Текст книги "Дневник мотылька"

Автор книги: Рейчел Кляйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

После ужина

Мне надо учиться ладить с другими людьми, общаться и развлекаться. Эрнесса не чета всем остальным. Она никогда не будет такой, как мы.

В столовой я все время искала Эрнессу, не сводила с нее глаз, пока она не повернулась в мою сторону. Я хотела понять, помнит ли она нашу встречу. Она долго смотрела в мою сторону, но как будто сквозь меня. Я оглянулась и увидела Люси, которая отвечала Эрнессе таким же пристальным взглядом. Во взгляде Эрнессы не было и следа неистовства, скорее мечтательность. Большие ласковые глаза, полуоткрытые губы, матовая кожа. В этот миг я, кажется, поняла, почему она так нравится Люси.

Люси засмотрелась на Эрнессу и не замечала меня. Я никогда не думала, что ее голубые глаза могут так ярко сиять.

Возвратившись к себе сразу после ужина, я выгребла ворох фотографий из недр письменного стола. Я развернула ленту из нескольких моментальных снимков, где были я и Люси. Мы сделали их в будочке на центральном вокзале. Этим фоткам всего год, но они уже становятся коричневыми и нечеткими. Помню, как мы изо всех сил старались не хихикать, строили серьезные мины. Но на последнем кадре не выдержали и покатились со смеху. Я точно знаю, что была счастлива тогда – так счастлива, что даже не осознавала своего счастья. Со старой черно-белой фотографии на меня смотрел папа. Фото было мятое, с оборванным уголком. Может быть, кроме нас с мамой, он никому не казался красивым – с его круглым лицом, редеющей шевелюрой и глубоко посаженными карими глазами. Я думаю, что и он счастлив на этой фотографии. Он не улыбается, поэтому я не могу быть совершенно уверенной в этом, но вот он сидит за столом на кухне пляжного домика, а позади него – мама. Она стоит немного сбоку, у раковины, не в фокусе, и я не могу разобрать, какое у нее выражение лица. Ему всегда нужно было знать, что она рядом с ним, – он непроизвольно вытягивал руку в ее сторону. Это было похоже на нервный тик. И когда мамы вдруг не оказывалось, папа начинал недоуменно озираться. Но в тот вечер она была рядом. На столе бутылка вина и два наполовину полных бокала. Я не помню, когда это было, и не представляю, кто сделал этот снимок. А ведь кто-то еще должен там быть. Я, наверное, уже задремывала в своей кровати под приглушенный рокот голосов, долетавших из кухни. В сказках в это время каждый испытывает счастье, даже если это счастье будет навсегда потеряно в следующий миг. Нет, Эрнесса совершенно не права, эти остановившиеся мгновения прекрасны!

22 октября

– Кто-нибудь когда-нибудь видел Эрнессу за едой? – спросила я сегодня во время завтрака.

Мой вопрос привлек одну лишь Кики, может быть, потому, что она ест все, что хочет, оставаясь тонкой, как спица. Остальные полагали, что голодать – это круто. Они восторгались тем, что Эрнесса отказывается есть.

– А может, она из тех, кто объедается тайком, – предположила Кики. – Притворяется, что голодает, а сама потихоньку наминает под одеялом. У нее, наверное, тайник в шкафу – залежи всяких сластей. Давай спросим у Люси. Люси, ты у нее часто засиживаешься, вы что там, вместе трескаете?

– Я не собираюсь обсуждать Эрнессу. – Люси говорила с Кики, но смотрела при этом на меня.

Даже Кики замечает, как много времени Люси проводит вдвоем с Эрнессой.

– Это такая болезнь, – сказала Бетси. – Люди морят себя голодом, пока не умрут. Они прекращают есть, и организм начинает пожирать сам себя.

– А помните, что было с Анни Паттерсон в прошлом году? – спросила Кэрол. – Как она вдруг стала похожа на узницу концлагеря? Не лицо, а череп, обтянутый кожей, да и вся она была кожа да кости. И все равно отказывалась есть. Пришлось родителям забрать ее из школы.

– Эх, думаю, мне это не грозит, – вздохнула София.

– При слишком большой потере веса твое тело не сможет сохранять тепло и на руках начнет расти пушок. Это не совсем волосы – скорее, подшерсток, как у животных, – добавила Бетси.

Все были в шоке и стали требовать, чтобы она прекратила.

– Ну вас, я ничего не придумала – я книжку про это читала, – сказала Бетси.

– Не похоже, чтобы Эрнесса морила себя голодом. Вы на нее посмотрите – фигурка что надо. Но если хотите проверить, нет ли у нее такой болезни, пощупайте, не растет ли у нее шерсть на руках, – сказала Кики.

– Что за гребаная фигня! – Люси вскочила из-за стола, резко отодвинув стул. Так она и ушла, не доев.

Раньше я никогда не слышала от нее грубых слов.

Люси рассердила меня не меньше, чем я ее. Я ведь только спросила, видел ли кто-нибудь, чтобы Эрнесса ела, – и всё. А ведь она не ест. Как хорошо, что на выходные я уезжаю в Уилмингтон вместе с Софией. Я смогу провести уик-энд, не думая ни о Люси, ни об Эрнессе. У меня мелькнула шальная мысль проверить, не растет ли пушок у Эрнессы на руках. Впрочем, она не из тех, кого можно запросто потрогать, и кстати, у нее вся одежда с длинным рукавом, даже когда тепло. Мне отчего-то пришло в голову, что она не согласится играть с нами в покер на раздевание.

Несколько дней назад она пришла в комнату Люси как раз в тот момент, когда София зашла в туалет пописать. Ни с того ни с сего Эрнесса заорала:

– Дверь закрой!

Мы разом умолкли. В наступившей тишине раздавалось только звонкое журчание из туалета.

– Я не могу, – крикнула София, – я сижу на унитазе.

– А я не хочу слышать, что ты сидишь на унитазе, – сказала Эрнесса.

Люси пробежала в ванную и толкнула дверь, чтобы затворилась. Она была очень смущена.

Мы не стесняемся идти в ванную при подругах. Это значит, что мы доверяем друг другу.

Могу поспорить, что Люси никогда не писает при Эрнессе, ибо та полагает, что это неприлично.

23 октября

То, что я сегодня сделала, вообще на меня не похоже. Снова придя в комнату к миссис Холтон, чтобы наконец подписать пропуск на выходные, я сказала:

– Я вынуждена подать жалобу. Это касается комнаты Эрнессы. Оттуда так неприятно пахнет, что невозможно находиться рядом.

Слова будто сами слетали с языка.

– До вас никто не жаловался, – заметила миссис Холтон, подписывая бланк.

Она не придала моим словам никакого значения. И правда, никому нет дела до этого запаха, кроме меня. Но я очень чувствительна к запахам. Я терпеть не могу душевые летом на пляже – и полотенца, и коврики все время сырые, и кругом грибок.

Я могла бы переменить тему, но с какой стати?

– Но запах такой тошнотворный. Я не могу его выдержать. Моя дверь как раз напротив.

Миссис Холтон подняла глаза и взглянула на меня поверх очков:

– Я думала, вы будете терпимее к бедной девочке. Ведь вы с ней – товарищи по несчастью.

– Что вы имеете в виду? – спросила я вызывающе.

Я хотела убедиться, что это вежливый намек, мол, на всю школу только мы с Эрнессой – еврейки. Но оказалось, дело было совсем в другом.

– Речь о ее отце, – сказала миссис Холтон, на этот раз взволнованно. Она говорила, расправляя листы в латунном лотке для бумаг у себя на столе, – хороший повод не смотреть на меня. – Это очень прискорбно. Дело в том, что он… покончил с собой.

– Я не знала. Но все равно. Я ничего против нее не имею. Мне только мешает неприятный запах из ее комнаты, – ответила я.

– Я поговорю с Эрнессой. Но она очень аккуратна. Она никому не позволит прибирать в ее комнате, поскольку обязалась делать это самостоятельно. Я лично инспектировала ее комнату, и там всегда опрятно. Наверное, просто комнату надо чаще проветривать.

Почему одной Эрнессе позволено после завтрака запираться на ключ, в то время как все мы обязаны держать двери настежь для проверки?

Пусть подчиняется правилам, как все остальные. В прошлом году я передвинула комод в кладовку, чтобы в комнате было просторнее. А мисс Данлоп заставила меня вернуть его на место. Она сказала мне:

– Согласно распорядку, в каждой комнате должны находиться стол, стул, кровать, комод и лампа. А что, если кто-нибудь придет и не увидит в вашей комнате комода? Это непорядок!

У меня не было в мыслях навредить Эрнессе. Раньше я никогда не ябедничала. Но вонь эта невыносима.

Я никогда ни перед кем не заискивала. И не спекулировала памятью об отце.

25 октября
После обеда

Люси холодна ко мне. Я не видела ее целые выходные, и, похоже, ей неприятно со мной общаться. Она никогда такой не была. Может, мне только казалось, что мы с ней самые близкие подруги?

Расписываясь внизу, я попыталась заглянуть в журнал, чтобы узнать, где была Люси на выходных, но мисс Оливо не позволила: приближалось время ужина, и за мной выстроился длинный хвост желающих расписаться.

– Я просто хотела проверить, не забыла ли отметиться в пятницу, – пробормотала я.

Я поинтересовалась у Доры, как Люси провела выходные. Спросить у самой Люси я боялась, она никогда не расскажет мне, чем они там занимаются с Эрнессой. А то, что они были вместе, – несомненно. Я осторожничала, как могла. Но Дора все равно ничего не знала. И впервые я обрадовалась тому, что она не придает ни малейшего значения моим словам.

Как я хотела обратно в школу, но теперь я жалею, что вернулась. Выходные испорчены.

26 октября

А ведь как хорошо мы с Софией вдвоем провели эти дни. Я и думать забыла о школе.

София способна понять кое-что очень важное. Что все вокруг может быть совсем не таким, каким кажется. Другим девчонкам это недоступно – им не хватает воображения. И еще с Софией мы можем часами болтать о своих семьях – и нам не скучно.

И вот она пригласила меня на воскресный ланч в дом ее дедушки и бабушки. Вернее, в поместье ее дедушки и бабушки. Лет двести тому назад это был одноэтажный каменный домик. За прошедшие века он оброс многочисленными пристройками, увеличился в размерах. Были здесь даже подъемник и потайные ходы между комнатами наверху. Зачем только? Сомневаюсь, что предки Софии имели тайные любовные связи или участвовали в политических заговорах. София повела меня в подвал. Это был лабиринт из множества темных комнатушек. В одной из них на полках стояли пыльные и ржавые нераспечатанные консервы. Вот съешь такую древность – точно окочуришься. Тут же стояли маленькая газовая плита и динамо-машина, которую дед Софии смастерил из старого велосипеда. Неужели кто-то хотел бы выжить после ядерной катастрофы? Выжить, чтобы никогда не покидать убежища? Будешь сидеть в ловушке, пока не иссякнут запасы пищи и воды. И очень скоро бомбоубежище покажется тебе склепом, в котором ты погребен заживо.

И бабушка, и дедушка Софии всегда очень приветливы со мной, особенно дедушка, хотя едва ли мы сказали друг другу больше десяти слов. Наверное, дело в моем отце. Папа когда-то говорил, что богачи любят быть на короткой ноге с поэтами и художниками. Дед Софии все время занимается научными изобретениями, а в перерывах сгребает листья в саду – при его богатстве ему никогда не приходилось работать. София считает, что это очень печально. На холме за домом стоит небольшая студия, которую когда-то построили, чтобы бабушка Софии могла там писать картины. Теперь ее занятия живописью уже в прошлом – она почти совсем ослепла. Но до восьмидесяти лет она писала. Ее картинами увешан весь дом. И странное дело – смотришь на них, и кажется, что все они написаны совсем молодой женщиной. В них сохранилось очарование невинности. Мое отношение к жизни уже не такое непосредственное.

Закончив ланч, мы поднялись в мансарду. Это была огромная комната, набитая коврами, книжными шкафами и прочей мебелью. Она сама по себе была как целый дом. София выдвинула ящик стола и вытащила оттуда дневники своей бабушки и прабабушки, сохранившиеся со времен их молодости. София никому не рассказывала, что нашла здесь эти записки, потому что не была уверена, что ей позволят их читать. И вот теперь мы читали их вслух. Дневник бабушки был весьма прозаичен. Она перечисляла все, что делала, день за днем: где была, что ела, какая стояла погода и тому подобное. Ничто ее не трогало – даже путешествие по Европе едва ли произвело на нее впечатление. «Прибыли в Цюрих под вечер. За ужином едва не уснули. Сегодня погода такая же, как накануне. Мы совершили восхитительный круиз по озеру и остановились поужинать в маленьком городке со средневековым замком». А вот прабабушкин дневник оказался полной противоположностью бабушкиного. Нескончаемо лился ее сентиментальный сироп: «Рука величайшего Творца взяла кисть и провела ею через все небо, украсив его широкими мазками алого и розового. Стоя на палубе, я обозревала, как созданный Им шедевр озарял все небо, прояснял горизонт. О таком грандиозном полотне Микеланджело мог только мечтать. Величественная красота заставила мое сердце замереть. Поневоле у меня закружилась голова, и я ухватилась за руку моего возлюбленного».

Прабабушка в шестнадцать лет сбежала из дому с женихом своей сестры. Это была безумная любовь. Бабушка Софии так и не простила своей матери семейного бесчестья. Может быть, потому она настолько эмоционально скована. Наверно, только в живописи она может выразить свое подлинное ощущение прекрасного. Обожаю такие истории. С утра до вечера готова их слушать.

В конце концов, так ли уж важно – правдивы эти рассказы или нет? Они служат одной цели.

Слова в книге «Король в желтом» прекрасны, правдивы и просты, но они сводят читателя с ума, разрушают его сознание. Смогу ли я не читать ее? Есть ли на свете книга, которой я смогу воспротивиться?

27 октября
Ночь

Мне впервые неловко писать о чем-то в собственном дневнике.

После отбоя Чарли пробралась ко мне по водосточному желобу. И зачем только! Мак-Мопс больше не подстерегала нас за каждым углом. Миссис Холтон настолько ленива, что и носа не высунет из своей комнаты. Я и сама иногда лазаю по желобу – просто так. Под тобой скат крыши, и земли внизу не видно. Кажется, что не так уж и высоко. Чарли всегда была самой отчаянной из нас. Однажды она прошла несколько шагов в полный рост на высоте четвертого этажа, балансируя в воздухе руками. Меня чуть сердечный приступ не хватил, когда я увидела, как она разгуливает по желобу, словно по паркету.

Чарли пришла рассказать мне, что она узнала про Виллоу. Когда я впервые услышала имя Виллоу – «ивушка», – то сразу представила себе девчушку – высокую и тоненькую, как ивовый прутик, качающийся на ветру, со светлыми локонами, ниспадающими до самой талии. На самом деле Виллоу очень милая, но весьма кругленькая девочка, с легкими, как пух, темными волосами. А глаза у нее – огромные, карие и немигающие – точь-в-точь как у теленка. Она родом из Сан-Франциско – единственная, кроме Эрнессы, кто приехал издалека. Около месяца назад в поезде по дороге в город она познакомилась с одним мужчиной. Он заговорил с ней, а она, кажется, только хихикала. Он бизнесмен лет сорока, у него есть жена и дети. И теперь у Виллоу с ним любовная связь. После уроков он поджидает ее на машине за углом неподалеку от центральных ворот и везет в отель, где, по выражению Чарли, они «классно проводят время». Чарли застукала Виллоу, когда та садилась в машину несколько дней назад, и после вынудила все рассказать. Какая оплошность! Всем известно, что Чарли не способна держать язык за зубами.

Если бы мне пришлось выбирать, кто из девчонок нашего класса меньше всего способен на такое, я бы без колебаний выбрала Виллоу. Она похожа на младенца-переростка. Вечная хохотушка – захлебывается смехом до икоты и трясет подбородком. Она сказала Чарли, что обожает заниматься сексом. Это пристрастие сродни тяге к шоколаду, и она ничего не может с собой поделать.

Когда я только первый год училась в школе, то на утреннем собрании мы сидели в самом конце актового зала, перед учительским рядом, и я не сводила глаз со старшеклассниц, занимавших подиум позади мисс Руд. Одна из них – в первом ряду слева – просто очаровала меня. Даже не знаю почему. Встречая ее в школьном коридоре в окружении подруг, я шла за ней следом, будто привязанная. Мне нравилось смотреть, как она двигается, мне нравились ее гладкие черные волосы, спадавшие на плечи. Ее звали Эллен Мардсен. Какой красивой она мне казалась, какой взрослой! Она была безупречна, хотя и не обладала особым умом или приятным характером, да и талантов за ней не водилось. Каждое утро я любовалась ею поверх красной обложки сборника церковных гимнов. Я забыла о том, как ненавижу эти песнопения. Но однажды она не пришла. Ее место не было свободно – все старшеклассницы сдвинулись, заполнив образовавшуюся брешь. Ее словно и не было никогда. Я, должно быть, просто придумала этот блестящий пласт черных волос, словно шлем обрамлявший лицо. После гимнов девчонки начали перешептываться. Учителя пытались нас унять, но мы ушли в Галерею, и там они уже не могли контролировать нас. Эллен покинула школу, потому что забеременела. Скрывать было уже невозможно, и воспитательница обо всем узнала во время уик-энда. Они немедленно заставили ее уехать. В тот же день мать забрала ее домой. Терпеть таких, как Эллен, они были не намерены, ибо это дурной пример для всех нас. Зараза, которую мы могли подцепить.

А я и не замечала в ней никаких перемен.

Представить себе не могу, как это – заниматься сексом с мужчиной. Настолько сблизиться с другим человеком, чтобы ничего не скрывать. Не знаю, наверное, я бы так не смогла. Во всяком случае, это был бы не взрослый мужчина, а мой ровесник, такой же робкий, как и я.

Чарли ушла, но я напрасно пыталась заснуть – мне все время мерещилась Виллоу в постели с женатым мужчиной. Вот он на ней сверху, его тело двигается туда-сюда. Я вижу эти волосатые руки и спину, лысеющую макушку, отвислый живот.

В прошлом году старшеклассницы толпами сбегали на свидания в колледж через дорогу, каждую ночь. Какая-то эпидемия секса.

Пока что мне нужны девушки, и больше никто.

28 октября

Играя в хоккей, я здорово проголодалась и пришла купить глазурованную шоколадную черепашку у Софии. Она продает печенье в пользу «Лиги помощи». Я распахнула дверь и увидела, что София сидит прямо на полу, а между ног у нее огромный стеклянный кувшин с медом. Она как раз зачерпывала ложкой мед, но, услышав мои шаги, от неожиданности упустила ложку в кувшин. Ложка медленно рассекла густые золотые медовые глубины и застыла на дне, словно древнее насекомое в янтаре.

– Извини, я не хотела тебя пугать, – сказала я. – А что это у тебя такое?

– Новая диета, – смущенно ответила София.

– Мед?

– Ну, это один из вариантов диеты. Грива на такой сидит – она съедает грейпфрут перед каждым приемом пищи, и чувство голода притупляется.

– Ага…

– Я ем цитрусовые с медом, а то лимон слишком кислый, а грейпфрут горчит. А иногда просто ем мед.

– Я искала тебя во время ланча. Тебя не было?

– Не хотелось соблазниться и что-нибудь съесть.

– Тогда я хочу купить несколько шоколадных черепашек, чтобы ты ненароком не соблазнилась и не съела их.

– У меня их больше нет. Потому-то я и на диете.

Я выпучила глаза.

– Не все, конечно, но большую часть. Бросаю в ящик пятьдесят центов – и ем черепашку, потом опять бросаю полтинник – и ем черепашку, и так полтинник за полтинником…

Меня разобрал смех. Уже сто лет я так не хохотала – чуть живот не надорвала. Обожаю Софию! Кто бы еще меня так насмешил?

– Хочешь меда? – предложила София. – Только сначала надо выудить эту чертову ложку.

– Нет, спасибочки, – отказалась я. – А с чего это Грива села на диету? У нее и попы-то нет. Плоская, как доска.

Гриву прозвали так, потому что у нее очень густые и жесткие каштановые волосы, торчащие во все стороны, точь-в-точь львиная грива. У нее своеобразное телосложение. Несоразмерное какое-то, кажется, что все части тела у нее собраны от разных людей: плоская задница, отвислые груди, живот в складках жира, тонкие икры, костистые колени.

– Это потому, что она год провела в постели, лежа на спине, – такая у нее была жуткая реакция на пенициллин. Ей не нравятся ее висячие груди, да и на животе сплошные «булки».

– Ее титькам никакая диета не поможет. Такая уж у них природа.

София мне не верит. Она полагает, что диета может кого-то переделать. Но дня через два она снова придет на ланч, и значит, все это не имеет никакого значения.

29 октября

Когда я только поступила в школу, все девчонки хорошо ко мне относились, но я знала, что они шепотом обсуждают меня за глаза. Знаю по себе. Ни одна ученица не приедет в школу посреди учебного года, если только с ней не случилось что-то из ряда вон выходящее.

Я хотела бы быть такой, как девочка из комнаты напротив, но мне бы никто не позволил. Стены в ее комнате были голубыми, ковровое покрытие устилало пол. Весь день дверь оставалась широко распахнутой, и мне были видны белые полоски, сливавшиеся в большое солнечное пятно на полу. Они были похожи на тонкие лучики света, которые проникли в окно Девы Марии, возвещая явление архангела Гавриила.

Сидя за столом, я видела невероятную кучу плюшевых зверюшек под окном у той девочки. Ничего подобного я не додумалась привезти в школу. Я не знала, чего мне хочется. Мне в голову не приходило, что я могу задержаться здесь надолго. У меня в комнате было пусто и темно. Деревянный пол весь пестрил пятнами и выбоинами. Солнце никогда не заглядывало в мою комнату – оно освещало противоположную часть здания. Мое окошко было лишь ярким квадратом, не дававшим света. А комната с голубыми стенами была полна всякой всячины: семейные фотографии, флакончики духов, пудреницы, украшения, бумажные листы, ручки, марки, пластинки, подушечки и множество игрушечных зверей. Всюду было бело от пудры. Я мечтала подружиться с красивой белокурой девочкой, которая жила в этой комнате, с девочкой, носившей на шее золотую цепочку с крестиком. Я мечтала, как она пригласит меня к себе на уик-энд – в чудесный дом, наполненный такими же чудесными вещами.

Я подружилась с Люси – девочкой из комнаты с голубыми стенами, но это все еще была мечта. Однако вскоре стало казаться, что иначе и быть не могло.

Помню, как я перепугалась, когда Люси впервые попросила меня посидеть с ней, пока она будет мыться в общей ванной комнате, где стоят эти огромные лохани на львиных лапах. Но отказать ей я не смогла. А если я что-то сделаю не так? Если начну нервно хихикать, когда увижу ее голой? Или буду слишком серьезной, глядя, как она раздевается или вылезает из ванны? И в результате она решит, что со мной не стоит водиться? Что, если она просто пожалела меня? Я не привыкла к таким отношениям с людьми.

Неделю спустя мы вместе принимали ванну, вместе ходили на завтраки, всю неделю проводили вместе. И все связывали наши имена, они были неразлучны, как рифмующиеся слова.

Пора идти. Звонок на ужин уже прозвенел дважды, а я еще даже не переоделась. Надо поискать в шкафчике что-нибудь чистое. Допишу после ужина.