Текст книги "Дневник мотылька"

Автор книги: Рейчел Кляйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

9 января

Утром за завтраком Клэр предложила мне сходить с ней к мистеру Дэвису домой. Она собиралась позвонить ему и спросить, можно ли прийти сегодня.

У меня никогда не хватило бы духу на это. Я согласилась, хотя на следующей неделе у нас начинаются экзамены. Хватит мне уже заниматься. Клэр позвала меня только потому, что одну ее он бы в жизни не пригласил.

Как только мы сошли с поезда, мне захотелось удрать обратно в школу, но Клэр потащила меня от станции к дому мистера Дэвиса. Тот находился совсем рядом. Всего лишь скромный белый домик, обшитый деревом. Клэр позвонила, и, пока мы дожидались, чтобы нам открыли, обеих разобрал дурацкий нервный смех. Я привыкла общаться с мистером Дэвисом в школе, но не представляю себя у него дома. Наверное, все окажется слишком обыкновенным.

Его жена («Нет, не миссис Дэвис, зовите меня просто Шарлотта») отворила двери. Сначала она растерялась, увидев нас на пороге, а мы от смеха не могли и слова сказать, чтобы все объяснить.

– Мистер Дэвис, – только и выдавила Клэр.

– Ах да! Ученицы Ника. Он вас ждет.

Ник… Я знала, что его зовут Николас, но Ник – это имя с ним совершенно не вяжется. Наверное, дома он совсем другой человек.

Шарлотта оказалась совсем не такой, какой я ее себе воображала (а что я воображала? Женщину с печатью недюжинного ума на лице?). Маленькая толстушка, правда очень хорошенькая – собранные наверх и скрепленные зажимом светло-каштановые волосы, серые глаза, круглое румяное лицо. Улыбчивая и приветливая, она очень радушно нас принимала. Даже радушней, чем мистер Дэвис. Она усадила нас пить чай и угостила вкуснейшими пирожными – вафлями с карамельной начинкой. Я нервничала и потому съела слишком много. Когда я поняла глаза от чашки, которую чуть не опрокинула на колени, мистер Дэвис пристально смотрел прямо на меня. Он рассмеялся – то ли оттого, что я слопала много пирожных, то ли оттого, что в который раз расплескала чай. Я обернулась к Клэр, сидевшей рядом на диванчике – стареньком диванчике от Армии спасения[16]16
  Salvation Army – международная миссионерская и благотворительная организация, существующая с середины XIX в. и поддерживаемая протестантами-евангелистами. Штаб-квартира находится в Лондоне.


[Закрыть], застеленном покрывалом с индийским узором. Челка лезла Клэр в глаза, спускаясь почти к горбатому носу. Лицо у нее такое длинное и узкое, а губы толстые и бесформенные. Она просто уродина. Мистер Дэвис ни за что не влюбится в нее.

Все просто превосходно. Его жена работает в Отделе планирования семьи. Клэр сразу спросила ее, чем она занимается. У них две кошки – черепаховая и бело-серая. Они живут в этом доме небольшой коммуной: сестра Шарлотты с мужем и ребенком занимают второй этаж. Мы застали только ребенка. Они вместе делают домашнюю работу, по очереди готовят, убирают, ходят в магазин. Прямо посреди гостиной стоит старое парикмахерское кресло. Это так здорово! Дитя все время было рядом с нами, карабкаясь на стол и надкусывая все пирожные. Никто в нашей школе не понимает, как это прекрасно. Большинству подавай модный дом, новую машину, музыкальный центр, красивую мебель.

Собираются ли они все вместе субботними вечерами, чтобы выпить чаю и побеседовать о поэзии? Наверное, здесь постоянно говорят о поэзии.

О поэзии мы не говорили. Шарлотта расспрашивала нас о школе и о жизни в пансионе.

– Как вы себя чувствуете после случившегося? Ник мне рассказывал. Все это очень грустно.

– Что «грустно»? – спросила Клэр.

– Несчастный случай с вашей подругой.

– А, это… – спохватилась Клэр.

Шарлотте не понять, как быстро мы умудряемся позабыть все плохое, что происходит в школе.

– Это было очень болезненно для всех на нашем этаже, но мы стараемся оставить это в прошлом и продолжать жить.

Я позволила Клэр самой вести беседу. Мне нравилось наблюдать за Шарлоттой, как она сидит, поджав ноги и подперев рукой подбородок. Такая мягкая и спокойная.

Она спросила, сильно ли мы скучаем по родителям. Клэр обожает всем рассказывать, как она ненавидит своего сводного брата и как странно возвращаться домой в Северную Каролину после учебы здесь, на севере. У ее братика в ходу фразы вроде: «Возьму тачку – поеду черномазых давить».

И Шарлотта, и мистер Дэвис были в ужасе.

– Это пустой треп, – успокоила их Клэр, – никого они не давят. Просто безмозглые подростки.

– Но такое поведение не может не тревожить, – сказала Шарлота, – эти дети вырастут и станут расистами, как их родители, даже не задумываясь о своих поступках.

– Именно поэтому я ненавижу там бывать, – сказала Клэр, – мой отчим точно такой же.

Для нее это только поза. Клэр любит привлекать к себе всеобщее внимание.

Мы засиделись, и нам пора уже было возвращаться в школу. Жизнь этой маленькой коммуны с мебелью от Армии спасения, покрывалами в индийских узорах, двумя кошками и ребенком была такой безыскусной, такой настоящей. Такой же подлинной, как моя жизнь дома. Трудно, наверное, мистеру Дэвису каждое утро уезжать отсюда в Резиденцию?

Шарлотта принесла наши куртки из стенного шкафа. По пути она уронила фиолетовый шарф, который мама дала мне на каникулах. Мистер Дэвис поднял и повязал его мне. Сначала надел на голову, потом обернул вокруг шеи и сложил концы спереди крест-накрест. Он это делал шутя, но каждое движение было таким уверенным, словно все было продумано заранее. Я представила себе священника или ребе, исполняющего некий обряд. Он заботливо повязал мне шарф, но все еще держал концы его в руках. И вдруг потянул меня к себе. Я отстранилась. Он потянул сильнее. Кусачая шерсть впилась мне в шею, а он улыбался, как обычно в классе. Стоило ему отпустить, и я опрокинулась бы навзничь. У всех на виду он тянул меня к себе, и я чувствовала, что вот-вот упаду в его объятья. Сопротивляться было все трудней. Малыш тем временем вскарабкался на диван, сел и уставился на нас. Шарлотта и Клэр стояли у входной двери, все еще беседуя о Юге. Шарлотта рассказывала Клэр, как студенткой ездила в Миссисипи с группой активистов «Фридом райдерс»[17]17
  Freedom Riders (США) – организация активистов борьбы за права человека, выступавших против расовой сегрегации. Они осуществляли автобусные рейды в южные штаты в 1960-е гг.


[Закрыть], но я их почти не слышала. Лицо мистера Дэвиса было так близко, что я чувствовала на щеке влажное тепло его дыхания.

Провожая нас у дверей, Шарлотта сказала:

– Приходите еще – в любое время, когда захотите. Мне очень приятно было встретиться с вами.

Но за веселостью крылось что-то иное. Из-за ее спины раздался голос мистера Дэвиса. Он звучал точно так же, как в классе, когда заканчивался урок:

– Помните: что бы ни случилось в школе, здесь вы всегда найдете поддержку и понимание.

Мы с Клэр брели по холоду к станции. Уже стемнело. Я вся взмокла от пота. Ветер забирался под куртку, у меня зуб на зуб не попадал, и я ничего не могла с собой поделать. Клэр болтала без умолку о том, что жена у него приветлива, но толстовата, что в доме беспорядок, что по пути в ванную она заглянула в его кабинет и видела тот самый стол, за которым он творит, что она собирается снова к нему прийти и пойду ли я с ней.

Этот дом не похож на дом поэта.

10 января

Люси обиделась на меня за то, что я весь вечер где-то прогуляла, и я пообещала, что воскресенье мы проведем вместе. После ланча мы сели в поезд и отправились за город – покататься на коньках на Крамб-Крик. Всю неделю стояли такие морозы, что речушка промерзла до дна. Прошлой зимой мы почти каждый выходной ездили туда. Мы совершенно свободно преодолевали на коньках довольно приличные расстояния. Скользя по темному льду, я поднимала взгляд к прозрачно-голубому зимнему небу и старалась запечатлеть в памяти это мгновение. Ботинки от коньков жали мне, пальцы на ногах и на руках совершенно задубели, но солнце сверкало так жарко, что я даже вспотела под курткой. Я сегодня счастлива как никогда.

Мы подъехали к излучине реки – там она расширялась, и крутые холмы сбегали к самой воде. На другой стороне голые ветки плакучих ив подметали сугробы. Двое мальчишек съезжали с горки на кусках картона, напоминающих подносы из кафетерия. Мы тоже скатились с ними пару раз, хотя в коньках это было не так-то просто.

Люси с одним из мальчиков свалились у самого подножия холма. Он оказался сверху, и они довольно долго лежали так – нет, не целовались, а просто лежали вместе в снегу. А когда встали, лицо у Люси было пунцовым. По пути домой нам казалось, что этот день уже далеко позади.

Думаю, что у мамы были романы даже во время замужества. Она всегда подтрунивала надо мной, спрашивая, когда же я наконец обзаведусь парнем. Я говорила ей, что на танцевальных вечерах никто не интересуется мной. Парни любят танцевать с девочками вроде Люси – блондинками с прозрачными глазами.

– В ней есть что-то пассивное. Ее как будто и нет, – сказала мама о ней однажды. – А ты – настоящая красавица с темными волосами и чудесной кожей. Однажды мальчики вырастут и вдруг заметят, как ты прекрасна.

Эти ее разговоры меня смущали.

К тому же мне совершенно не хочется иметь бойфренда. В прошлом году на Майском танцевальном вечере Линда Кейтс свела меня и Кэрол со своим младшим братом и его другом. Мне достался друг. Я удивилась, что Линда пригласила именно меня. Просто терялась в догадках. Другое дело Кэрол – пышные темно-русые волосы, так естественно завивающиеся на концах, маленький, чуть вздернутый нос. Полагая, что парни будут под стать утонченной Линде, я две недели провела в восторженном ожидании. В одном модном магазинчике мы с Люси подобрали мне платье из зеленого шелка с крупными желтыми и розовыми цветами. До этого я никогда не носила длинных платьев. Мальчики приехали в пятницу вечером – мы встречали их на станции. У моего партнера оказалось лоснящееся красное лицо, сплошь усеянное прыщами. Меня тошнило от одного его вида. И нам абсолютно не о чем было говорить. Всю дорогу от станции до гостиницы, а это примерно миля, он нес свой чемодан на голове, как африканские женщины носят корзины с фруктами. Мы с Кэрол переглядывались и корчили рожи за их спинами. Когда они пошли в номер оставить вещи, мы чуть не лопнули со смеху. Мы хохотали, чтобы не расплакаться при мысли, что нам придется провести в их обществе целых два дня.

В девятом классе, только поступив в школу, я с нетерпением ждала танцевального вечера с мальчиками из школы Поттерсвиль. Тогда меня еще интересовали мальчики. Я надела синее клетчатое платье, которое мы с мамой купили в «Саксе». Помню, как тогда отказывалась от него, обидевшись на маму за то, что она отсылала меня из дому в пансион. Но зато теперь я надела его с удовольствием. Кучка девятиклассниц, среди которых была и я, нетерпеливо выглядывала, когда же прибудет автобус с мальчиками. Вскоре мальчики прошествовали в столовую и выстроились в ряд у противоположной стены, так что мы могли рассматривать друг друга, пока зачитывали наши имена. Мальчики и девочки должны были выходить на «нейтральную полосу», разделенные на пары по росту. Судя по всему, взрослые считали, что нам очень важно во время танцев смотреть друг другу в глаза. Есть неписаное правило, по которому все должны танцевать с назначенным партнером первые полчаса. После этого каждый свободен в своем выборе. Я услышала, как назвали мое имя и имя мальчика: «Мэтью такой-то». Когда я направилась к нему, по залу пронесся негромкий ропот, и все девчонки уставились на меня. Мэтью был старше – года на два, не меньше, и очень симпатичный. Я не понимала, почему на меня все косо смотрят, пока Чарли не удалось прошептать мне на ухо: «Берегись, это парень Джилл Экли!»

Даже я, проучившись в школе всего две недели, знала, кто такая Джилл Экли. А была она старшеклассницей с вытравленными блондинистыми волосами и пышной грудью – именно такой портрет рисовало мне воображение, когда я слышала словосочетание «сногсшибательная блондинка». Я огляделась, ища глазами Джилл, но ее нигде не было видно. Так вот почему у меня сегодня такой партнер. Я поверить не могла, что мне так повезло в первый же вечер танцев! Тем более что всем остальным моим одноклассницам достались сосунки.

И все смотрели на меня так, будто я совершаю нечто чудовищное, но мне было наплевать.

Мэтью весь вечер танцевал только со мной. Мы вместе пили пунш и угощались пирожными. И хотя у него имелась девушка, он увлек меня в один из укромных уголков на террасе, куда парочки под неодобрительными взорами соглядатаев уединялись для поцелуев, и там поцеловал меня.

Не знаю, то ли в восторге от того, каким чудесным был мой первый танцевальный вечер, то ли от сознания, что стоит его девушке вернуться, и он тут же забудет о моем существовании, но я поступила очень странно. Он поцеловал меня, но продолжал держать в своих объятьях, и тогда я укусила его за щеку, чуть пониже глаза. Щека выдержала – зубы не прокусили кожу, лишь оставили красноватые отметины. Ошарашенный, он отшатнулся от меня:

– Эй! Ты зачем это сделала?

Сконфуженная до крайности, я не могла и слова вымолвить. Мне хотелось только одного – убежать.

– Я не знаю, я правда не знаю!

Я не знаю, зачем я это сделала.

Однажды, когда я была маленькой, я подбежала к маме, сидевшей на диване, и впилась зубами ей в бедро. Укус был так силен, что даже выступила кровь, и долгие месяцы на этом месте темнел синяк. Когда я, смеясь, подняла голову, то была потрясена, увидев, как слезы текут у мамы по щекам. Я не собиралась обижать маму. Просто я была так сильно возбуждена, что не осознавала, что делаю. Тот же импульс я ощутила и в случае с Мэтью.

Больше у меня никогда не было хороших партнеров на танцах. Все вечеринки на протяжении последующих лет были сплошным разочарованием. Больше всего я ненавидела танцы в мужских школах, где все мальчики ждали, пока приедет автобус и мы войдем в зал, терзаемые их пристальными взглядами.

В прошлом году у Люси был действительно отличный парень по имени Хуан, с которым она познакомилась на танцах в школе Сент-Эндрю. Они были только друзьями – Люси ни на что большее не отважилась бы, но у нее всегда был партнер для совместных балов. Он окончил школу, и с тех пор мы с ней на танцы не ходим.

11 января

Однажды Люси пригласила меня к себе домой на выходные, и там я пережила настоящий шок.

Мы приехали поздно вечером, и отца Люси не было дома. Мама у нее тихая, очень похожа на свою дочь. Послушав, как они разговаривают по пути к дому, я пожалела, что она не моя мама. Она на редкость проста и чистосердечна. Люси может рассказать ей о чем угодно. Ее мама не критикует дочку, не поднимает на смех, как моя мама, от которой никогда не знаешь, чего ждать.

И вот появился отец Люси. Когда мы наутро спустились завтракать, ее отец уже сидел за столом в трусах и в майке. Лицо у него было толстое и красное, капельки пота усыпали лоб. На столе – между кувшином с молоком и коробками хлопьев – лежала винтовка!

Я никогда прежде не видела настоящего ружья.

Он глянул на меня и не произнес ни слова. Потом сграбастал Люси и долго тискал, требуя поцелуя. Как ей только не противно целовать эту потную красную рожу. После этого он повернулся к собаке – маленькому белому пуделю, сидевшему на соседнем стуле, и стал скармливать ему кусочки бекона. И все время сопел, было слышно каждый вдох и выдох. Я начала их считать. Он втягивал воздух, а затем после паузы выпускал его – отработанный и загрязненный. Сбросив выхлоп, начинал снова. Он использовал весь воздух в помещении, и для нас его уже не оставалось. Наконец он тяжело встал, кряхтя, взял со стола винтовку и вышел. Я была так смущена, что не решалась ни посмотреть на Люси, ни тем более заговорить с ней. Мне надо было сказать ей, что мне все равно, какой у нее отец, но я не могла, потому что она больше не была обычной, если, конечно, такой отец не считается обычным. Я ощутила невыносимую тоску по своему папе: будь он жив, я могла бы показать Люси, каким должен быть настоящий отец. И мне было искренне жаль ее.

После этого мы только мельком видели его. Во время прогулки по лесу недалеко от дома Люси рассказала мне, что у ее отца в городе есть любовница, что он проводит с ней большую часть времени. И маму это вполне устраивает. Проблема только в том, что он не дает матери развода. А когда она заикнулась об этом, он направил дуло винтовки ей в голову и пригрозил убить. Люси стояла в это время рядом с ней и не сводила глаз со ствола, прижатого к виску матери.

Люси добавила:

– Он просто блефовал. Ружье не было заряжено.

Но я знаю, что Люси была в ужасе. Она думала, что отец собирается застрелить их обеих.

Я очень ясно помню тот вечер в лесу. В школе все уже расцветало, но здесь деревья казались неживыми. Ни единого намека на весну. Мир внезапно стал серым и вычерпанным до дна. Я шла за Люси следом, разглядывала ее длинные светлые волосы, которые отец не позволил ей подстричь, и не переставала спрашивать себя: как я могла считать ее совершенно нормальной?

Да могло ли такое случиться с Люси? Я смотрела на нее и не видела никаких следов насилия. Она уверяла, что приехала в пансион только потому, что в ее крошечном городишке вечная скукота и ничего не происходит. Но это не причина. Воспоминания о его огромном пузе, колыхавшемся над трусами, вызывают у меня тошноту. Не представляю, как ему с таким животом удается заниматься сексом. И кто не побрезгует прикоснуться к нему? Я посмотрела на ручку, которой это написала, и мне стало противно держать ее в руке.

Дора называла Люси «папочкиной дочкой». Именно отец вынуждает ее быть такой, какой она не хочет быть на самом деле.

А я – «папочкина дочка»?

Больше нет. Кажется, Люси только что вошла в свою комнату.

После отбоя

Я держу кулаки, чтобы все оставалось как есть.

Мне надо было весь вечер заниматься, а не писать в дневнике. Я обещала Люси погонять ее по немецким словам.

Экзамены. Экзамены. Экзамены. Экзамены. Экзамены. Неделю напролет.

Кэрол, Бетси и Кики вернулись в воскресенье, чтобы тоже сдать экзамены. Жизнь опять вошла в прежнее русло.

16 января

В жизни больше не стану курить марихуану.

«Черный паук»:

Так спят лишь те, кто хранит в душе страх перед Господом, те, чья совесть чиста, и не Черный паук пробудит их ото сна, а ласковое солнце.

Что же хранит в своей душе Люси? Суждено ли мне узнать это?

17 января

Вообще-то, мы хотели кое-что отпраздновать.

В пятницу поздно вечером Люси, Кэрол, Кики и я прокрались незаметно в комнату Клэр и накурились гашиша, который она привезла из дому. Клэр он достался от какой-то кузины. Эрнесса, конечно, тоже была среди нас. Не помню, чья это была идея. До этого я сто раз уже курила траву, но мне никогда не удавалось по-настоящему расслабиться. Вечно одно и то же ощущение, что я пишу контрольную по теме, о которой не имею представления. Мало того, стоит мне начать отвечать на вопрос, как он тут же изменяется. Но я не предполагала, что на этот раз будет так плохо, что я смогу обкуриться вусмерть.

Клэр забила гашиш в трубку и сказала, подражая Чарли:

– С этой дурью вы мигом провалитесь в кроличью нору.

Она поднесла спичку к трубке, глубоко затянулась и передала дальше. Потом воткнула несколько ароматических палочек в подставку в форме слона и зажгла спичку. Сидевшая рядом с ней Эрнесса тут же задула пламя.

– Не надо этого! – сказала она.

– Чего – «этого»? – не поняла Клэр.

– Не надо поджигать палочки.

– Каких колес ты наглоталась? – спросила Клэр. – Ты похожа на Алису, когда она увеличилась. Или, наоборот, когда уменьшилась. Ладан маскирует запах травы. – И Клэр засмеялась над собственной шуткой, вытаскивая книжечку картонных спичек. – Помни, что сказала Мышь-Соня[18]18
  «Alice, when she’s ten feet tall», «Alice, when she was just small», «Remember what the dormouse said» – цитаты из песни «White Rabbit» калифорнийской группы Jefferson Airplane с их альбома «Surrealistic Pillow» (1967). В песне фигурируют персонажи Льюиса Кэрролла, таблетки, «волшебные грибы», гашиш и т. п.


[Закрыть].

Но Эрнесса удержала ее за руку:

– Говорю тебе, что не выдержу запаха этих палочек. Я задыхаюсь от этого дыма – он невыносимо сладкий.

Клэр пожала плечами:

– Ну что ж, тогда, девчонки, откройте окно, будем смолить туда и отморозим себе жопы.

Мы еще чуть-чуть покурили.

– Ничего не чувствую… – начала я и не смогла закончить фразу.

Последние слова улетели за тысячи тысяч миль, а я не могла сдвинуться ни на дюйм. Я встала и заметалась по комнате, пытаясь избавиться от этого ощущения, но места было мало, и я то и дело на кого-нибудь натыкалась.

– Перестань мелькать, – сказала Клэр, – ты меня раздражаешь. Ты как безумный Шляпник.

– Не могу, не могу! – твердила я. – Не могу, не могу, я растеряла все слова!

Сердце мое бешено колотилось. Я никак не могла успокоиться. Кэрол подошла и обхватила меня, но я оттолкнула ее и продолжала сновать, как челнок.

– У нее точно едет крыша, – сказала Кэрол, в ее голосе слышалась злость.

– И что мы будем с ней делать? Из-за нее нас сейчас попалят, – сказал кто-то.

Люси сидела на кровати рядом с Эрнессой, накинув на плечи одеяло. Но мне не было холодно, несмотря на распахнутое окно. Они о чем-то шептались – их головы сблизились так, что смешались пряди черных и белых волос. Казалось, они совершенно одни. Я не слышала ни слова, ни звука – все звуки пропали.

– Я не могу так больше! – сказала я, но голос мой звучал приглушенно, откуда-то извне, из-за закрытой двери.

Эрнесса подняла голову и посмотрела на меня. Тело ее расплывалось и отдалялось. Выцветшие зубы были такими огромными, что губы не могли их прикрыть, над зубами краснела десна. Черные брови срослись у переносицы. Лицо посерело. Она отбросила назад прядь волос, и я увидела ее восковые уши и черные волоски, сплошь покрывавшие кисти рук. И на щеках, и вокруг рта – везде росли черные волосы. Эрнесса безмятежно улыбнулась мне. Происходящие с ней перемены ее ничуть не беспокоили.

– Что здесь творится? – настойчиво спросила я.

Но видимо, я только прошептала это, потому что никто не услышал, не обратил на меня внимания. Все смеялись и ели печенье. Каждый раз, когда чья-то рука опускалась в пакет, раздавался оглушительный хруст целлофана.

Я услышала голос Эрнессы, хотя она сидела в противоположном конце комнаты, низко наклонив голову:

– Ты слышишь меня. Слушай же, мне нужно тебе рассказать, как я впервые оказалась здесь. Я плыла на корабле, вглядываясь в глубину серых волн, и говорила себе: «Прыгай, прыгай!» Но вода была так холодна. Я прибыла сюда по той же причине, что и ты, храня такую же тайну. Меня впустила пустота. Сумрак сопровождал меня. Я поселилась в той самой комнате с отдельной ванной и камином. Стояла осень. Десятое октября. Ослепительное солнце. Отель «Брэнгвин». В теплые дни мы пили чай на террасе. Вскоре стало слишком холодно. Им пришлось разжечь в моей комнате камин. Но я продолжала зябнуть… Я лежала в кровати, но ни одеяла, ни бутылки с горячей водой не могли согреть мне ноги – они были словно две ледышки. Мы с мамой приплыли сюда, чтобы океан наконец отдалил и отделил его от нас. Мама выздоровела. Здесь она встретила другого мужчину. Но для меня море было – ничто. Он настиг меня и забрал к себе. «Тебя здесь ничто не держит» – таковы были его слова.

Эрнесса стара, очень стара. Ее жизнь повторяет самое себя, как испорченная пластинка Люси, иголка снова и снова заедает на одном и том же месте. Лунная тень. Она ждет, что и моя жизнь станет вот так же застревать и повторяться.

Я выбежала из комнаты, помчалась по коридору к черной лестнице, вниз по ступенькам – опрометью за дверь, в снег! Кэрол, кажется, бросилась за мной, она стояла рядом и уговаривала меня накинуть спортивную куртку. Я была в одной пижаме и тапочках на босу ногу. Было ужасно холодно, и снег покрывал землю толстым слоем, но я не стала надевать куртку. Я хотела промерзнуть насквозь, всей кожей ощутить холод. От мороза у меня всегда ломит руки и ноги, но сейчас я нуждалась в нем. Я побежала по аллее. Когда Кэрол меня догнала, я черпала горстями снег и умывала им лицо, шею, грудь. Я словно пыталась оттереть въевшийся мне в кожу смрад гашиша.

Мы прошли до Ближней лужайки, покружили за общежитием и вернулись на аллею. Гашиш потихоньку выветривался, у меня по спине побежали мурашки, и я надела куртку, заботливо принесенную Кэрол. Она ни слова не сказала. Просто крепко держала меня под руку. Казалось, она перепугана до смерти.

Когда мы подошли к входной двери, я уже мечтала побежать к себе, залезть под одеяло и уснуть навсегда. Я знала, что несколько часов не смогу согреть свое до костей промерзшее тело. Но дверь оказалась заперта.

– Черт! – вскрикнула Кэрол. – Я же вставила деревяшку! Неужели сторож захлопнул дверь? В жизни такого не было!

– Прости, пожалуйста, прости меня, – лепетала я, – я не хотела, чтобы ты погибла тут со мной.

– Да что ты мелешь? Думаешь, я хочу попасться? Только не сейчас. Вот же дурость!

Не знаю, сколько еще нам пришлось торчать на улице, притоптывая, бродя кругами и ругаясь. Наконец появилась Клэр, обеспокоенная, все ли со мной в порядке, и открыла нам дверь.

Я заснула. Но, проснувшись на следующее утро, все еще не пришла в себя. Я не могла сосредоточиться. Меня бесило, что я все еще не пришла в норму, – ненавижу слетать с катушек. Я запланировала в эти выходные начать «Холодный дом», но теперь была неспособна мыслить ясно. Что-то было добавлено в этот гашиш. Сам по себе он не настолько крепок, чтобы вызвать такие галлюцинации.

Я знаю, что было добавлено в гашиш, – будущее. Гашиш окунули в грядущее. Туда, где все переменились и стали другими людьми. И я превратилась в человека, который мне совсем не по душе. Но это было не важно – та, новая я, забыла все обо мне теперешней. Меня больше не существовало. Это хуже, чем смерть. Это значит, что моя настоящая жизнь – иллюзия.

Может, я схожу с ума? Откуда я знаю, в чем разница между потерей связи с реальностью и способностью видеть нечто за гранью реальности? Все за гранью реальности. И никого рядом, кто мог бы мне объяснить разницу.

В прошлом году на моих глазах Анни Паттерсон слетела с катушек. После этого она переменилась. Это случилось на хоровом концерте. Она была очень высокая и потому стояла в верхнем ряду позади всех. Она все время переминалась с ноги на ногу, не в силах стоять смирно. Когда она пела, ее голова клонилась в сторону, ей стоило невероятных усилий держать голову прямо. Ее темные волосы – прежде такие густые – едва прикрывали уши. Одно ухо торчало. Все лицо ее было бесцветным, кроме носа, покрытого красными пятнами. Анни напоминала больное животное. После концерта она спускалась со станка неуверенными шажками, покачиваясь на ходу. Просто невероятно, как она похудела! Никогда не могла представить себе, что кости у человека могут быть такими тонкими. Прежняя Анни исчезла. Она ушла вместе с плотью, мышцами и жиром. И если энергия во вселенной не исчезает бесследно, то куда она девалась?

Анни провалилась в глубокую черную дыру и не смогла оттуда выбраться. Это был несчастный случай. Она просто заглянула в нее – посмотреть, как оно там, – и упала. Больше я никогда ее не видела. Однажды за завтраком ее подруга сказала: «Анни проживает свою жизнь, как будто это роман, который она когда-нибудь напишет».