Текст книги "Дневник мотылька"

Автор книги: Рейчел Кляйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

9 апреля

Утром на собрании снова прозвучала фамилия Эрнессы – мисс Руд объявила, что она четыре недели подряд прогуливала физкультуру. Мисс Бобби решила достать Эрнессу. Если сама мисс Руд терпит евреек, хоть и не любит, то мисс Бобби евреек просто ненавидит. Она преследует Эрнессу. То же самое она проделывала и с Дорой, и со мной. Одно время Дора перестала носить лифчик, так мисс Бобби нарочно подходила сзади и проводила пальцем по Дориной спине, нащупывая застежку. Она постоянно записывает замечания тем, кто не надевает лифчик. Кстати, не думаю, что правилами запрещено ходить без лифчика. Как-то раз у меня не было чистой футболки, и я надела кофту. Многие девчонки так делают. Она поймала меня с утра и первым делом записала замечание за отсутствие формы. Именно она по понедельникам без конца делала мне замечания за нечищеную обувь. Она этим живет.

Наверное, мисс Руд убеждена, что в школе всегда надо держать несколько евреек, чтобы мисс Бобби было чем заняться.

Я наблюдала за Эрнессой, когда мисс Руд произнесла ее имя. Как всегда, она развернулась, чтобы посмотреть в упор на мисс Бобби, сидевшую, как обычно, у входа в зал. Эрнесса была в бешенстве. И долго не отворачивалась. После собрания миссис Холтон отвела ее в сторонку – поговорить. Но я не слышала, что именно она сказала.

10 апреля

При мне никто не упоминает Эрнессу. Иногда, стоит мне войти в комнату, как разговор прерывается. Я знаю, о чем они судачат. Сегодня под вечер я сидела у Софии и подслушала их с Кэрол разговор об Эрнессе. Я читала в большом кресле, а девчонки валялись на кровати. Они и думать забыли о моем присутствии. Я уткнулась носом в книгу и затаила дыхание, боясь, что они вспомнят обо мне и замолчат.

– Мисс Бобби требует, чтобы всю следующую неделю после уроков Эрнесса сдавала плаванье. В наказание за пропуски, – сказала Кэрол. – Люси говорит, что Эрнесса не переносит плаванье. Это для нее настоящая пытка.

– Почему бы ей не сказать, что у нее критические дни и плавать она не может? – удивилась София. – Я бы так и сделала.

– Она не хочет идти к медсестре за справкой. Придется ведь и с ней объясняться тоже. И к тому же через неделю мисс Бобби все равно заставит ее плавать. Месячные не могут длиться вечно.

– Сказала бы, что плавать не умеет.

– Как же, осенью она сдала норматив. Иначе ей пришлось бы ходить в бассейн на уроки.

– Сказала бы, что плохо себя чувствует.

– Конечно, а мисс Бобби ей в ответ: «Если вы в состоянии переплыть бассейн один раз, переплывете и десять». Вот же стерва какая!

Мисс Бобби вдоволь поизмывалась надо мной. Теперь черед Эрнессы. Но радоваться тут нечему. Я вне себя оттого, что Люси ее жалеет.

Я вообразила, как Эрнесса входит в раздевалку возле бассейна, где купальники разложены по полочкам, в соответствии с размером. Правда, какой размер ни выберешь, в воде хлопок моментально растянется и начнет сползать. Есть купальники поновее и посинее, есть вылинявшие до белизны, но и те и другие висят как тряпки, предательски выставляя напоказ твою грудь и бледные подмышки.

В раздевалке всегда кто-нибудь переодевается. Спрятаться негде. Ей придется раздеваться при них, и все увидят, что под длинными рукавами, длинными юбками и длинными носками она прячет настоящее тело. Даже физкультурная форма у нее ниже колен – так никто из нас не носит. Ей придется открыть для всеобщего обозрения соски, волосы на лобке, живот, ягодицы, пусть на какие-то секунды, пока она наденет купальник. И пока она будет натягивать упрямые лямки купальника, кто-то непременно станет разглядывать ее наготу. Вот это – настоящая пытка для нее. Девчонки увидят, что грудки у нее совсем плоские, как у маленькой девочки. Что соски даже не выступают. Что они еле видны, точно две тени на коже. Секрет раскроется. Им волей-неволей придется признать, что она – очень странная.

Когда в девятом классе мне приходилось переодеваться на плаванье вместе со старшими, я не могла заставить себя не рассматривать их. Глаза мои вечно были прикованы к кудрявому треугольнику у кого-то между ног, темневшему над нежной плотью бедер. У маленьких девочек эти гладкие складки кожи все равно что веки. Но все меняется, когда там вырастают волосы. Жесткие волоски скрывают вход в таинственное место. Мои грудки были всего лишь жалкими холмиками, а некоторые из этих девочек обладали роскошной грудью с большими сосками – розовыми, фиолетовыми, коричневыми. И тела у них были женские. А потом кто-нибудь обращал внимание, что я за ними подсматриваю. И все поворачивались ко мне, разглядывая мое убогое тельце.

11 апреля

Сегодня второй день Песаха, и я очень многого не ем. Объяснять я никому ничего не стала. Просто говорю, что не голодна. Единственный человек, который мог бы отмечать Песах, – Эрнесса, но она и так никогда ничего не ест. Конечно, теперь никакой сдобы вроде булочек с корицей и бисквитного торта со взбитыми сливками. Оказывается, даже приятно отказывать себе в том, чего очень хочется. Папа всегда отмечал Песах и постился на Йом-Кипур. Он вообще любил обряды и ритуалы, хотя и не был религиозен.

Я пью много кофе и воды.

12 апреля

Смена столов. И впервые я сижу за одним столом с Эрнессой и с мисс Бомбей – вот так! По случаю Песаха обеих евреек посадили за один стол.

13 апреля
После ужина

Опять я ужинала с Эрнессой. Трудно сдержаться, чтобы не смотреть на нее все время. Остается наблюдать, как мисс Бомбей сгребает пищу в рот. Она сейчас даже толще, чем раньше, – точно выброшенный на сушу кашалот. Ей нужна целая вечность, чтобы, отужинав, подняться из-за стола и дойти до лифта. Без лифта ей до своей комнаты в жизни не добраться. За едой она не забывает оглядывать стол, следя за тем, чтобы мы хорошо ели и пили молоко. Сегодня она заметила, что Эрнесса ничего не съела и даже не прикоснулась к молоку.

– Что-то не то с едой, Эрнесса? – спросила она. – Она вас не устраивает?

– Я сегодня совсем не голодна.

– Но нам нужно есть, чтобы поддерживать свои силы. Особенно растущим девочкам. За этим столом не принято спешить. Мы все подождем, пока вы доедите.

– Я больше не хочу.

– Но вы должны, правда, может быть, вам нездоровится? В таком случае вам следует после ужина обратиться в медпункт.

– А ей можно? – Эрнесса ткнула пальцем в мою сторону.

Мисс Бомбей перевела взгляд туда, куда указывал палец Эрнессы, и с ней все мои соседки по столу. Все уставились на меня и на мою тарелку, полную спагетти. Я съела только фрикадельки и допивала молоко.

– А вы что же? Мы и вас подождем.

– У меня есть причина, чтобы не есть спагетти, – ответила я еле слышно.

– И что же это за причина?

– Сейчас Песах.

– И… что?

– Понимаете, я не могу есть спагетти в Песах. Это запрещено. Но фрикадельки я съела. Видите?

Было стыдно вот так, при всех, признаваться. Лицо мое залилось краской. Но никому не было дела до меня. Все сосредоточились на том, как мисс Бомбей силится заставить Эрнессу поесть и выпить молока. Эрнесса что-то запихнула в рот, отпила несколько глотков молока и тем, кажется, удовлетворила мисс Бомбей, которая желала видеть, что Эрнесса хоть немного поела. Эрнесса положила вилку, и мисс Бомбей разрешила дежурным убрать наши тарелки. Громкий звон посуды возвещал о том, что все торопятся доесть. Большинство столов были уже убраны, и девчонки пили кофе. Мы обе перестали быть объектами всеобщего внимания. Я повернулась и посмотрела на Эрнессу. Я впервые видела, как она что-то ест и пьет.

– Ну вот, правда же вам лучше? – спросила ее мисс Бомбей.

– Нет. Я не была голодна.

В это время я внимательно вгляделась в ее лицо: на лбу у нее выступили капельки пота. Когда она говорила, я заметила, что во рту у нее черно, иссиня-черными стали и кончик языка, и краешки зубов. Так бывает, когда летом вдоволь наешься черники.

14 апреля
После ужина

Сегодня Эрнессы за нашим столом не оказалось. Каким-то образом она поменялась с одной десятиклассницей и пересела за стол миссис Холтон. Я не знаю случая, чтобы кто-нибудь выбирал, за каким столом сидеть. Даже если ты спортсменка и у тебя поздний матч, ты не можешь изменить рассадку. Правда, мне кажется, раньше никто и не пробовал. Интересно, что за отговорку она придумала. Никто об этом даже не заикнулся. Все вели себя так, как будто все это в порядке вещей. Я спросила девчонку из десятого, которая теперь сидела на ее месте, и та промямлила что-то о каком-то «конфликте».

Эрнесса плоховато выглядела сегодня. Я видела, как она выходит из столовой. У нее был нездоровый вид. Она вдруг напомнила мне Анни Паттерсон.

Я уверена, что это из-за плаванья. Сегодня уже третий день.

После уроков я видела, как Эрнесса идет в раздевалку при бассейне. Я задержалась у фонтанчика, притворяясь, что пью воду, а потом вошла за ней. В раздевалке ее уже не было. Я прошла через душевые, прямо по мокрому, заросшему грибком бетонному полу, и направилась к лестнице, ведущей в бассейн. Иногда мы проходим через бассейн, чтобы попасть в гимнастические раздевалки – в дождь или снег не хочется выходить на улицу и мерзнуть. Запах хлорки чувствовался и в душевых, но когда я открыла дверь в бассейн, меня чуть не стошнило. Эрнесса стояла у окна, аккуратно раскладывая крошечное белое полотенце на подоконнике.

– В душ! – гаркнула мисс Бобби.

Мы должны на виду у тренера принять душ, после чего нам разрешают войти в бассейн. Ненавижу этот озноб от ледяной воды. Я всегда стараюсь заскочить в душ и выскочить, почти не намокнув. Эрнесса вошла в душ, потянула за цепочку и стояла под водяными струями, ни разу не поежившись. Вода уже стекала на пол, вылинявший купальник Эрнессы потемнел. Она могла бы стоять под душем гораздо дольше, но мисс Бобби скомандовала:

– В бассейн, живо!

Эрнесса выпустила цепочку из рук и побрела к краю бассейна, сжавшись и крепко обхватив себя за плечи. Да, Люси права. Что-то с ней не так. Лицо побагровело, но бедра и подмышки были до того белы, как будто никогда не видели солнца, и вся кожа Эрнессы, усеянная коричневыми пятнышками, напоминала змеиную.

Она не заметила, что я прохожу через бассейн. Она видела только воду.

– Марш в воду! Мы до вечера тут сидеть не будем! – рявкнула мисс Бобби, хотя она стояла совсем рядом с Эрнессой. Ее голос повис в воздухе.

Я ждала, когда раздастся пронзительный звук серебряного свистка, болтавшегося на шее у мисс Бобби.

Эрнесса спрыгнула в бассейн, по-прежнему крепко обнимая себя. Пальцы впивались в предплечья. Поверхность воды почти не всколыхнулась. Тело погрузилось на самое дно бассейна и долго оставалось там, совершенно неподвижное. Мисс Бобби с кислой миной наблюдала, как Эрнесса выплывает: медленно-медленно, как будто увязая в тяжелом, густом масле. Мне уже казалось, что она никогда не всплывет, как вдруг над водой показалась наконец ее голова в белой купальной шапочке. Эрнесса повернула голову набок, чтобы вдохнуть. Несколько секунд спустя она начала движение. Руки колотили по воде, а голова дергалась из стороны в сторону. Эрнесса не плыла. Она паниковала. Мисс Бобби как ни в чем не бывало прохаживалась по скользкому зеленоватому кафелю вдоль самого края бассейна. Брызги летели на ее белые кроссовки и синие гольфы, но она не обращала на это внимания и, наклонившись над водой, то и дело выкрикивала бесполезные инструкции:

– Выше ноги! Голову вниз! Локти согнуть! Носки вытянуть!

Эрнесса продолжала барахтаться.

Не в этом ли ее слабое место? Неужели вода – та самая субстанция, в которой Эрнесса беспомощна? Она всегда обладала преимуществом. У Доры не было крыльев, и она встретилась с чем-то крылатым. Но в воде крылья не помогут.

15 апреля

Сегодня день рождения Софии. Семнадцать лет. Я подарила ей индийскую резную шкатулку из дерева, обитую изнутри пурпурным бархатом, которую купила для нее еще дома во время каникул. Кэрол заказала в местной булочной чудесный именинный пирог, украшенный цветами. Миссис Холтон по ее просьбе разрешила нам устроить на кухне чаепитие во время тихого часа.

София не хотела есть пирог. По ее словам, это было нарушением диеты: откусив кусочек коржа, она оставила нетронутым толстый слой глазури с розовыми розами на зеленых стеблях. Я оглядела девчонок, сгрудившихся вокруг столика, и заметила, что никто не ест пирог. Одна я оказалась исключением. Я попробовала один из розовых цветков, оставленных Софией, – он был слишком жирным и приторно-сладким. Никому даже болтать не хотелось. Все сидели такие понурые и утомленные. Что же случилось со всеми нами?

16 апреля

Я плыву. Плыву по узкому и длинному бассейну, в конце которого солнечные лучи льются сквозь высокие окна и плещутся в воде. Вода у поверхности теплая, но чуть ниже – по-прежнему холодна как лед. Я могу плыть без устали, плыть вечно. Вода поддерживает мое невесомое тело, словно дружеская рука. В ней невозможно утонуть. Я открыла глаза и смотрю, как стрелы света пронзают темно-зеленую глубину, оставляя тени на дне. Мои руки влетают и опускаются вне всякого ритма. Мне нужно лишь держаться на поверхности. Здесь мне нечего бояться.

18 апреля
Раннее утро

Открыв глаза, я поймала себя на том, что сквозь сон бормочу «Утро настало». Снова этот Кэт Стивенс[25]25
  «Morning Has Broken» – песня Кэта Стивенса с альбома «Teaser and the Firecat» (1971), вернее, исполненная им кавер-версия популярного христианского гимна, написанного в 1931 г. Элеанор Фарджон на мелодию народной гэльской песни «Bunessan».


[Закрыть]. Теперь слова его песен обретают смысл. Только я не уверена в том, что каждое утро – начало чего-то нового, подобно первому утру в эдемском саду. Я утратила эти невинные заблуждения. Их заменила память.

Этой ночью наконец свершилось: мы с Кэрол и Софией проскользнули на территорию колледжа. Стояла такая темень, что мы то и дело спотыкались о камни и корни. Крис ждал Софию в назначенном месте, и они уединились. Было слишком темно, чтобы разглядеть его как следует. Все мы запаслись спальными мешками. Мы с Кэрол устроились на ночлег в одном из них, прямо под плакучей ивой. Перед сном Кэрол отпустила немало скабрезных шуточек насчет Софии и секса вроде: «Это же сколько нужно натрахаться, чтобы тебя наконец отымели», и мы с ней вместе над ними хохотали. Я не могла отделаться от мысли, что жизнь Софии меняется бесповоротно и смех – это все, что нам осталось.

Когда мы с утра пораньше брели обратно в школу, я спросила Софию, как все было.

– Совсем не так, как я себе представляла, – ответила София.

– В каком смысле?

– Ну… Как будто ничего и не было. Я не чувствую в себе никаких изменений, если не считать страха забеременеть. И я уверена, что не люблю его.

– Ну, тебе хоть приятно-то было? – спросила Кэрол.

– Нет, не было. Может быть, со временем я привыкну.

Весь оставшийся путь мы молчали.

– Хорошо, что это произошло, – сказала София, – и я рада, что для нас обоих это был самый первый раз.

Наверное, у нас на этаже осталось только две девственницы – Люси и Эрнесса, не считая меня, конечно.

Когда мы на уроке литературы проходили «Ифигению в Авлиде», никто из девчонок не мог понять, зачем древние греки приносили прекрасных девственниц в жертву богам. В разгаре дискуссии Кики выкрикнула:

– Все девушки, наверное, со всех ног бросались лишаться девственности, как только близилась пора жертвоприношений!

Мы все захохотали, даже мисс Рассел. Вот и София так торопилась расстаться с девственностью, словно боялась чего-то.

А стоит ли жертвовать своей жизнью ради непорочности?

Допишу позже.

А может, и не стану дописывать.

После обеда

Я готова. Итак, была не была! Я делаю это ради Софии.

Ночью я мгновенно уснула – слишком устала и боялась услышать их ненароком. Они расположились не так уж далеко – на склоне холма под деревом. Но через несколько часов я проснулась. Холод и сырость усиливались, меня пробирала дрожь. Туман поднимался над землей и расползался повсюду. «Как же мы найдем обратную дорогу, если вокруг ничего не видно?» – подумалось мне. Уверена, что я бодрствовала, – было слишком зябко, чтобы спать. Я хотела разбудить Кэрол и сказать, что возвращаюсь в школу, но она, похоже, крепко спала.

Я сидела-сидела, но, кажется, все-таки задремала. И вот я оказалась рядом с Софией и Крисом, совершенно невидимая из-за густого тумана. Мало что можно было разглядеть. Они лежали в спальном мешке: он – на ней, медленно двигаясь вперед-назад. Послышался слабый шорох: возле меня стояла Эрнесса и заговорщицки улыбалась мне.

– Тебе надо посмотреть поближе, – громко сказала она.

Они же запросто могли ее услышать и догадаться, что мы подсматриваем.

– Разве ты не видишь, как сплелись их парящие призраки? Сквозь бессмертие, словно стихи. Не видишь? Я не верю в привидения, зато верю в бессмертие. Откуда мне знать, может, сейчас они ощущают свое бессмертие.

Я повернулась и хотела попросить ее говорить потише, а лучше – вообще ничего мне больше не говорить, но Эрнесса исчезла.

Спальный мешок валялся в стороне, а Крис и София сплелись на голой земле, совершенно нагие. Но похоже, они до сих пор не осознавали, что я стою практически над ними. София лежала снизу, скуля, молотя его руками по спине, впиваясь в нее ногтями, а Крис поднимался и опускался над ней, прижимая ее плечи к земле сначала руками, а потом и коленями, когда он поменял положение, скользнув по ее телу. Он взглянул на меня, когда погрузил свое естество ей в рот, и я увидела его всего: короткую стрижку, влажные голубые глаза, розовое лицо с прыщиками на лбу – именно таким, каким его описывала София.

Его колени ритмично двигались, он опирался на руки. София приглушенно вскрикивала. Каждый раз, когда его колени опускались, он все сильнее вдавливал Софию в землю. Земля разверзлась под их тяжестью, почва ослабла, осыпалась и поглотила Софию. Уже были видны только ее руки, хватающие воздух. Его широкая спина белела на черной земле.

Полночь

Я спросила Софию:

– Тебе было очень больно?

– Немножко, – ответила она, беря меня под руку, – это было неприятно, но на самом деле не больно. Он был очень нежен. Я думаю, что не так уж сильно я кровила. Как бы это сказать… Мне просто хотелось, чтобы все закончилось как можно быстрее. Но я думала, что будет гораздо хуже. Так что не бойся.

– А больше он ничего с тобой не делал? – спросила я.

– О чем ты? – София подозрительно посмотрела на меня.

– Не знаю, – спохватилась я. – Да ну, не обращай внимания.

19 апреля

Наконец-то закончилась эта учеба. Многие девчонки из дневной школы сегодня сидят по домам. Коридоры на переменках пусты. В воздухе пахнет бедой, как сказал бы папа.

Мисс Бобби мертва.

Это случилось на выходных, но дневная школа почему-то уже все знала. А утром мисс Руд пришлось объявить об этом на собрании. Она, конечно, предпочла бы скрыть эту новость от нас, но не тут-то было. Замолчать такое невозможно. Если не все, то по крайней мере сотня девочек ахнули в унисон и зашептались, поворачиваясь друг к другу. Как это было похоже на сон. И тут же группа учителей, сидевшая в самом последнем ряду, принялась на нас шикать.

– Тихо, девочки! Собрание не закончено! Вас никто не отпускал, – напомнила мисс Руд.

И собрание продолжилось, как будто школе еще не конец. Мисс Руд решила замять страшную новость, прежде чем отпустить нас. Никаких подробностей она больше не собиралась нам рассказывать. Смерть мисс Бобби огорчила ее гораздо меньше, нежели гибель Патера. На этот раз нос у мисс Руд не был красен. Она была совершенно невозмутима. Может, я что-то перепутала и мисс Руд всего лишь зачитала фамилии тех девчонок, кому следует после собрания предстать перед мисс Бобби?

– Обратимся к гимну номер пятьдесят один, – объявила мисс Руд и знаком показала учительнице музыки, сидевшей за фортепиано, чтобы играла вступление.

Начальные аккорды потонули в шуршании страниц, которые мы листали, в поисках нужного текста. И я без малейших колебаний запела вместе со всеми: «Господь – ты нам оплот в веках, в грядущем упованье…» Это мой любимый гимн, а мисс Руд всегда выбирает его, если случается что-то плохое. Она заставила нас допеть все до последнего стиха. И какое-то свирепое выражение появилось у нее на лице, когда она дошла до: «И время – мчащийся поток – сметет его сынов, как луч рассвета гонит прочь следы забытых снов».

Когда отзвучал гимн, мы выслушали все объявления, касающиеся этой недели, а потом мисс Руд распустила нас словами, завершающими каждое собрание:

– Теперь можете быть свободны.

Все учителя мгновенно вскочили и выстроились в линию, пытаясь сдержать нас окриками:

– Не бежать! Не болтать! Построиться!

Но они были не в силах нас остановить. Выбравшись из зала, мы пустились бегом прямо к двери, ведущей в Галерею. Взметнулся многоголосый гул, поглощающий все на своем пути и всех увлекающий за собой. У меня до сих пор звенит в ушах.

В Галерее я поймала Клэр. Она успела уже разузнать кое-какие подробности происшествия от некой девчонки, которой они якобы достались «из первых рук». Так вот, она рассказала, что тело мисс Бобби обнаружили на Дальней лужайке. Верхняя часть туловища была растерзана в клочья – именно так она сказала, «в клочья». Сплошное кровавое месиво из обрывков плоти и раздробленных костей. Нижняя же, облаченная в килт, синие гольфы и коричневые шнурованные ботинки, осталась цела. По ней-то мисс Бобби и опознали. Какой-то дикий зверь догнал ее и набросился. Она пыталась спастись. Представляю себе, как она бежала. Зверь прижал ее к чугунным кольям ограды. Зверь был голоден.

Мы живем вдалеке от дикой природы. Самое дикое животное, которое я здесь встречала, – белка.

Мне бы ужаснуться, но ничуть не бывало. Я была польщена. Эрнесса еще кое-что для меня припасла. Только я избрана, чтобы видеть. Люси этого не дано. Она – жертва и прекрасно справляется со своей ролью. Ифигения, девственница, принесенная на алтарь Артемиды собственным отцом ради победы в войне. Люси спасает всех нас.

Раньше я считала, что мои родители могут защитить меня от чего угодно. Я словно качалась в лодочке-колыбельке в объятьях ласковых волн. Теперь эти волны бились о борт моей лодчонки, швыряли ее, как игрушку.

Спасибо, папа, ты подготовил меня к тому, чтобы я стала свидетелем деяний Эрнессы. Спасибо, что принес мне ее отравленное яблоко.

Я уже не та, кем была раньше. Та, прежняя я, пожалела бы мисс Бобби. Видимо, ее гибель на самом деле была ужасна. По дороге из Галереи в класс я пыталась вообразить, как это, когда у тебя разорвано горло и ты захлебываешься собственной кровью, а тварь, что на тебя напала, продолжает терзать твою плоть, безжалостно и бесстрастно. Но ни капли сострадания не было во мне. Перед глазами маячила одна и та же сцена: Эрнесса, мучительно пробивающая себе путь сквозь вязкую толщу жидкости, и мисс Бобби, которая равнодушно прохаживается вдоль бортика и выкрикивает инструкции. Дряблая кожа выше колен трясется при каждом ее шаге. Синие гольфы сползли гармошкой. После недели плавания Эрнесса до того ослабела, что даже ходила с трудом. Она тонула на глазах у всех. Ей сладко спалось бы под тяжелым одеялом земли, но под водой она всякий раз оказывалась погребенной заживо. Погружаясь мгновенно, она с каждым разом все тяжелее всплывала. Как она сильна. Как бессильна.