Текст книги "Дневник мотылька"

Автор книги: Рейчел Кляйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

31 января

Наш вчерашний поход в город закончился плачевно. Произошла катастрофа, почти как в тот день, когда наши девчонки угнали такси. В центре на станции мы встретились с Чарли. Это была совсем другая Чарли. Чарли, одетая в видавшие виды клеши и линялую синюю джинсовую куртку с вышитым на спине американским флагом. Судя по жирным сосулькам волос, торчащим из-под красной банданы, Чарли не мыла голову с тех самых пор, как уехала из школы.

Увидев нас, она вскинула сжатую в кулак руку и выкрикнула:

– Власть – народу! Айда штурмовать магазины!

И мы вприпрыжку ринулись по широким тротуарам Брод-стрит, галдя и дурачась.

По дороге нам попался большой музыкальный магазин, Чарли скомандовала:

– Пошли смотреть пластинки. – И, прежде чем кто-то успел возразить, она была уже внутри.

Мы пошли следом. Я стояла в сторонке, наблюдая, как остальные перебирали ряды пластинок. Неожиданно Люси оживилась. Рассматривая обложки, она запела о лунной тени. Снова Кэт Стивенс. Она все повторяла, тихо и монотонно, одни и те же слова: «Тень луны, тень луны, тень луны…»

Но когда мы пришли в большой универмаг и всей толпой набились в примерочную вместе с Софией, Люси в изнеможении сползла на пол в уголке. Может, это освещение в примерочной так все искажало, но лицо у Люси стало пепельным, а глаза помутнели.

Мы не видели Чарли с самого Рождества. Она рассказывала нам о своей новой школе, особенно о новых наркотиках, которые ей удалось попробовать за последний месяц:

– Я выучила новый алфавит: ЛСД, МДМА, ДМТ, ТГК, СТП. Полный отрыв башки!

Наверное, мы все расстроились, что Чарли совсем не скучала по нас, по школе. Мы слушали молча. И только Клэр заинтересовалась новой наркотой. Она хотела знать, где ее можно достать.

– Не знаю, как бы я пережила это дерьмо в школе, – сказала Чарли, – такая жуть! Вся эта дичь насчет Доры. Она вечно твердила о самоубийстве, но я никогда не принимала ее слова всерьез. Как и ее трепотню о философии, книгах и прочих делах. Я все пропускала мимо ушей. Одно дело – говорить, и совсем другое – сделать. Покончить со всем.

Люси побелела и задышала быстро-быстро. Я ждала, что сейчас что-то случится.

– Никто не хочет говорить о ее… об этом несчастье, – сказала я.

– Извините, девчонки, – сказала Чарли, – я не хотела вас лажать. Мне в новой школе так круто, ага. Я тут вообще ни фига не напрягаюсь. Но, скажу вам, травка тут не так забирает, как в прежней школе.

Она оглядела платья, висевшие на крючке, – София хотела выбрать что-то для танцев на весну – и сказала:

– Это какой-то старушечий прикид, не шмотки, а пережитки капитализма. Когда начнется революция, все будут одеваться, как я!

Мы засмеялись над ней.

София перемерила кучу платьев, но ей казалось, что все они чересчур короткие и полнят. Разглядывая себя в двойном зеркале, она все стонала, что у нее целлюлит на бедрах. Что за целлюлит такой? Существует ли он на самом деле? София втирает тонны итальянского крема в свои ляжки, чтобы сделать их более стройными и упругими, но никакой разницы не видно. Бедра в ямочках даны ей от природы. София вертелась из стороны в сторону и качала головой, словно раздумывая, сможет ли она за три месяца сбросить двадцать фунтов.

– Ладно, пошли, – сказала София. – И правда – старушечьи платья.

Мы подняли Люси с пола и выволокли из примерочной.

София и Клэр хотели еще посмотреть нижнее белье, но Люси наотрез отказалась оставаться в универмаге.

– Я всегда так устаю от больших магазинов. У меня голова раскалывается, – пожаловалась она.

Мы вместе с Люси вышли наружу, пытаясь придумать, чему бы посвятить остаток дня. Но вдруг оказалось, что нам совершенно нечем себя занять.

– Мне надо выпить кофе, – сказала Люси, и мы пошли в кафе, где она выпила две чашки черного кофе без сахара и сливок.

Пока она пила кофе, мы решили отправиться в парк, где мы всегда любили сидеть и глазеть на прохожих. Парк находится всего в десяти кварталах, но, не пройдя и половины пути, Люси должна была остановиться и отдохнуть.

– Я так устала. Мне надо вернуться в школу. Девочки, я хочу обратно, – сказала она.

Я настаивала на том, чтобы ехать с ней, а она села на асфальт и заплакала.

– Отпустите меня одну. Я не хочу вам все портить. Чарли специально приехала в такую даль, чтобы с вами повидаться.

Я не отпустила ее одну. А вдруг она не доедет? В конце концов все решили вернуться вместе с нами, а Чарли просто уедет домой пораньше.

Провожая нас на станцию, Чарли отвела меня в сторонку и спросила об Эрнессе.

– Да исчезла куда-то, – соврала я. – Мы теперь почти не встречаемся. Такое впечатление, что она вообще больше не учится в школе.

Правда в том, что Люси больше не ходит в комнату Эрнессы. Она так устает, что может только лежать в кровати.

– Эрнесса – зануда, каких мало, – сказала Чарли, – но она оказала мне целых две услуги: дала попробовать классную дурь и подстроила так, что меня выперли. Иначе я бы сиганула в окно, как Дора. Очертя голову.

– Эрнесса хотела избавиться от тебя. Она считала, что ты не умеешь держать язык за зубами.

– А то! Но ни для кого не секрет, что Эрнесса приторговывает наркотой.

– А ты когда-нибудь видела, чтобы она вела себя странно, когда покурит?

– О чем это ты?

– Ну, не знаю, чтобы она как-то менялась, что ли?

– Вообще-то, я думаю, у нее какой-то иммунитет к этим штукам. Никогда не видела, чтобы они как-то на нее действовали. Может, потому, что она постоянно смолит. А ты можешь себе представить иммунитет к марихуане? От нее же тогда никакого удовольствия.

Мне хотелось рассказать ей больше, но Чарли эта тема была уже неинтересна. Она принялась увлеченно болтать с Клэр о чем-то другом.

Я обернулась и увидела, как Люси плетется по дороге, повиснув на руке у Софии. Ее взгляд был более холодным и осмысленным, чем я ожидала. Нет, она не могла слышать, о чем мы с Чарли говорили.

Под конец я даже испытала облегчение, прощаясь с Чарли.

Всю обратную дорогу в поезде Люси молчала. Вернувшись в школу, она закрылась в комнате и больше не выходила оттуда до самого вечера. Сегодня я ее опять не видела до самого ланча. Она уже почти месяц не была в церкви и сегодня тоже не пошла. Раньше я ее подкалывала, но теперь меня огорчает, что она бросила туда ходить.

Не могу же я караулить ее день и ночь. Если бы она хоть что-нибудь ела, не чувствовала бы себя такой разбитой все время. Когда мы вернулись в школу, я спросила, может, это месячные так изматывают ее, но Люси ответила, что у нее уже несколько месяцев ничего нет.

ФЕВРАЛЬ

1 февраля

Когда я приближаюсь к Люси, она меня отталкивает. Если я ее избегаю, она приходит в мои сны.

Люси лежит в постели. Я пришла, чтобы разбудить ее, но не могу. Она лежит на боку, а я трясу ее за плечо, трясу, трясу, но плечо это словно одеревенело. В конце концов я срываю с нее одеяло. Она лежит совсем голая, и ее нагота меня смущает. Это какая-то необычная нагота. Люси лежит, судорожно скорчившись, колени прижаты к груди. Чтобы поднять ее с кровати, мне надо распрямить ей ноги. Но стоит мне раздвинуть их, они тут же сдвигаются снова. Мне все-таки удается перевернуть ее на спину. Между ног Люси сжимает охапку роз – стебли, покрытые зелеными листьями и бурыми шипами, увенчаны красноватыми бутонами. Она крепко держит букет между бедер, мне приходится выдирать его, раня плоть. Кровь ручейками сбегает по бедрам Люси и впитывается в простыни.

2 февраля

Ночью Люси рухнула на пол по дороге в ванную. Я услышала звук падения и прибежала к ней в комнату. Люси лежала почти без сознания, но не позволила мне отвести ее в лазарет среди ночи, а поутру стала отказываться – якобы ей уже гораздо лучше. Я все-таки заставила ее пойти к медсестре, пригрозив, что сама все расскажу, если она этого не сделает. Она здорово разозлилась на меня, но все же пошла. Как я рада этому!

Медсестра без разговоров оставила Люси в лазарете. Доктор обследовал ее все утро и сказал, что ей не повредит небольшой отдых. Люси пробудет в лазарете несколько дней. Доктор хочет убедиться, что она полноценно питается. Миссис Холтон предупредит всех ее учителей.

После школы я сбегала в цветочный магазин и купила для Люси букет красных тюльпанов. Самых ярких, какие только были. Они стоили целое состояние, но ведь Люси так любит цветы. Мне хотелось ее порадовать. Люси так огорчилась, что доктор оставил ее в лазарете. Мне не дали побыть с ней больше десяти минут. Не понимаю почему, если она не так уж больна. Она могла бы лежать в постели, а я бы посидела рядом. Но мне сказали, что это может «вызвать стресс». Ну, хоть цветы Люси приняла с благодарностью и перестала на меня сердиться.

3 февраля

Сегодня я припозднилась – пришла к Люси всего за полчаса до тихого часа, потому что мистер Дэвис после уроков пригласил меня на поэтические чтения. Он прочел два своих стихотворения, и, должна признать, это были хорошие стихи. Вопреки моим ожиданиям, они оказались простыми. Я никогда бы не подумала, что у него могут быть такие стихи. Одно стихотворение было о дрозде, поющем в кроне мертвого дерева: совершенно непредсказуемое прекрасное видение посреди обыденной жизни.

Что здесь настоящее – птичья песнь или погибшее дерево? Ведь не могут же оба они быть настоящими?

Его стихи не понравились никому, кроме меня, я уверена. Эти стихи слишком негромкие. Они не выставляют напоказ свой внутренний смысл. Девушки жаждут боли и страха, даже от мужчины. И с избытком начиняют всем этим свои стихотворные опусы. Им бы только стремительно кружиться в черном омуте отчаяния, погружаясь в удушающую бездну. Каждая считает себя непонятой и оплакивает какого-нибудь недоумка, какую-то воображаемую боль. Не жизнь, а скопище штампов. В таких стихах и жажда смерти превращается в штамп.

Как хорошо, что я не записалась в этот класс. Все время думать только о себе и без того некрасиво, но расходовать на себя драгоценную поэзию – это кощунство. На свете столько тем, о которых нужно писать, столько возвышенного и чистого, достойного поэтического воплощения. Но девчонки в своих стишках обожают выставлять себя любимую на всеобщее обозрение. Я могу написать слово «я» только у себя в дневнике, где его никто не увидит.

Когда я пришла к Люси, на улице уже темнело. В кармане у меня лежали две шоколадки «Херши», и еще я взяла с собой «Демиана» Германа Гессе, чтобы Люси не скучала одна. (Она говорила, что хотела бы почитать эту книжку, но сомневаюсь, что и в самом деле прочтет.) Я тихонько отворила дверь и вошла. Сначала мне показалось, что Люси спит, – так неподвижно она лежала на кровати, но вскоре, привыкнув к полумраку, я увидела, что глаза Люси широко открыты. Они даже не мигали. Люси лежала на спине, вытянув руки вдоль тела, а лицо было таким же белым, как одеяло. Даже губы побелели. И вся она как-то поблекла. Может быть, из-за сумерек мы обе не повышали голоса.

– Я принесла тебе шоколад и книжку, – прошептала я.

– Спасибо.

Я заметила, что на одеяле под рукой у Люси лежит нераскрытая книга. Это была «Джен Эйр» в бледно-зеленом переплете с золотыми буквами. Открыв книгу, я прочитала имя «Эрнесса Блох», выведенное черными, побуревшими от времени чернилами на усеянном кляксами заднем форзаце. Даже почерк ее был старомоден и чересчур формален: «Э» и «Б» изящно вытянулись вверх, зато остальные буковки были крошечными и почти неразборчивыми. Эта надпись напомнила мне о старых книгах из папиной библиотеки: давным-давно их покупали какие-то люди, ставили на них свои подписи и даже не задумывались о том, что станется с этими книгами после их смерти. Я любила рассматривать автографы и думать о первых владельцах этих книг, о том, как они перелистывали их и даже представить себе не могли, что однажды умрут и в конце концов к этим страницам прикоснутся мои руки.

– Эрнесса мне ее принесла. Но я так устала, что не могу читать. Книга такая тяжелая.

– Тебе не лучше?

– Чуть-чуть.

– Люси, Люси!

– Я не чувствую себя больной, – прошептала Люси. – Ничего у меня не болит. И не такое уж плохое состояние – эта слабость. Мне не страшно. Я только и делаю, что лежу и думаю о том, как дышу. Прислушиваюсь к тому, как дыхание вытекает из моих губ. Потом проходит минута, прежде чем я решаю сделать вдох. Вернее, не решаю…

Голос Люси замер. Мы обе молчали. Я еще не слышала от Люси таких речей. Они испугали меня. Когда комната погрузилась в темноту и я уже не могла различить лица Люси на фоне белой подушки, я дотянулась до прикроватного светильника и включила его. Свет был не яркий, но Люси отвернулась и заслонила глаза руками. Возле светильника стояли те самые цветы, которые я ей принесла. Из ярко-красных они превратились в розовые. И стебли, и листья утратили свой зеленый цвет, но не завяли.

– Что случилось с твоими цветами? – спросила я. – Они побледнели.

Я встала и заглянула в вазу, не могли ли краски как-то стечь в воду? Но вода была чиста.

– Я думаю, они умирают, – ответила Люси.

– Но вчера они были совсем свежими.

Тут звонок возвестил о начале тихого часа, и вошла медсестра. Я знала, что она не позволит мне остаться подольше, поцеловала Люси и ушла.

Уже на полпути я вспомнила, что шоколадки так и лежат у меня в кармане и книгу я тоже унесла. Как ужасно было оставлять Люси наедине с мыслями о каждом вдохе и выдохе.

4 февраля

Сил у Люси осталось только на то, чтобы дышать. Она слабеет, а Эрнесса становится все сильнее. Энергия Люси уходит на то, чтобы наполнить Эрнессу. Это ее пища. В лазарете Люси заставляют есть, но она тает на глазах, а Эрнесса обретает чудовищную силу. За обедом я наблюдала за ней. Она только гоняла еду по тарелке. И тем не менее Эрнесса пышет здоровьем. Мне необходимо держать ее подальше от Люси. Как хорошо, что медсестра никому не разрешает навещать ее подолгу.

5 февраля

Честно говоря, пока Люси в лазарете, я чувствую себя намного счастливее. Мне не приходится все время опекать ее. За меня это делает медсестра. Я люблю Люси, но жить рядом с ней стало очень утомительно. Это давно уже не приносит мне радости, кроме тех двух недель после зимних каникул. Но уже тогда все хорошее, что было между нами, оказалось для меня безвозвратно утрачено.

Последняя неделя прошла у меня удивительно спокойно. Я занималась на пианино по два часа в день, выполняла все домашние задания, дочитала второй том Пруста. Я могу вести дневник, когда мне вздумается. Все просто замечательно. Я хорошо сплю, не раздражаюсь. Чаще всего я одна или с Софией. Завтра мы с ней договорились прогуляться после ланча. Так здорово бродить вдоль больших домов с бассейнами, теннисными кортами и модными машинами, припаркованными рядом. В этих домах живут некоторые девчонки из дневной школы.

Вчера после уроков я встретила мистера Дэвиса, и мы с ним очень хорошо поговорили. Я все думала о его стихах и о том, как неожиданно они мне понравились. Я не чувствовала ни малейшей неловкости наедине с ним. Он спросил, что я сейчас читаю, и я ответила, что собираюсь прочесть всего Пруста.

– А «Дракулу» не хотите почитать? – спросил он. – С десяти лет обожаю эту книгу.

Наверное, лицо мое перекосила брезгливая гримаса.

– Честное слово, она ничуть не хуже Пруста и намного короче. Превосходнейший роман. Каждое слово на своем месте, ни убавить ни прибавить.

– Я больше не могу читать такие книги. Они испортили мне осень.

Мистер Дэвис казался таким растерянным, что я спохватилась:

– Ну, может быть, когда дочитаю Пруста.

Я рассказала ему об отцовском собрании сочинений Пруста, которое захватила из дому после каникул. Двенадцать томов выстроились у меня на столе: маленькие голубые книги в бирюзово-белых обложках. Я читаю их, потому что мне очень нравятся эти томики. Для меня очень важно, как книги выглядят, каковы они на ощупь. Настоящая книга – это старая книга, со своим особым запахом – запахом тронутых цвелью растений. А новых я не люблю.

Люблю читать папины книги, касаясь страниц, которых касался он. Здесь до сих пор сохранились невидимые отпечатки его пальцев. Иногда мама заговаривает о том, чтобы избавиться от всех его книг. Я заставила ее пообещать, что она сохранит папины книги для меня, и все же я ей не доверяю. Она запросто может проснуться однажды утром и, почувствовав, что больше не может оставаться с этими книгами под одной крышей, позвать кого-нибудь, чтобы их унесли прочь.

То, что ребенок, сидевший на диване, смотрел на нас, и ощущение, что его жена, разговаривая с Клэр, краем глаза наблюдала за мной, ужасно меня смущало. Для него это была игра, но я не могла успокоиться. И пусть Клэр даже не заикается о том, чтобы снова пойти к нему домой.

6 февраля

Я навещаю Люси каждый день. А сегодня (сегодня суббота) я была у нее после завтрака и собираюсь снова после нашей с Софией прогулки. Люси говорит, что ей не скучно одной и она не против еще побыть там. Я не знаю, как она проводит время. Когда бы я ни пришла, она лежит на кровати, глядя в потолок. Кажется, ей капельку лучше, хотя, на мой взгляд, она ничуть не изменилась. И у нее все время красные, как будто заплаканные глаза. Может быть, завтра ее выпишут. Сегодня я отнесла ей все учебники, за выходные она должна сделать хоть что-то из пропущенных домашних заданий. Конечно, отстала она безнадежно. После выписки ее на какое-то время освободят от физкультуры.

Я отдала ей шоколадки, но подозреваю, что она к ним не притронется. Раньше она жить не могла без шоколада и лакомилась им каждый день после уроков. София с ума сходила от зависти, что Люси может есть что захочет и в любом количестве без риска поправиться. Сейчас Люси говорит, что у нее плохой аппетит, но ее заставляют съедать все.

Пора на ланч. Умираю с голоду. Допишу потом.

После ланча

Я сейчас лопну от злости! Наша прогулка сорвалась. И куда мне теперь деваться до самого ужина? А я так хотела побыть с Софией.

Вернувшись после ланча к себе, София обнаружила посреди комнаты огромную кучу: кофты, сумки, туфли, книги, грязное нижнее белье. В комнату было не войти. Она целый месяц у себя не убиралась, а положено это делать каждое утро. Просто запихивала все подряд под кровать. Каким-то образом воспитательница – мисс Фрейзер – обнаружила этот склад и вытащила все наружу. И теперь София до вечера будет делать уборку. А потом мисс Фрейзер придет и проверит. Просто уму непостижимо, как София ухитрилась затолкать под кровать столько барахла. Оставалась ли у нее хоть какая-то чистая одежда? Мы с Клэр стояли в дверях, вылупив от изумления глаза. А София, скрестив ноги, восседала на вершине этого кургана и великолепно изображала мисс Фрейзер – с ее удлиненными, безвольно висящими пальцами и монотонным голосом:

– Дитя мое, разумеется, кое-кому вроде вас, обладающему артистическим темпераментом, приземленные мелочи жизни кажутся слишком обременительными. Как я вас понимаю! Но мы обязаны. Порядок есть порядок.

Мы засмеялись, но Софии, как ни крути, придется наводить порядок в комнате, а у меня пропала половина субботы.

– И ведь к ней не придерешься, – вздохнула София. – Здесь ужасный бардак.

Она не может не жалеть мисс Фрейзер. По ее словам, когда-то мисс Фрейзер мечтала стать танцовщицей, но так и не смогла проявить свой артистический потенциал. Мисс Фрейзер – неудовлетворенная творческая натура.

Я думаю, что тут неудовлетворенность иного свойства – сексуальная. Разве любовь к фиолетовому не свидетельствует об определенном пристрастии? София говорит, что для итальянцев фиолетовый символизирует несчастье и даже смерть. А в комнатах мисс Фрейзер абсолютно все выдержано в фиолетовых тонах. Лиловая накидка на постели. Фиалковые портьеры. Покрывало на диване цвета лаванды. Черно-фиолетовый ковер на полу. Однажды я была у нее вместе с Софией, когда той надо было подписать пропуск. Мисс Фрейзер сидела за столом в узкой черной юбке, подскочившей выше колен, на ногах у нее были легкие туфли наподобие балеток, а рыжеватые волосы она стянула сзади в пучок. Сквозь эти тоненькие волосы явственно просвечивал розоватый череп. У нее вечно седые корни волос. Наверное, она их подкрашивает время от времени, но волосы неумолимо отрастают снова. Когда она брала ручку, я заметила, что ее тщательно ухоженные (бледно-сиреневые) ногти так длинны, что загибаются на кончиках. Они как будто существуют отдельно от всего остального тела. При таких перламутровых ногтях держать ручку просто невозможно. Может быть, поэтому писала она ужасно медленно. Мисс Фрейзер выводила на белом бланке каждую букву, произнося ее при этом вслух: С-О-Ф-И-Я К-О-Н… Затем остановилась и стала внимательно разглядывать надпись сквозь очки в половинчатой оправе, после чего соскребла бланк со стола ногтями другой руки, скатала в шарик, выбросила его в мусорную корзину и потянулась за новым. Она принялась писать заново, выводя рукой огромные петли. Каждая буковка должна была соединяться со своими соседками. Написав все слова, она аккуратно проставила недостающие знаки, как положено. Лишь третья попытка увенчалась успехом, и мисс Фрейзер наконец вручила Софии заполненный пропуск.

София рассердилась на меня из-за насмешек над мисс Фрейзер. Она, дескать, милая и безвредная и вообще самая лучшая воспитательница. Но будь София в нашем крыле, миссис Холтон никогда бы не заметила беспорядка в ее комнате. Однако мисс Фрейзер можно посочувствовать, это правда.