Текст книги "Дневник мотылька"

Автор книги: Рейчел Кляйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

16 ноября

Меня уже тошнит от них. Только место занимают в моем дневнике.

Мне не нравится Эрнесса. И я уже не знаю, нравится ли мне Люси.

Сегодня во время перекура в общей комнате София лежала на диванчике, устроив голову у меня на коленях. Из бедняжки так и льет – эти месячные ее совсем измучили. Она просыпается ночью, сначала у нее расстройство, потом ее рвет. Вчера она разбудила меня посреди ночи, и я несколько часов караулила ее, пока она сидела на унитазе. Медсестра предупредила, что надо будет сдать анализы, если ей не станет лучше. София очень боялась кровотечений, но больницы она боялась еще сильнее. Люси пришла проведать Софию, и, разумеется, Эрнесса тоже была тут как тут.

– Это мука смертная, – стонала София, – неужели я должна выносить это ближайшие тридцать лет, ради того чтобы заниматься сексом?

– Сексом ты сможешь заниматься в любом случае, – сказала Эрнесса, – а месячные для того, чтобы у тебя были дети.

Раздался всеобщий стон.

Когда Эрнесса близко подошла к Софии, мне показалось, что ее вот-вот вырвет. Она поспешно удалилась в угол и просидела там одна с сигаретой во рту до самого звонка. Люси не сводила с нее глаз. Беспокоилась о ее здоровье? Но это не она корчилась в менструальных болях. Окутанная клубами дыма, Эрнесса дождалась, пока мы все вместе не выйдем из комнаты.

Я ничего не стану говорить Люси, чтобы не злить ее еще больше. Она опять скажет, что я циклюсь на Эрнессе, что эти разговоры сродни разговорам о еде во время моей прошлогодней диеты. Стоит мне упомянуть Эрнессу, не важно, каким образом, Люси тут же заводится и говорит, что не желает обсуждать ее. Она ведет себя так, как будто я никогда не говорю ни о чем другом.

Могу поспорить, что у Эрнессы еще не было менструаций и месячные ей неприятны, как неприятна еда или беседы на тему «как девушка становится женщиной» на уроках основ здоровья. У нее вообще нет груди. Она, пожалуй, даже более плоская, чем Люси, у которой все-таки уже появились маленькие холмики с выпуклыми сосками, и я знаю, что у нее уже идут месячные.

У меня менструация началась спустя насколько месяцев после моего приезда сюда. Мне едва исполнилось четырнадцать. Мама узнала об этом, только когда я приехала домой на весенние каникулы.

– А я боялась, что у тебя нет месячных из-за всех наших прошлогодних переживаний, – сказала мама. – Ну и как ты себя чувствуешь?

Я молчала.

– Ощущаешь себя женщиной? – спросила она.

– Папочка знал меня девочкой, – ответила я, – я бы показалась ему чужой.

– Не говори так, пожалуйста.

– Тебе можно, а мне нет?

Мама заперлась в мастерской и не разговаривала со мной до вечера. Не знаю, зачем я так ее обидела. Ведь я всегда берегла ее, стараясь не упоминать о папе.

Я, в общем-то, не против того, что у меня развивается грудь, растут волосы на лобке, не против месячных. Это не означает, что я стала женщиной. Это значит, что я такая же, как другие девушки. Я могу понять Софию. Иногда у меня такие обильные месячные, что кажется, будто вся кровь вытекла и ничего не осталось для жизни. Просто кошмар! Мой организм до сих пор не может смириться с этим.

17 ноября

Она проникла в мой дневник так же, как проникла в жизнь Люси. Я не в силах это остановить. Я не собиралась писать о ней. Я хотела писать о школе, о подругах, о своих учителях и о прочитанных книгах.

Она поджидала меня. Утром, спускаясь на первый этаж Резиденции, я вдруг услышала, как кто-то играет на фортепиано. Я заглянула в длинный вестибюль, но все репетитории были закрыты. Музыка доносилась из той комнаты, в которой всегда занималась я. Там самый лучший инструмент. Мой инструмент. И тут до меня дошло, что кто-то играет «мою» сонату Моцарта фа мажор – ту самую, над которой я столько билась в прошлом году. Особенно пришлось помучиться с первой частью – аллегро. Всего несколько раз я была довольна своим исполнением, а ведь почти целый год учила эту сонату. Отчасти виной тому не очень хорошее фортепиано. Дома я всегда играю лучше. Но вот сейчас никакое фортепиано не мешало. Кто-то играл аллегро с такой точной артикуляцией, что оно звучало почти как военный марш. Ни одного промаха, ни одной фальшивой ноты. Я дослушала первую часть до конца.

Когда я толкнула дверь и вошла, она не обратила на меня внимания. Нот на пюпитре не было. Я чуть не расплакалась. Какая жестокая шутка!

– Я не знала, что ты играешь на фортепиано.

Усилием воли я удержалась от того, чтобы немедленно не убежать. Я притворялась, что все происходящее совершенно естественно.

– Теперь это вряд ли можно назвать игрой, – ответила она.

– Но ты замечательно играешь.

– Мой отец был музыкантом. Я пошла в него. Как и ты унаследовала способности своего отца.

– Ничего я от него не унаследовала.

Мне показалось, что Эрнесса не хочет, чтобы я уходила. Она хотела сказать мне еще что-то. О своем отце. Она хотела, чтобы я осталась. Я закрыла дверь и побежала. А она заиграла адажио. Только бы не слышать, как она его играет. Музыка лилась мне вслед. Ее адажио звучало светло и прозрачно – мисс Симпсон говорила мне, что именно так я должна играть. Аллегро слишком импульсивно. Вступив, я уже не могу даже вздохнуть, меня несет до самого конца. Я ни о чем не могу подумать во время игры, кроме темпа. Медленная часть – адажио – совсем другая. Я опускаю руки на клавиши, и пальцы подчиняются прорастающей сквозь них музыке. Она увлекает меня в потаенные места. Я брожу меж деревьев, а вдалеке расстилается росный луг, и солнце плещется среди высоких трав. Я направляюсь туда. Пауза… Я оглядываюсь на то, что оставила позади, и вот я уже вприпрыжку бегу по тропе. И свет окутывает меня.

Не может, не может это старенькое, разбитое фортепиано так петь. Наверное, пока я шла, соната продолжала звучать у меня в голове. Никогда мне так не сыграть, сколько бы я ни занималась, до самой моей смерти.

Почему она хочет все у меня отнять?

18 ноября

Что по-настоящему подлинно в людях? Есть ли хоть крупица «настоящего», которая не исчезнет ни при каких обстоятельствах? Клэр и ей подобные – насквозь фальшивы. Она прикидывается раскрепощенной, все время смолит травку, но обречена стать всего лишь копией своей матери, с мужем, детишками, двумя машинами, домом в пригороде, телевизором, музыкальным центром и т. д. и т. п. Это неотвратимо. Она из тех, кто смеется над своими школьными фотографиями, потому что они не узнают себя в этих лицах, взирающих на них из прошлого. (Неверный образ «не прекрасного» мгновения?) Но можно быть фальшивым и на более глубоком уровне, чем этот, когда ты поминутно изменяешься. Подобно луковице, снимаешь слой за слоем, пока ничего не останется. И возможно, в этом даже нет твоей вины.

Отказавшись есть, Анни Паттерсон стала совершенно другим человеком. И хотя многое от прежней Анни сохранилось, каждый раз, глядя на нее, мы понимали, насколько разительны перемены. И дело даже не во внешности. Она изменила свое «я». Анни стала пугливой, начала сутулиться. Казалось, она уменьшилась. Как подбитая птица. Нет ничего более жалкого, чем птица, лежащая на земле и хлопающая крыльями, без всякой надежды снова подняться в небо. К тому времени, как ее забрали из школы, она с трудом могла поднять руку. И разговаривала шепотом. Раньше она выглядела такой крупной и веселой, но оказывается, она носила в себе эту личность, исполненную глубокой печали. Которая из них была подлинной? Даже в самые горестные минуты я никогда не ощущала, что печаль поглотила все вокруг. Крошечная частичка меня всегда оставалась нетронутой, чтобы я могла к ней возвратиться.

Папа любил читать мне сказки про то, как люди превращались в деревья, во львов, птиц или гусениц, о людях, оживавших после смерти. Людях, которые, благодаря заклятью, не старились, и, если принц был счастлив в облике дерева, он мог остаться деревом навсегда. Когда я была маленькой, то не любила слушать такие сказки, хотя принцы в них всегда снова превращались в принцев, женились на принцессах, становились королями и жили долго и счастливо. Я вопила на папу, требуя, чтобы он прекратил читать, и пряталась с головой под одеяло. Папа только смеялся надо мной и продолжал как ни в чем не бывало.

20 ноября

Я преуспела в том, чтобы игнорировать Эрнессу и ни слова не говорить о ней, но избегать встреч с ней мне не удается.

Позанимавшись с утра на фортепиано, я сходила на ланч и шла в общежитие мимо квартиры мисс Руд. Я заметила Эрнессу, только когда она оказалась совсем рядом со мной. Я точно знаю, что в это время она должна сидеть в классе на уроке, но, похоже, это заметила только я. Не понимаю, как ей удается сачковать изо дня в день. У нее всегда есть уважительная причина.

По ту сторону застекленной двери из глубины квартиры выскочил Патер и с неистовым лаем принялся кидаться на дверь. Он частенько лает, когда я иду мимо, но сегодня он совершенно рассвирепел. Мы обе стояли и смотрели сквозь стеклянные двери, задрапированные длинными, перехваченными посередине толстым шнуром плюшевыми шторами. В полумраке прихожей виднелись массивная темная мебель и узорчатый малиновый ковер. Мы взглянули друг на друга и неожиданно расхохотались. Просто не могли удержаться.

– Песик спятил, – сказала я и сама удивилась, что смеюсь вместе с Эрнессой, – он сейчас протаранит стекло.

– Ненавижу это тявканье, оно сводит меня с ума. Не выношу его. – Она как будто не со мной говорила.

Свет был позади нас, и наши лица отражались в стекле, повиснув над разрывающимся от лая псом. Его рыжевато-коричневая шерсть напоминала волосы мисс Руд. Впервые я осознала, до чего мы с Эрнессой похожи, и это меня потрясло. Я догадываюсь, что ничего удивительного в этом нет. Обе еврейки, обе родом из Восточной Европы – всего две чистокровные еврейки на весь класс (Дора – не в счет). У обеих волнистые черные волосы, длинные носы, черные-черные глаза. Я никогда не задумывалась о том, хорошенькая я или нет, потому что парням на вечеринках я не интересна. Меня вечно «знакомят» с ребятами. А вот Люси считается у них красивой. Но лицо Эрнессы невозможно забыть. Все остальные девчонки блекнут рядом с ней. Даже сама Люси.

Теперь я понимаю, почему Бетси думала, что мы с Эрнессой должны были подружиться. Еще в самом начале учебного года я услышала от нее, что мы с Эрнессой – одного поля ягоды. Я думала, она имеет в виду ум Эрнессы. На самом деле она имела в виду, что евреи – это отдельный вид живых существ вроде инопланетян. Так выразились бы ученицы дневной школы, с которыми у меня ничего общего. Эти девицы гораздо хуже пансионерок. Они любят отпускать шуточки про евреев: «Почему у евреев такие огромные носы? Воздух-то бесплатный». «Почему евреи блуждали по пустыне сорок лет? – Кто-то из них посеял четвертак». И притворно смущаются, заметив, что я пристально гляжу на них. Я не боюсь смотреть им прямо в глаза. Они слишком глупы и не соображают, что мелют. Они просто копируют своих родителей. Пихают друг дружку локтями в бока и ржут. Как они стараются быть «клевыми». Терпеть не могу это слово. «Клевые». Дурновкусица какая. В конце концов я их достаю своим пристальным взглядом. Какое право я имею пялиться? «Сделай фотку и пялься сколько влезет».

До приезда в школу я никогда не сталкивалась с антисемитизмом. Почти за два года мисс Руд не сказала мне ни единого слова. Я никогда не сидела за ее столом во время ужина, хотя мне довелось посидеть за всеми остальными. Я самая толковая в классе, но она ни разу не поинтересовалась, какой колледж я выбрала. Она меня терпит. Стоило мне попросить, и мама перевела бы меня отсюда в другую школу. Но я осталась, потому что подружилась с Люси.

В моих отношениях с Эрнессой виновата я сама, виновата моя ревность к Люси. Может быть, мы и могли бы подружиться тогда, в самом начале. Может быть, мы и «одного поля ягоды».

21 ноября

Папа сидел на моей кровати. Он читал мне сказку. Я повернулась на бок и подглядывала в книгу, следя за словами. Книжка была толстая, на шелковистом бирюзовом переплете отливали позолотой черные буквы. Странички были до того тонкими, что буквы проступали на другой стороне. Эта книга осталась у папы с раннего детства.

– Жила-была бедная девушка-служанка. Как-то раз отправилась она с котомками через лес, но не успела пройти и половину пути, как напали на нее злые разбойники и ограбили…

– Как они могли ограбить бедную служанку? – спросила я у папы. – У нее, наверное, и взять-то было нечего.

Отец не отвечал. Он читал дальше:

– Что же мне, бедной-несчастной, теперь делать? Я ведь даже не смогу найти дорогу из лесу. Место тут безлюдное, знать, судьба мне помереть с голоду.

– Как она могла заблудиться? Ведь до встречи с разбойниками она знала, куда идет? Раз так, то хватит читать. Не надо мне таких сказок.

Папа читал совсем не те слова, что были написаны в книге. Я видела страницы насквозь и не могла сказать, которую именно он читает. А сказка шла своим чередом. Служанка в отчаянии предалась воле Божьей. И в этот миг прилетел белый голубок и спас бедняжку. Он произнес волшебное заклинание, накормил-напоил девушку, дал ей одежду и ночлег. С тех пор малышка-служанка жила в лесу и горя не знала. И вот как-то раз белый голубь попросил девушку оказать ему услугу. Не могла бы она пойти в маленький домик к одной старухе и украсть у старухи золотое колечко для него. «Я сделаю это с радостью», – ответила служанка и прямиком пошла к домику старухи. Но не успела она к нему приблизиться, как старуха выбежала из домика с птичьей клеткой в руке. Девушка бросилась вдогонку…

– И вот ты видишь: сидит в клетке зеленая птица, а в клюве у зеленой птицы золотое кольцо блестит. Птица держит его крепко-крепко. Ты долго-долго гонишься за старухой. Но все равно не можешь ее настичь, хотя ты молодая и сильная, а она старая и горбатая. И сколько ты ни ускоряешь свой бег, старуха всегда оказывается на несколько шагов впереди, она дразнит тебя, размахивая клеткой с зеленой птицей у тебя пред самым носом. Изо всех сил ты перебираешь ногами, но не двигаешься с места. И вот когда ты наконец настигаешь старуху, когда ты уже почти схватилась за прутья клетки, она исчезает за поворотом и – будто сквозь землю проваливается.

– И вовсе не так там заканчивается, – возмущенно кричу я папе, – я знаю, как там должно быть! Девушка крадет у старухи золотое кольцо. Она спасает принца, которого злая колдунья превратила в дерево. Всего на несколько часов в день он превращался в белого голубя. И пока золотое кольцо оставалось у ведьмы, он не мог вернуть себе человеческий облик. И все его слуги, и даже лошади превратились в деревья. Девушка-служанка сняла заклятье с целого леса. Она вышла замуж за принца и стала принцессой. Вот такой у этой сказки конец!

Но папа продолжал читать, не обращая внимания на мои крики.

– И вот ты окончательно заблудилась. Ты прислоняешься к стволу дерева и предаешься воле Божьей. Ты решаешь остаться здесь во что бы то ни стало.

23 ноября

Ложь разлагает мой дневник. Надо вернуться назад и зачеркнуть все, что я написала об Эрнессе и Люси в прошлую пятницу.

После уроков мы с Дорой и Чарли пошли в кофейню в колледже Брэнгвина. Я люблю там бывать. Сидим, попиваем кофе под сигаретку, изображая из себя студенток. Вот только форма выдает. Чарли в своем платье-сарафане в складку выглядит лет на двенадцать. Дора подворачивает пояс серой форменной юбки, которую носит практически круглый год, надевает под низ черные колготки, наверх – черный свитерок. Вместо школьных черно-белых ботинок на ней изящные черные полусапожки. Когда она появляется из ванной комнаты – в ушах золотые сережки, губы слегка подкрашены розовой помадой, – от нее глаз не отвести. Маскировка полная – школьной формы как не бывало. Правда, если кто-то из учителей нас засечет, то ей влетит и за форму, и за серьги, и за макияж. Но это чепуха, потому что за курение вне школы нам всыплют еще сильнее. В школе они разрешают нам курить, а вот за ее пределами – ни-ни. Удивительное лицемерие! Они понимают, что не могут запретить пансионеркам курить, если наши родители не против, но когда мы выходим за ворота школы, все должны видеть в нас образцовых юных леди. Ну да, образцовых юных «ледей», которые думают только о сексе, наркотиках и сигаретах.

Но почему-то до сих пор никто не засек, что мы ходим в это кафе.

Разумеется, его «открыла» Дора. Она любит читать тут философию под кофе и сигарету. Вот притворщица! Когда она впервые нацепила на нос очочки в тонкой оправе, я была уверена, что это для поддержания образа интеллектуалки. И очень удивилась, обнаружив, что линзы в ее очках с диоптриями. У Софии тоже есть очки, но в них простые стекла, и она всегда о них забывает. А вспомнить одновременно и об очках, и о «Постороннем»[12]12
  «Посторонний» (1942) – повесть Альбера Камю, своего рода творческий манифест экзистенциализма.


[Закрыть] – вообще без шансов, ну да это не страшно, она все равно его не читает. Надо признать, Дора очень красива. У нее темно-зеленые глаза и чудесные волосы цвета красного дерева – длинные, тяжелые, похожие на конскую гриву. Но в очках она выглядит сорокалетней теткой. Это все поза. Такая же, как прикинуться «не от мира сего». Ее отец – спец по психам, поэтому он всех считает психами. Отец поощряет Дорино притворство. Она ходила к аналитику с десяти лет. Будь она действительно сумасшедшей, ей бы это вряд ли так уж понравилось.

Дора дружит со мной, потому что мой отец был настолько безумен, что покончил с собой. Надо бы ее разочаровать: отец взял в руки лезвие, будучи совершенно в здравом рассудке. Однажды Дора сказала, что все выдающиеся писатели и художники в конце концов либо сходят с ума, либо совершают самоубийство, либо и то и другое.

– В этом нет ничего зазорного, – вещала она, – Шелли утонул, переплывая Геллеспонт[13]13
  Пролив Геллеспонт (Дарданеллы) переплывал Дж. Г. Байрон – и не утонул. А его друг и соратник П.Б. Шелли утонул в Лигурийском море у побережья Италии.


[Закрыть]. Китс практически угробил себя, ухаживая за своим чахоточным братом. Клейст, Тракль, Вальзер, Гёльдерлин… Слыхали о них?

Я заткнула уши.

Перед уходом из школы я сказала девчонкам, что надо бы позвать и Люси с Эрнессой. (Как ни тяжко мне было соединять их имена, но теперь это делали все. И уже ничего не значило то, что мы вместе выбрали смежные комнаты, когда я вытянула счастливый номер. Я могла получить самую лучшую отдельную комнату, как Эрнесса. Я сама это допустила. И никогда даже не пыталась это остановить. Как никогда не пыталась остановить отца.) Мы их не нашли, но уже через полчаса они сами явились в кафе. Эрнесса даже не взглянула в нашу сторону. Люси робко улыбнулась. Она так боялась оказаться рядом с нами – со своими так называемыми подругами. Как овца на привязи она засеменила вслед за Эрнессой к столику в другом конце зала. Она шла, втянув голову в плечи. Юбка на ней висела мешком. Волосы были всклокочены и спутаны. А прежде они были такими чудесными. И сама Люси была мне как чужая, а прежде казалась такой близкой…

Они сели рядом. Я слышала, как Люси заказала кофе, потом они закурили. Когда подали кофе, Люси обхватила чашку ладонями, словно хотела согреться. Но на улице было не так уж холодно. Сигареты лежали в черной пластиковой пепельнице в центре стола. Люси и Эрнесса наклонились друг к другу, как будто были увлечены беседой, и дымок, струившийся от пепельницы, окутывал их головы. Именно такими я представляла себе студенческие парочки, которые приходят сюда по вечерам. Мне было больно глядеть на них, но отвести взгляд было выше моих сил.

Эрнесса тоже изменилась. Черты ее стали грубее и резче. С чего я вообразила, что мы похожи? У нее такие густые брови, что они почти срослись на переносице. Вздернутая верхняя губа едва прикрывает зубы, которые оказались гораздо крупнее, чем я думала. Типичные зубы курильщика – кривые и желтые.

Я сказала, совершенно не думая, что говорю, только чтобы нарушить наступившее молчание:

– Посмотрите на Эрнессу. Поверить не могу, что она казалась мне красивой. Она похожа на животное. Что-то с ней не то.

– Пойду-ка я проверю, не растет ли у нее подшерсток на руках, – подхватила Чарли.

– Заткнись, – прошипела я.

С нее станется. И тогда Люси мне больше ни слова не скажет.

– Не кажется ли вам, что ее интерес к Люси немного… странноват?

– Врубаюсь, – ответила Чарли, – она, наверное, лесби. Для школы это стопудово не новость. Достаточно взглянуть на этих училок физкультуры с их шотландскими килтами и короткими стрижками. Могу себе представить, как мисс Бобби тискает кого-то из…

– Только не Люси, – возразила Дора, – она типичная папенькина дочка. Ей нравятся мальчики.

– Да не Люси! Ты сдурела? Эрнесса! Она ухаживает за Люси, как парень. Она так мила с Люси, а с другими – настоящая стерва, – сказала я.

Дора не упустила случая изобразить профессора:

– Я вполне допускаю, что у Эрнессы имеется особое пристрастие к Люси, которая, как все мы знаем, мила и прелестна, но неотразимой ее не назовешь. Надо смотреть правде в глаза: наша Люси довольно… пустоголова, но действительно, если приглядеться, то можно назвать ее весьма привлекательной. Особенно эти прямые светлые волосы, которые папочка не разрешает ей подстричь. Ради бога! Я полагала, Эрнессу должны интересовать философские беседы, но, боюсь, Люси в этом не сильна. Люси – это ее сублимация, как сказал бы Кант. Это свойственно всем нам… – Она посмотрела на меня.

В эту самую минуту я поняла, что вот так же они сплетничали обо мне и о Люси. Они не способны ничего понять.

– Я обожала своего отца, – сказала я вдруг.

Слова сами слетели с губ. Я никогда никому в этом не признавалась, а теперь это узнают все.

Я выскочила из кафе, забыв надеть куртку. Я не хотела, чтобы кто-нибудь видел меня в слезах. Особенно Люси и Эрнесса. Пусть другие думают, что я расстроилась из-за отца. Но вовсе не о нем я думала в тот момент. Я была в ярости, потому что Дора оскорбила Люси.