и глухо произнес:

– Хорошо. Ты хочешь правды? Получай.

Глава 24

– Я провалил сделку, Игорь. Я обещал Богу достать артефакт. И я облажался.

Эти слова упали в вязкую, прокисшую тишину таверны, как тяжелые булыжники в глубокий колодец. Глухо. Тяжело. И с кругами по воде, от которых меня начало мутить сильнее, чем от выпитого вина. Свеча на столе дернулась, отбрасывая на лицо Коршуна пляшущие тени, превращая его и без того бледную физиономию в маску трагического актера погорелого театра.

– Кому ты обещал? – переспросил я, решив, что ослышался и тупо решил уточнить. – Богу? Ты сейчас серьезно⁈

– Афтелю, – прошептал Коршун, нервно оглядываясь на темные углы, где сгущался мрак, словно эти тени могли ожить и схватить его за горло. – Богу Иллюзий и Обмана. Моему… покровителю. Точнее, покровителю всех… таких, как я. Это единственный Бог, который не отвернулся от нас и помогает… иногда.

Он схватил глиняный кувшин обеими руками, которые ходили ходуном, и сделал один жадный, захлебывающийся глоток. Вино плеснуло мимо рта, стекая по подбородку на грязную, пропитанную потом и страхом рубаху. Красное пятно расплылось на грубой ткани, как свежая кровь. Выглядело это жутко символично.

– Эа… этот чертов маг… он просто выкинул меня, Игорь! – голос Рыжего сорвался, но он тут же спохватился и понизил его до шипящего шепота. – Мы отъехали от города, он открыл какой-то портал, прямо в воздухе, представляешь, сказал мне: «Не благодари». И исчез! Вместе с конем и моим артефактом! Оставил меня посреди степи, как брошенного щенка в двух шагах от патрулей!

Я нахмурился. Мозг, привыкший к четким схемам «прием – бросок – победа», зацепился за нестыковку.

«Странно, – подумал я, разглядывая перекошенное лицо приятеля. – До этого, пока мы месили дерьмо в канализации, Коршун говорил, что Эа просто молча скинул его с лошади за городом и растворился. А теперь появилась версия с порталом и пафосными речами… Путается в показаниях, как первокурсник на экзамене по сопромату. Врет? Или просто память от страха отшибло?»

Впрочем, сути это все равно не меняло. Результат на табло: мы в заднице.

– Кидалово, – со знанием дела кивнул я, отламывая кусок черствого хлеба. – Классика жанра.

– Это не классика жанра! Это катастрофа! – Коршун в отчаянии стукнул пустой кружкой по столу так, что она жалобно дзинькнула. – Ты не понимаешь! Я должен был принести этот артефакт Афтелю! Я молился ему ночами, я заключил Договор на Крови! Если я приношу ему «Сердце», он исполняет мое желание. Любое! Трон, власть, возвращение имени, головы врагов на блюде… А если нет…

Он провел дрожащим пальцем по горлу. Жест был настолько красноречивый, что мне даже переводить не пришлось, я не тупой, все понимаю.

– И что теперь? – спросил, чувствуя, как липкий холодок ползет по спине вдоль позвоночника. – Он тебя убьет? Молнией там шарахнет или чумой заразит?

– Хуже, – Коршун посмотрел на меня с какой-то странной, пугающей смесью жалости, вины и фанатичной решимости. Его глаза лихорадочно блестели. – Он явился ко мне. Прямо там, в степи. В моей голове. Я думал, он испепелит меня на месте за провал, превратит в кучку пепла. Но он… он залез мне в мозги. Прошерстил память, перевернул все вверх дном и увидел тебя!

– Меня⁈ – я поперхнулся вином, закашлялся, чувствуя, как кислое пойло идет носом. – Я-то тут при чем? Я вообще атеист! Я в Бога не верю, я в науку верю! В законы Ньютона, в таблицу Менделеева! И в силу трения, мать ее!

– Ему плевать, во что ты веришь, – быстро, захлебываясь словами, заговорил Рыжий. Его начало трясти еще сильнее, зубы выбивали дробь о край кружки. – Он увидел твою антимагию. Твою пустоту, то как заклинания гаснут об тебя. И он… заинтересовался. Ты нужен ему, Игорь. Больше, чем тот проклятый артефакт. Ты для него уникальная отмычка.

– Зачем? – тупо спросил я, хотя нутром уже чуял, что ответ мне не понравится.

– Я не знаю! – почти выкрикнул Коршун, срываясь. – Он не отчитывается передо мной! Он просто сказал: «Приведи его ко мне. Живым. Или умри в таких муках, которые будут длиться вечность».

Повисла тяжелая, гнетущая тишина. Слышно было только, как где-то за стеной скребется мышь и как бешено колотится мое собственное сердце. Я смотрел на своего «друга», на человека, с которым мы делили тюремную камеру, с которым сбегали от казни, и пазл в голове складывался в очень неприятную, грязную картинку.

– Так вот зачем ты меня спас, – медленно, чеканя каждое слово, произнес я. Голос стал твердым и холодным, как сталь штанги. – Не по дружбе. Не потому что мы «команда» или «братья по несчастью». А просто чтобы сдать меня своему божку в качестве откупа? Как жертвенного барана на заклание? Чтобы свою шкуру спасти⁈

Коршун отвел взгляд, его плечи поникли.

– У меня нет выбора, Игорь… Ты не понимаешь… Нельзя отказать Богу. Он везде… Он сейчас здесь, в моей голове… Он смотрит твоими глазами… Если я не сделаю этого…

– То ты умрешь, – жестко закончил я за него. – А так умру я. Или стану игрушкой для твоего Афтеля. Отличный размен, братан, просто пять баллов. Технично сработал.

Я начал медленно вставать, с громким скрипом отодвигая тяжелый дубовый стул ногой. Во мне закипала злость, та самая, спортивная, когда противник играет грязно.

– Знаешь что, Рыжий? – я навис над столом, глядя ему в макушку. – Пошел ты! И твой Бог тоже! Я ухожу. Прямо сейчас.

– Прости, – тихо, почти неслышно сказал Коршун.

И в этот момент дверь подсобки за барной стойкой с грохотом, от которого подпрыгнули кружки, распахнулась. В пустой зал ввалились четверо амбалов. Это была не городская стража в начищенных латах и не рафинированные маги в мантиях. Это были типичные портовые головорезы, «мясо» с доков. Шрамы, татуировки, сломанные носы и запах гнилой рыбы и перегара. В руках кастеты, окованные железом дубинки, длинные кривые ножи. Лица у них были такие, что ими можно гвозди забивать: интеллекта ноль, зато агрессии через край. Так вот они какие, люди Коршуна. И они явно ждали сигнала.

– Взять его! – скомандовал Коршун, не поднимая головы и не глядя на меня. В его голосе было столько муки, что мне на секунду даже стало его жаль. Но только на секунду.

– Ну, попробуйте, уроды! – рявкнул я, пытаясь принять боевую стойку.

Но я не успел. Тело, измотанное пытками Саливана, камерой и марш-броском по канализации, предало меня. Реакция, которой я так гордился, запоздала на доли секунды. Первый амбал, шкаф размером с два меня, налетел сзади, профессионально заломив руки в «замок». Я дернулся, пытаясь сбросить захват, но сил не хватило. Второй, с ухмылкой, в которой не хватало передних зубов, с размаху ударил меня под дых кастетом. Воздух со свистом вылетел из легких, перед глазами взорвались красные вспышки. Боль скрутила желудок в узел.

– Ах ты ж крыса… – прохрипел я, сгибаясь пополам, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Я пытался лягнуть кого-то ногой, зацепить, укусить, но меня уже облепили со всех сторон, как муравьи гусеницу.

Сопротивление было бессмысленно. Но обиднее всего была не боль. Обиднее всего было то, что Рыжий даже не смотрел.

Глава 25

Меня скрутили в три погибели, профессионально, жестко, не давая даже вздохнуть полной грудью. Я хрипел, пытаясь вырваться, но мордовороты Коршуна отлично знали свое дело, хулиганам за гаражами и отжимателям телефонов в моем мире к такому уровню стремиться и стремиться. Коршун сидел за столом, напряженно глядя в другую сторону от меня и нервно, словно с нетерпением, выбивая пальцами по столешнице какую-то незатейливую мелодию. Его плечи мелко подрагивали. Он даже не смотрел, как его «друга» вяжут.

– Тащите его к Алтарю, – глухо бросил он, и голос его звучал так, словно он сам себе читал приговор.

Меня поволокли за барную стойку. Я упирался пятками в гнилые доски пола, цеплялся за каждую щель, но меня тащили, как мешок с картошкой. Впереди замаячила неприметная, обитая железом дверь, которую я раньше, в полумраке таверны, даже не замечал.

– Пустите, уроды! Я вам всем… Я мастер спорта! – орал, брыкаясь ногами и пытаясь достать хотя бы одного из них коленом. – У меня разряд! Я вас в асфальт закатаю!

Но силы были неравны и расклад был явно не в мою пользу. Дверь распахнулась в черную пустоту. Меня с размаху швырнули в дверной проем и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. В голове мелькнула паническая мысль: «Ну все, подвал, каменный пол, перелом шеи. Финита ля комедия, Игорек».

Я сгруппировался в полете, инстинктивно поджимая подбородок к груди и напрягая мышцы, ожидая удара, боли и спасительной темноты.

Но вместо этого… Упал на что-то мягкое.

Не на камень. Не на солому. И даже не на гнилые доски. Поверхность подо мной спружинила, мягко приняв мое тело, и тут же вернула энергию удара, слегка подбросив меня вверх.

В нос ударил запах. Не вонь дешевого вина и не смрад сточных вод. Это был резкий, бьющий в ноздри, знакомый до слез запах. Запах резины. Запах старого, въевшегося в стены мужского пота. Амбре дешевых дезодорантов, которыми щедро поливались первокурсники. И, конечно, сухой, пыльный привкус магнезии.

Открыл глаза. И забыл, как дышать! Надо мной был не закопченный, покрытый паутиной потолок таверны, а высокие, выкрашенные белой, местами облупившейся, краской своды. Под потолком висели ряды ламп дневного света, длинные такие трубки, половина из которых, как всегда, нервно мигала, издавая характерное «з-з-з».

Я лежал на синем борцовском мате. На том самом, с потертым пятном в центре, где мы обычно отрабатывали броски. Вокруг слышалась симфония, которую я не слышал уже, казалось, целую вечность: глухие шлепки тел о маты, тяжелое, ритмичное дыхание, скрип кроссовок по резине и чей-то сдавленный мат после неудачного приема.

– Соколов! Ты совсем охренел⁈

Этот голос. Громоподобный, басистый, способный перекричать взлет реактивного самолета!

Я поднял голову, боясь поверить своим глазам. Надо мной, уперев руки в бока, стоял Семеныч! Мой тренер! Живой, настоящий, монументальный, как памятник Ленину. Он был в своем вечном, священном темно-синем костюме «Адидас» с четырьмя (да, именно с четырьмя, китайский рынок рулит) полосками. На шее у него болтался старый советский секундомер и свисток на шнурке.

– С-семеныч? – пролепетал я, чувствуя, как челюсть отвисает до пола, а глаза становятся размером с блюдца.

Я огляделся, вертя головой как сова. Это был мой зал! Зал родного университета! Вот шведская стенка, где мы умирали на качании пресса, а тут турники, на которых сушили трико и соревновались в подтягиваниях. Вот старый плакат «Быстрее, выше, сильнее» на стене, где атлету кто-то маркером пририсовал гусарские усы и сигарету еще три года назад!

Моя команда: Леха, Димон, Саня! Они разминались, бегая по кругу. Такие живые, веселые, без всяких доспехов и мечей!

А я… Я посмотрел на себя.

Грязная одежда средневекового бродяги исчезла. На мне были мои любимые потертые джинсы и футболка, которую мне подарила мама!

– Ты чего разлегся, тюлень⁈ – орал Семеныч, и его лицо начало наливаться фирменным багровым оттенком. – Тренировка началась пятнадцать минут назад! Ты почему без формы⁈ Что, забыл⁈ Ты голову свою дома не забыл, дуболом⁈

– Я… она… – я начал заикаться, пытаясь состыковать две реальности в одной голове. – Она в сумке… В замке… У герольда… Ну, который церемони…церемоне… да как же это выговорить…

– У какого герольда⁈ – рявкнул тренер. – Ты что, белены объелся⁈ Или пива перепил⁈ Какой замок, какой герольд? Соколов, ты бредишь?

Он ткнул пальцем-сосиской в сторону раздевалки.

– Марш переодеваться! У тебя две минуты, или будешь мыть полы языком! Хотя нет, стой!

Он посмотрел на меня с каким-то странным, внимательным прищуром. Подошел ближе, заглянул в глаза. Надеюсь, он понял, что формы у меня с собой как бы нет, поэтому смысл меня в раздевалку отправлять.

– Ты сегодня сам не свой, Соколов. Глаза шальные, зрачки расширены, бормочешь какой-то бред… Тебе мозги, что ли, окончательно на парах сломали? Или влюбился?

– Наверное, – честно признался я, поднимаясь на ноги. Ноги пружинили. Я ощупал себя. Руки целы. Ребра не болят. Ни цепей, ни синяков от кандалов, ни запаха канализации. Только запах дома. – Тренер, а это… правда? Мы сейчас… здесь?

Семеныч закатил глаза так, что остались одни белки.

– Нет, блин, в матрице! Морфеус, дай ему таблетку, а то у парня крыша течет! Соколов, ты меня до инфаркта доведешь. Ладно, раз ты такой «особенный» сегодня, сделаем исключение. Форму возьмешь в дежурке.

Он поднес свисток к губам и дунул так, что у меня зазвенело в ушах, выбивая остатки мыслей о магах и драконах.

– Группа, стоп! Внимание! Халява кончилась! У нас сегодня контрольный спарринг. Решается вопрос по путевке на межгород. Кто сачкует, тот едет к бабушке в деревню картошку копать!

Он повернулся ко мне и хищно, недобро улыбнулся.

– Соколов, раз ты опоздал и несешь чушь, тебе штрафной. Ты в паре с Волковым.

У меня внутри все похолодело. Волков. Андрей Волков. Мой персональный кошмар. Мой вечный соперник. Здоровый лось, на голову выше меня, техничный, наглый, самоуверенный. Он всегда меня уделывал. Всегда. Я ненавидел его лютой, черной ненавистью. Из строя вышел Волков. Ухмыляясь своей противной, лощеной улыбочкой, он разминал мощную шею.

– Ну что, Игорек? – бросил он, поправляя трико. – Готов опять носом мат полировать? Или сразу сдашься, чтобы не позориться?

И тут меня накрыло.

Волна. Цунами.

Злость. Дикая, первобытная, холодная злость.

Я прошел через ад. Я сидел в королевской темнице! Меня пытал архимаг! Меня предал лучший друг! Я бежал по канализации, захлебываясь дерьмом и выжил там, где этот хрен лысый Волков умер бы от разрыва сердца при виде первого же наточенного меча! И этот клоун будет мне угрожать? Мне⁈Резко развернулся, направляясь в бытовку забирать дежурную форму. От злости, чувств и эмоций, все плыло, как в тумане, а в ухаб бешено и надрывно-ритмично колотилось мое собственное сердце. Переодевался я чисто на автомате и этот момент в голове плыл словно быстро перемотанная пленка.

– Я готов, – тихо сказал, возвращаясь обратно в зал. Голос прозвучал странно, как-то слишком низко, спокойно, с металлическими нотками, которых я раньше за собой не замечал. – Только ты потом не плачь, Андрюша.

Волков перестал улыбаться. В его глазах мелькнуло сомнение, но он тут же его скрыл.

– Бой! – свистнул Семеныч.

Волков пошел в атаку. Резко, агрессивно, как он любил. Раньше я бы дернулся, ушел в глухую защиту, запаниковал. Но теперь я… я был другим. Мир словно замедлился. Я видел каждое движение его мышц, заметил, как напряглось его бедро перед выпадом. Уловил, куда он смотрит и предсказал его маневр и выпад.

«Медленно», – подумал я с ленивым удивлением. – «Как Коршун под транквилизаторами. Или как тот стражник с алебардой, только без алебарды».

Волков попытался пройти в ноги, так сказать, решил зайти с коронного своего приема. Быстро, технично. Для всех в этом зале это было молниеносно. Для меня, все еще как в замедленной съемке. Я не стал убегать. Я шагнул навстречу. В голове всплыли не уроки Семеныча, а грязные приемы, которые во мне взрастил Коршун. Рефлексы, вбитые кучей моих поражений в наших с ним спаррингах на том злосчастном корабле, сработали быстрее мысли. Я перехватил шею оппонента в жесткий захват. Не спортивный. Злой. Заблокировал руку. Волков хрипнул, пытаясь вырваться, но было поздно.

– Полетели, – шепнул я.

Рывок! Спина сработала как стальная пружина. Волков, этот стокилограммовый лось, взлетел в воздух, как пушинка. Он описал красивую, высокую дугу и…Удар! Он впечатался в мат с таким грохотом, что, казалось, здание университета подпрыгнуло.

Чистая победа. Туше. Даже собой прижимать к мату не нужно, вряд ли так быстро дернется вставать. Абсолютное доминирование с моей стороны! Волков лежал раскинув руки и хватал ртом воздух, глядя в потолок остекленевшим взглядом.

В зале повисла звенящая тишина, слышно было только жужжание ламп. Семеныч смотрел на меня, открыв рот, и его свисток выпал из губ. Леха и Димон застыли с выпученными глазами.

– Победа… – прошептал тренер, забыв свистнуть. – Соколов, ты… ты где так научился? Это же… не твой уровень…

Я стоял посреди зала, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин сменяется пьянящей эйфорией. Вытер пот со лба. Губы сами собой растягивались в счастливой, идиотской улыбке.

– Места надо знать, Семеныч, – подмигнул я ему. – Места надо знать. Жесткие там тренинги, с полным погружением.

А дальше все закрутилось, как в бешеном калейдоскопе. Кто-то нажал кнопку быстрой перемотки на пульте от моей жизни. Вот я еду на межгород. Соперники кажутся мне сонными мухами. Бросок, удержание, свисток. Бросок, болевой, свисток. Золото.

Вот межгородские соревнования. Я даже не потею, читаю их движения, как открытую книгу. Золото.

Вот Чемпионат России. Финал. Против меня стоит бородатый дагестанец, легенда спорта. Он смотрит на меня зверем, а я смотрю на него и вижу… страх. Я ломаю его психологически еще до первого свистка. Он ошибается. Я нет. Золото.

Сборы. Самолеты. Отели. Интервью.

– Игорь Александрович, в чем секрет вашего успеха?

– В диете. Ем магию на завтрак. Шутка.

Меня показывают по телевизору в прайм-тайм. Отец звонит. Голос дрожит от гордости:

– Молодец, сынок! Я всегда знал! Жаль, в политику по моим стопам ты не пошел, но твой талант открылся в спорте! Ты наша гордость!

Мама плачет в трубку:

– Игорюша, ты только береги себя! Мы тебя любим!

Это было как наркотик. Чистый, дистиллированный кайф. Все, о чем я мечтал всю жизнь. Все, ради чего я терпел унижения от Волкова и оры Семеныча.

И вот он пик. Чемпионат Мира. Огромная, залитая светом арена. Тысячи людей скандируют мое имя, рев трибун бьет по ушам, как прибой. Свет софитов слепит. Я стою на верхней ступени пьедестала. Выше всех. В моих руках огромный, тяжелый золотой кубок. Он холодит ладони. Звучит гимн. Я пою, приложив руку к сердцу, и по щекам текут слезы. Настоящие, мужские слезы счастья.

Я – Чемпион! Я лучший! У меня есть слава, деньги, уважение, любовь родителей. Я счастлив. Господи, как же я счастлив! Это то, к чему я шел всю жизнь и это произошло со мной в реальности! А то, с магами и канализациями был просто страшный сон.

– Поздравляю, – раздался тихий, вкрадчивый голос.

Он прозвучал не из динамиков стадиона. И не с трибун. Он прозвучал прямо у меня в голове, перекрывая рев толпы и звуки гимна. Холодный, как лед, и спокойный, как смерть. Я оглянулся и рядом с собой никого не обнаружил, а в голове раздался чей-то не сильно приятный едкий смешок.