Текст книги "Дневник мотылька"

Автор книги: Рейчел Кляйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

17 сентября

Что-то не так с этой новенькой. Похоже, она с хорошим прибабахом. Как-то по пути из спортзала я застала ее в Галерее – она стояла у стены и не отрываясь глядела в окно. Уже почти проскочив мимо, я вдруг вспомнила, какой это кошмар – быть новенькой, и вернулась:

– Ты заблудилась?

– Да нет! Просто это одно из моих любимейших мест.

– Галерея?

Я удивилась. Галерея – это всего лишь переход, соединяющий общежитие с учебным корпусом Резиденции. Болтаться здесь совсем неинтересно, разве что тем, кто любит мрачные закоулки и сквозняки. Свинцовые переплеты окон-бойниц больше подошли бы для монастыря. Толстые и неровные стекла-витражи заставляют очертания окрестных деревьев причудливо расплываться на фоне неба. Свет едва проникает сюда – тусклый, словно сквозь толщу воды. Попадая в Галерею, я всегда невольно ускоряю шаг, почти бегу.

– Я люблю смотреть в эти окна, – сказала Эрнесса. – В них мир расколот на кусочки.

Из вежливости я спросила, не идет ли она к себе.

– Попозже, – ответила она.

– Ладно, пока.

Она нетерпеливо отвернулась к окну, как будто могла разглядеть там нечто действительно интересное. Я ушла.

Надо спросить Люси, удалось ли ей пообщаться с Эрнессой. Кажется, они вместе ходят на литературу. Уж не знаю, с чего это Люси приспичило взяться за поэтов-романтиков. Наверное, решила облегчить себе жизнь – стихи-то короче романов. У меня с Эрнессой ни одного общего урока, а с Люси мы только на химии в одной группе. И вообще я на занятиях с подругами почти не вижусь. В основном я повязана с ученицами дневной школы. Может, где-то среди них и есть толковые девчонки, но мне такие не попадались пока.

После ужина

Да, они в одном классе по английскому, и Люси взахлеб рассказывает, какая Эрнесса умница, да как она блестяще отвечает, да сколько интересного знает. Вряд ли Люси понимает, что значит «блестяще». Она просто выводит меня – трещит без умолку об этой Эрнессе.

Я спросила:

– Как ты можешь определить, кто умница, а кто нет? Ведь всего неделя прошла.

– Она уж точно умнее меня.

– Да она говорит стандартными фразами, как «Шар предсказаний»[2]2
  Шар для гадания, на одной стороне которого написана цифра 8, а на другой расположено окошко. Если шар встряхнуть, в окошке появляется один из 20 стандартных ответов на вопрос.


[Закрыть]: «Да, это решительно так», «Все определенно указывает на это».

Наш разговор так расстроил меня, что я не могу сосредоточиться на математике.

19 сентября

На выходные Люси уехала домой, и я маюсь от безделья. Нет никаких сил – ни заниматься на пианино, ни уроки делать, ни даже книжку читать. У меня же полно других подруг, почему мне так одиноко без Люси? Мне ведь даже не нужно быть с ней рядом, просто знать, что она сейчас в своей комнате и что только две двери разделяют нас. Я могу в любое время зайти к ней, плюхнуться на кровать и сказать: «Ну, чем займемся?» Люси отвлекает меня от моих умных книг и невеселых мыслей, с ней я хохочу, трескаю чипсы, сухарики и прочую нездоровую гадость, дурачусь, как остальные девчонки. Лишь бы она не стала теперь ездить домой каждый уик-энд. Она живет всего-то в двух часах отсюда, и ее мама с удовольствием заезжает за ней на машине. Моя – вообще не берет меня на выходные. Говорит, что без меня ей скучно, но она уже привыкла быть одна.

Все наши сейчас смотрят телевизор. Кроме Эрнессы, наверное. Она вроде меня, только гораздо хуже. Не думаю, что Эрнесса ищет дружбы с кем бы то ни было, да та ей и ни к чему. Все свободное время она сидит, закрывшись в своей комнате. Это единственная комната в нашем крыле, которая запирается на ключ. Я бы никогда не вошла к ней запросто, без стука. Только однажды, когда дверь осталась открытой, я заглянула туда – Эрнесса о чем-то беседовала с Дорой. Наверное, про Ницше или еще о чем-то в этом роде, потому что для Доры не существует никаких других тем. Помимо наркотиков, которых она, можно подумать, принимает уйму. Все свободное время она сочиняет роман на основе идей Ницше. И утверждает, что написала уже триста страниц. Как-то она даже пробовала мне объяснить, в чем там суть. Это диалог между Ницше и Брамсом. Меня так и подмывало сбежать из ее комнаты, когда она начала читать мне вслух «Так говорил Заратустра», но ничего не вышло. К сожалению, я – единственная, кто слушает ее без «ну хватит, сколько можно…». В то же время человек полагает, что просвещает меня, и это, видимо, должно мне льстить. Дора относится к тому типу людей, которых, как тебе кажется, ты любишь, пока они тебя не оскорбят, дав понять, что держат за идиотку. В общем, я не знаю, нравится ли мне она, нравлюсь ли я ей. У меня самые высокие оценки, но Дора считает, что она умнее всех. Интеллектуальнее. По ее словам, оценки нельзя принимать всерьез: «Отметки никогда не измерят истинную глубину твоего ума. Они покажут лишь, насколько ты хорошо перевариваешь то, чем тебя пичкают учителя».

Кажется, Эрнесса очень умна. Наверное, она лучше меня поймет Ницше, всю эту заумь про сверхчеловека и миф о вечном возвращении. Но я-то сунула свой нос в ее комнату, чтобы посмотреть, что там внутри, а не для того, чтобы послушать мудреную философскую беседу. Эрнесса бросила взгляд в мою сторону, как будто спрашивая: «А ты что здесь делаешь?» Разговор, прерванный моим появлением, не был очень важным. Кажется, о мебели. Эрнесса решила переставить комод с зеркалом к двери.

– Тогда дверь не сможет полностью открываться, – сказала я.

Эрнесса пропустила это замечание мимо ушей, взялась за комод и одним духом перетащила его через всю комнату к двери. У нас с Дорой глаза полезли на лоб.

– И как ты только смогла сдвинуть такую тяжесть? – спросила Дора.

Мне показалось, своим вопросом Дора застала Эрнессу врасплох.

– А теперь прошу меня простить, – сказала Эрнесса.

Да, так у нас еще никто не разговаривал. Эрнесса ждала у двери, пока мы уйдем. Я поежилась от ее взгляда. Нет, подругами нам не бывать, зря я думала, что это возможно.

К тому же у нее в комнате явственно чувствуется какой-то гнилостный запах, хотя там очень чисто и почти пусто – стол, стул, кровать да комод – вот и все. Наверное, вонь идет из ванной – затхлый дух плесени и тлена.

Дора дала мне почитать книгу Ницше, и я добросовестно ее пролистала. Нет, не возьму я в толк, как может кто-то написать роман на основе этой книги? Ну ничего себе заявочки.

Вот что было там подчеркнуто:

Горе любящим, еще не достигшим той высоты, которая выше сострадания их.

Так сказал мне однажды дьявол: «Даже у Бога есть свой ад – это любовь его к людям…»

А недавно я слышал от него: «Бог умер, из-за сострадания своего к людям умер он»… Так говорил Заратустра[3]3
  Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. Перевод Ю. Антоновского.


[Закрыть].

Что бы это значило?

20 сентября

Выходные ползут еле-еле. И Люси, наверное, вернется только к ужину – еще целых три часа. Уже в десять утра я начала беспокоиться. Какое-то тревожное ожидание – что-то должно случиться, но вот что? Мне нужно сесть за фортепиано. Нужно делать уроки. Нужно почитать книжку. После ланча я выходила, чтобы купить коробку печенья у Кэрол – она продает его для «Лиги помощи». А потом вместе с печеньем и книжкой «Моя сестра Антония», которую нам задали по литературе, я залезла под одеяло. Еще только сентябрь, но в комнате у меня очень холодно. Руки-ноги просто заледенели, я никак не могла согреться. Но чудесная книжка заставила меня позабыть про все на свете. Дочитав до конца, я тут же вернулась к началу, все глубже и глубже погружаясь в загадочный сумрак речи. Хотела бы я сочинить такую же повесть, тщательно прорабатывая каждую деталь, чтобы, когда дойдет до самого невероятного события, оно выглядело бы совершенно естественным, словно иначе и быть не может. Великолепная повесть! Мне просто нужна подходящая тема. Интересно, и как это писателям попадаются по-настоящему хорошие истории? Знаю заранее, никому в нашем классе этот рассказ не понравится. Начнут крутить носом: «И что автор хотел нам этим сказать?» Все-то им надо разжевывать – а ведь никто их силой не тянул на этот курс о сверхъестественном. Чего они ожидали? Ну да, мистер Дэвис иногда задает весьма странные произведения. Некоторые так трудно найти, что ему приходится оставлять собственные книги в библиотеке, и нам нужно их прочесть всего за несколько дней. Он говорит, что ему не важно, в каком порядке мы их прочтем и прочтем ли все эти книги, а это значит, что большинство наших девиц вряд ли удосужится открыть хоть одну. Ему невдомек, что никто не станет читать, если контрольной не предвидится. Разливаясь соловьем на уроке, он не замечает, как девчонки перешептываются, пишут друг другу записки или просто глазеют в окно. Я стараюсь прочитать все эти книжки сразу.

Помещу-ка список литературы сюда, чтобы не забыть, что надо делать заметки о каждом произведении по ходу чтения.

Шеридан Ле Фаню. «Кармилла»

Артур Мейчен. «Великий бог Пан»

Рамон Дель Валье Инклан. «Моя сестра Антония»

Роберт Чамберс. «Король в желтом»

Иеремия Готхельф. «Черный паук»

Аннетте Дросте-Хюльсхофф. «Еврейский бук»

Элджернон Блэквуд. «Человек, которого любили деревья»

Саки. «Средни Ваштар»

Натаниел Готорн. «Дочь Рапачини»

Прилягу ненадолго, а там и Люси вернется. Уже скоро.

Я уже успела вздремнуть, а Люси все еще нет.

Куда-то идти, общаться с кем-то у меня нет ни малейшего желания. У наших девиц одно на уме – как бы обкуриться в зюзю. Особенно у Чарли. Я часто вижу, как она шастает в комнату к Эрнессе, чтобы покурить вместе с ней травку. Только это их и связывает. Похоже, у Эрнессы приличный запас. Чарли не может понять, почему мне не нравится марихуана. Обкурившись, я не контролирую свои мысли.

Вот этот отрывок из рассказа «Моя сестра Антония» я люблю больше всего:

Однажды вечером моя сестра Антония взяла меня за руку, и мы пошли в собор. Антония была много старше меня: высокая, бледная, с черными глазами и улыбкой, подернутой тенью печали. Я был еще ребенком, когда сестры не стало. Но я так ясно помню ее голос, ее улыбку, ее ледяную ладонь, в которой лежала моя рука однажды вечером, когда мы вместе шли в собор. Более всего мне запомнился горестный и призывный свет в ее взгляде, неотрывно следовавшем за студентом, который мерил шагами соборную паперть, кутаясь в синий плащ с капюшоном. Я боялся этого студента: длинного, исхудалого, с восковым, как у покойника, лицом. Глаза его – яростные глаза тигра – сверкали из-под упрямого, резко очерченного лба.

При ходьбе у него хрустели колени, что делало его еще более похожим на выходца с того света… Он нагнал нас в дверях, выпростал свою костлявую руку, зачерпнул святой воды и протянул моей сестре, которая вся затрепетала. Она поглядела на него с мольбой, а он криво усмехнулся и прошептал: «Я в отчаянии!»

Стоит мне закрыть глаза, и я слышу тихий хруст коленных чашечек, как будто студент проходит по коридору мимо моей двери. Интересно, каково это – быть католиком, погружать руку в холодную воду, веруя в ее святость?

22 сентября

Вчера Люси не пришла к себе на тихий час. Часть его мы обычно проводим у нее в комнате. Для того-то нам и нужна «двушка». Первый год мне было так одиноко в моей келье. Я и не подозревала, как много значат для меня эти минуты наедине с Люси, пока она вдруг не исчезла. Сначала мы поболтаем немножко. Потом я сажусь в ее кресло и читаю, а она делает уроки за столом. Я могу заниматься и в кровати, и на полу, и в кресле, и даже стоя. Но Люси необходимо сидеть за столом. Она говорит, это ее организует. Не в моих правилах дружить с теми, кто не слишком сообразителен, но к Люси это не относится. Она совсем не дурочка, просто школьная программа ей не очень легко дается. У нее иной склад ума, чем у меня. Зато она с кем угодно поладит. В прошлом году, например, я помогала ей с немецким. И хотя я никогда немецкого не учила, я смогла сделать за нее переводы.

Ты должен довериться тому, с кем совершаешь обряды. Помню наши с папой ежевечерние прогулки вдвоем, чтение перед сном, а когда я была совсем маленькой, у нас был «ритуал тушения лампы» у моей кровати. Я засыпала только при свете, а потом папа приходил и выключал лампу. Проснувшись случайно среди ночи, я снова зажигала свет, но утром лампа всегда была выключена. Я не сомневалась, что папа не спит всю ночь, потому что сторожит мою лампу. Позже я узнала, что он не спит, потому что пишет стихи. Эта лампа стояла на бирюзовом подножии, а сверху ее прикрывал маленький колпачок – белый в бирюзовую крапинку. Загоралась лампочка, и бирюзовые крапинки ярко вспыхивали.

Когда папа умер, я продолжала придерживаться наших ритуалов, цепляясь за ниточку, которая связывала нас. Бродя по ботаническому саду, я вглядывалась в гущу деревьев и сквозь стеклянные стены оранжерей, гуляла над прудом в японском садике. И все ждала, что на одной из тропинок вот-вот появится папа, мой папа вернется ко мне.

С Люси мы встретились только на перекуре после ужина. На мой вопрос, играла ли она сегодня в хоккей во время тихого часа, Люси ответила:

– Нет, я была у Эрнессы. Она мне помогала с немецким. Как здорово она им владеет! Совершенно свободно. Мне не хотелось возвращаться к себе, я боялась, что меня застукает миссис Холтон.

Миссис Холтон в жизни не выйдет из своей комнаты во время тихого часа. Да она бы и бровью не повела, даже если бы мы тут все перевернули вверх дном. К тому же наша с Люси «двушка» напротив комнаты Эрнессы – только коридор перейти. Мне показалось, Люси рассердилась на меня. Конечно-конечно, она может распоряжаться своим временем как хочет. Но как она только могла просидеть так долго в Эрнессиной комнате? Там такой жуткий смрад. Запах грязных носков в комнате Чарли – ничто по сравнению с этой вонью. Я зажимаю нос, когда прохожу мимо двери Эрнессы.

23 сентября

Меня совершенно не впечатляет то, что мистер Дэвис – поэт. Уж лучше бы он был просто учителем литературы. Со следующего полугодия он открывает поэтический класс. Каждая ученица будет читать вслух свое творение, а все остальные – комментировать его. Какой кошмар! Сегодня он попросил меня задержаться ненадолго после урока. Клэр чуть не лопнула! Она совсем на нем поехала и всякий раз ищет предлог, чтобы остаться после занятий и поговорить с ним. И ведь не понимает, что выглядит полной дурой. По-моему, это яркая иллюстрация выражения «одуреть от любви». А меня он ни капли не интересует. Слащавый какой-то. Наверное, и стихи у него такие же приторные. Спросил, не хочу ли я записаться в его поэтический класс. Каждая претендентка должна что-то сочинить, и он уверен, что у меня должно хорошо получиться.

– Только вы из всего класса и понимаете эти рассказы, которые мы читаем, – сказал он. – Остальные либо зевают, либо сбиты с толку, либо и то и другое. К тому же вы обладаете восприимчивостью поэта, а это очень хорошо для начала.

Как он меня бесит! Что он понимает, мало ли какая у меня восприимчивость!

На самом деле ему просто хотелось поговорить о моем отце – выдающемся поэте. Он пытается побольше разузнать о нем, но не тут-то было. Почему я должна обсуждать отца с посторонними? Люси никогда не расспрашивала меня о папе – за это я ее и люблю.

Клэр поджидала меня за углом, чтобы подробно выспросить, о чем я говорила с мистером Дэвисом. Требовала в точности воспроизвести каждое слово. Господи, сказать ей, что ли, какой кретинкой она себя выставляет? Крутится возле него, как собачка, – носатая, губастая, и вдобавок волосы колечками спадают на синенькие глазки. Наверное, когда запыхается, она вываливает наружу розовый язык.

София на днях пришла ко мне вся в слезах – Клэр брякнула ей, что темные волоски, которые растут у Софии вокруг сосков, омерзительны и не понравятся ни одному мужчине. София уже готова была выдернуть их, но я упросила ее не делать этого. Ведь они появятся снова – еще чернее и жестче, и тогда уж от них не избавиться. Клэр знает, что София озабочена тем, как она выглядит. Думаю, это чисто итальянская черта – переживать о том, как получше преподнести себя мужчине. У нее пунктик, что в постели необходима ипа bella figura[4]4
  Безупречная фигура (ит.).


[Закрыть]. Правда, у нее еще не было ни одного мужчины.

– Ты видала когда-нибудь сиськи Клэр? Настоящие сосиски! – сказала я.

София расстегнула блузку и сняла лифчик:

– Что ты о них скажешь? Только честно?

Она приподняла ладонями свои маленькие груди, и я замерла восхищенно: нежно-розовые соски таяли на белой коже, а вокруг каждого росло по три-четыре длинных черных волоска. Такой красоты я никогда не видела!

– У тебя великолепная грудь! Действительно прекрасная – подумаешь, пара волосков!

София прыснула – она всегда смеялась над собой, – и слезы мгновенно высохли. Глупышка вечно сидит на каких-то экзотических диетах, выдумала, например, перед каждым приемом пищи съедать две черносливины и один сушеный инжир. И ведь понимает, что это ерунда, но ничего не может с собой поделать. А на следующей неделе будет преспокойно уплетать на завтрак овсянку и сладкие булочки. Ей никогда не похудеть, ума не приложу, зачем она так упорствует.

Во многом София мне нравится больше, чем другие мои подружки, но меня раздражает легкость, с которой она готова поверить любой глупости, сказанной кем-то с умным видом, все равно – о сексе или о смысле жизни. Вчера во время завтрака я услышала, как София разглагольствует на другом конце стола:

– Итак, нет смысла продолжать жить. Жизнь напрасна. Ничто в ней не имеет никакого значения. Зачем мы живем, если в итоге все равно умрем?

Что-то в этом есть, конечно.

София держала в руке сладкий пончик, собираясь откусить кусочек. Опять Дорины штучки! Начиталась Камю и Сартра и угостила Софию порцией чепухи об экзистенциализме и о смысле жизни. Вернее, о его отсутствии. Сама-то София книжек не читает, она только слушает Дору и еще больше расстраивается из-за развода своих родителей. Именно этот развод вгоняет ее в депрессию, а вовсе не какая-то абстрактная философия. Если у человека все хорошо – ему никакой Ницше нипочем. Все слушатели, в том числе и я, встретили заявление Софии взрывом хохота.

Я завопила через весь стол:

– Да ради одних только пончиков стоит жить!

Еще одна цитата из Ницше, пока Дорина книга у меня:

Если б я мог стать мудрее! Если б я мог стать мудрым вполне, как змея моя! [5]5
  Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. Перевод Ю. Антоновского.


[Закрыть]

Тошнит меня от этой Доры.

24 сентября

Я на десять минут задержалась на хоккейной тренировке. Пока я неслась по лестнице, в голове промелькнула мысль: а вдруг, на мое счастье, миссис Холтон в кои-то веки решит проверить, все ли мы на месте? Тогда меня посадят под домашний арест – и прощай пятничный ужин в Чайнатауне. Выходя из-за угла в коридор, я увидела, как кто-то проскользнул в открытую дверь напротив моей комнаты. Конечно, эта девушка в длинной голубой юбке и белой блузке с пояском могла быть кем угодно, но я-то знала, что это Люси. Когда я подошла, дверь в комнату Эрнессы уже закрылась. И дверь эта походила на громадный белый глаз.

Моя догадка подтвердилась – комната Люси была пуста. Ну о чем они могут говорить? Ведь у них же абсолютно ничего общего.

25 сентября

Вчера София отколола номер. Пошла к мисс Руд поговорить о чувстве безнадежности и о своих страхах. Вообще-то, я бы никогда не стала откровенничать с мисс Руд. Но Софии директриса нравится, и она частенько ходит к ней на беседы. Мисс Руд тоже привечает Софию – ведь она из «хорошей семьи». Ее даже почти устраивает, что отец Софии – итальянец. Иностранцы этого сорта вполне приемлемы. Италия – это Рим, это Ренессанс и прочее. Это вам не какая-то там еврейка из Восточной Европы. Западная цивилизация зародилась отнюдь не на границе Польши и России. Мисс Руд просто терпит нас и не скрывает этого.

Дора сказала, что Эрнесса тоже еврейка. Значит, нас вроде уже трое. Вряд ли ее семейство родом из местечка, название которого не выговоришь и которого больше нет на карте. Наверное, ее родичи из Праги, Варшавы или Будапешта. Доре нравится считать себя еврейкой, хотя ее мать из англосаксонской семьи бостонских банкиров и никогда даже близко не подходила к синагоге. Дорин отец – психиатр, вот он – еврей, и Доре кажется, что быть еврейкой более престижно в интеллектуальном смысле. Во всяком случае, я – чистокровная еврейка. Родители у меня родились евреями и всегда таковыми себя называли.

Пробыв у мисс Руд около часа, София вышла от нее с книгой под мышкой. Это был «Ренессанс» Вальтера Патера из личной библиотеки мисс Руд. Я знаю об этом, потому что заглянула под выцветший зеленый переплет. На последней странице было написано: «Хильда Руд». Мне бы мисс Руд никогда не дала почитать свою собственную книгу. Но ей невдомек, что София в жизни эту книгу не раскроет.

Зато теперь понятно, откуда мисс Руд взяла кличку для своего пса. Она бы его еще Платоном назвала. Практически каждый вечер, тренируясь на хоккейном поле, я вижу, как она в своем длинном рыжем плаще и коричневых оксфордских полуботинках выгуливает Патера вокруг спортивной площадки. Она могла бы позволить себе надеть любую другую обувь, но ходит в оксфордах, дабы подать нам хороший пример. Нужен нам ее пример! Все, что нам нужно, – это возможность ходить по школе в мокасинах. Патер вечно рвется с поводка, а мисс Руд его постоянно дергает. В стоячем осеннем воздухе эхо от надоедливого собачьего лая звучит приглушенно, как будто пасть у пса забита шерстью.

Я была в комнате Софии – дочитывала последние странички книги Патера, удобно устроившись в широком кресле у окна. Потом кое-что перечитала вслух – для Софии, чтобы ей было о чем поговорить с мисс Руд, если что. Например, эпизод, где автор цитирует Виктора Гюго: «Все люди приговорены к смерти с отсрочкой на неопределенное время». Я читала это деревянным голосом, пародируя британское произношение, и мы покатывались со смеху.

Итак, мисс Руд: сквозь седину кое-где, словно ржавые потеки, проступают рыжевато-бурые пряди – все, что осталось от утраченной молодости, водянистые бледно-голубые глаза за толстыми стеклами очков в розовой оправе, кожа вся в белых пятнах, будто мраморная. Это ее розовая рука, опутанная венами, точно проводами, листала эту книгу и делала заметки на полях. Что может такая, как мисс Руд, знать об искусстве, о красоте, о вдохновении? Смысл ее жизни в том, чтобы держать в повиновении сотни юных женщин. Можно ли представить себе мисс Руд, объятую творческим экстазом? Никчемная изношенная старуха. Пока я читала, передо мной маячил образ мисс Руд. Вот она, прямая как палка, стоит за кафедрой и дирижирует нами во время исполнения гимна. Вознеся руку, она запевает первые несколько нот, но ее надтреснутый голос немедленно заглушают наши голоса – высокие и чистые.

Мне надоело читать Софии вслух, и я притворилась, что на меня напал хохотун.