Текст книги "Горькая кровь"

Автор книги: Рэйчел Кейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

– Стареет, – сказала Ханна, – но она была такой так долго, сколько себя помню. Ей исполняется сто два в этом году. Я выражу ей свое почтение.

Больше было нечего сказать, Клэр кивнула и ушла. Она закрыла калитку за собой и обернулась, чтобы посмотреть, как Ханна встала, прислонилась к столбу на крыльце и посмотрела на улицу, как часовой, который высматривает неприятности на горизонте.

Любой, кто пошел бы против Ханны Мосес, должно быть, желал умереть. Это было не только из-за оружия, которое она опытно собрала и зарядила – черт возьми, пистолеты в Техасе были практически нормой. Дело было в языке ее тела: спокойная, собранная, готовая.

И смертельно-опасная.

Если война действительно начнется, то на стороне против Ханны будет очень опасно.

Клэр направилась вниз по аллее, подальше от мира нормальных построек и электроприборов, и постоянного часового Ханны. Деревянные стены возвышались по обе стороны от нее и сужались от пространства, в котором поместился бы один автомобиль, до лабиринта для больных клаустрофобией, она не замечала этого; она так часто прогуливалась здесь, что средь бела дня вообще не испытывала никакого ужаса.

Но что-то было не так, когда она дошла до конца переулка.

Лачуга, древняя, перекошенная, которая находилась там с того самого дня, как Клэр сюда приехала просто... исчезла. Не было никаких признаков разрушения, даже ни одной деревяшки или ржавого гвоздя, оставленного на ее месте. Там была только лестница, ведущая вниз в лабораторию Мирнина, которая находилась в самой лачуге.

Теперь тут была бетонная плита. Почти сухая, но залитая только день назад. Клэр была уверена, что бетон, быстро-сохнущий в пустынную жару Техаса, был еще чуть-чуть прохладный и влажный на ощупь. Кто-то оставил отпечаток руки в углу плиты. Она приложила свою к отпечатку; та рука была большой, с более длинными пальцами, но тонкими.

Рука Мирнина, подумала она.

Он опечатал лабораторию.

Клэр ощутила волну головокружения и опустила голову, глубоко вздохнув и борясь с приступом головокружения. Он сказал, что собирается уйти, но она действительно не верила в это. Он не мог уйти, не так быстро.

Но запечатывание его лаборатории было более чем подтверждающим знаком о его намерениях.

Клэр вышла из переулка. Она прошла через калитку дома Дэй, вверх по лестнице и, задыхаясь, сказала Ханне:

– Мне нужно воспользоваться порталом.

– Или что?

– Да, ладно, Ханна. Я знаю про портал в вашем доме. В ванной комнате. Я использовала его раньше, для того чтобы добраться до Амелии. Мне нужно знать, могу ли я попасть в лабораторию, – лицо Ханны оставалось строгим и осмотрительным. – Пожалуйста.

Входная дверь отворилась со скрипом в стиле фильмов ужасов, в зазоре появилась высохшая крошечная фигурка бабушки Дэй. Она изучала Клэр карими выцветшими глазами, все еще сохранившими острый ум – который передался Ханне – она расслабленно протянула морщинистую руку. Клэр пожала ее. Кожа старушки была мягкой, как старые, хрупкие ткани, и горячей, но имелась жилистая сила, что почти вывела Клэр из равновесия.

– Ты стоишь здесь.– сказала бабушка Дэй. – Разве не вызов для тебя, чтобы оставаться на крыльце, как какой-то нищей. Ты тоже, Ханна. Сегодня никто не пришел к нам.

– Ты не знаешь этого, бабушка.

– Не говори, что я знаю, а что нет, девочка, – это было сказано фирменным повелительным тоном старой леди, пока она вела Клэр по коридору. Появилось жуткое дежа вю, будто она находилась в том же зале, что и в Стеклянном Доме, та же самая комната слева, та же гостиная, открывающаяся впереди. Только мебель была другой и продемонстрированные на стене семейные портреты, некоторые из них еще из середины 1800-х годов с серьезного вида афро-американскими людьми в свое лучшее воскресенье. По мере того, как они продвигались по коридору, портреты становились более современными. Цветные фотографии людей с сильно налаченными пышными прическами или с объемными, роскошными афро. Почти в самом конце Ханна Мосес смотрелась невероятно опрятной и величественной в ее военной форме, в рамке, с комплектом медалей под ней.

Было одно важное различие между Стеклянным Домом и Домом Дэй; внизу была ванна. Она, должно быть, была пристроена несколько веков назад, но Клэр все равно завидовала. Бабушка распахнула дверь и завела ее внутрь.

– Ты хочешь увидеть королеву? – спросила ее бабушка.

– Нет, мэм. Я хочу посмотреть, смогу ли найти Мирнина.

Бабушка фыркнула и покачала дрожащей головой.

– Не хорошо идти на это, девочка. Паучья нора не безопасна для тебя, чтобы быть запущенным после. Тебе следует пойти домой, запереть все двери и быть готовой к неприятностям.

– Всегда готова, – сказала Клэр, усмехнувшись.

– Не к такому, – сказала бабушка. – Никогда не видела того времени, когда вампиры не боялись бы чего-нибудь, но сейчас они не боятся ничего, а для нас это будет сложно. Ну, поступай как хочешь. Люди всегда так делают, – она резко закрыла дверь за Клэр, и она поспешно нащупала выключатель в старомодном наборе вещей на стене. Включился верхний свет. Судя по форме лампочек, они могли быть оригинальными Edisons.

Это была совершенно нормального вида ванная комната, и, хотя ей отчасти нужно было идти, Клэр не решалась воспользоваться ею. Только Мирнин когда-то был достаточно беспечным, чтобы построить портал в ванной комнате, подумала она. Люди в Доме Дэй должны были иметь гораздо больше мужества, чем она, потому что она никогда бы не решилась снять штаны в комнате, куда любой посвященный мог выйти прямо из стены и увидеть ее. Конечно, это был небольшой круг людей... Амелия, Оливер, Мирнин, сама Клэр, Майкл и еще несколько человек (даже Шейну удалось один или два раза).

Оу, и пара потенциальных серийных убийц, которые получили бы в свои руки тайну. Тьфу.

Клэр очистила свой разум, закрыла глаза и сосредоточилась. Она почувствовала ответное покалывание в портале, бездействующем и невидимом, и, когда она посмотрела, то увидела тонкую пленку темноты, формирующуюся на белой двери. Сначала она была туманной, а затем стала столь же темной, как бархатный занавес, висящий в воздушном пространстве, будто слегка колышущийся на ветру.

В своем уме она создала образ лаборатории Мирнина: гранитные рабочие столы, декоративные светильники на стенах, книги и оборудование в хаотическом беспорядке. Еще там в углу была банка с пауком Бобом, более крупным, чем когда-либо, с толстой паутиной внутри, рядом старое, потрепанное кресло, где сидел и читал Мирнин, когда был в настроении.

Призрачное изображение замерцало в темноте, а затем вспыхнуло. Нет, это все еще там, подумала Клэр, но сам свет был выключен. Чтобы держать ее подальше?

Плевать. Клэр сунула руку в рюкзак и вытащила маленький, но тяжелый фонарик. Она включила его и шагнула через портал в темноту.

Это была не просто темная лаборатория. Все просто напросто было черным. Она далеко под землей, а вход по-любому запечатан, ощущения были, будто ты погребен в могиле. Клэр почувствовала, что портал с треском закрылся позади нее, и на мгновение ее так и подмывало обернуться и представить дом, но это не поможет. Она до сих пор не знает.

Тут был основной выключатель, и, тщательно смотря под ноги (Мирнин не потрудился убрать наклоненные стопки книг или рассеянные на пути опасности), она нашла путь к дальней стене рядом с затхлой старой мумией, которая, как предполагалось, была настоящей, так как автором являлся Мирнин. Она никогда не открывала ее. Зная Мирнина, внутри может быть что-то от тела до грязного белья, которое он там забыл.

Она щелкнула главным выключателем, и вспыхнули огни. Машины в лаборатории заработали с гудящим хором, треском, хрустом и музыкальными звуками. Ноутбук, который она купила для Мирнина, загрузился в углу и ободряюще засветился. По крайней мере одна мензурка начала кипеть, хотя она не могла видеть, почему.

Но не было абсолютно никаких следов Мирнина.

Она остановилась у стола, где лежало устройство, над которым она работала; оно все еще было тут, прикрытое листом. Мирнин не взял его с собой и не внес больше никаких подозрительных коррективов. На мгновение Клэр подумывала положить его в рюкзак – она не могла оставить его здесь собирать пыль, не тогда, когда была близка к тому, чтобы заставить его работать – но вес был довольно велик, а ей нужно было получше осмотреться.

Она вернется, решила она, и положила лист на место.

Клэр протиснулась мимо груды коробок и ящиков в углу и открыла заднюю дверь – или попыталась. Заперто. Она пошарила по ящикам, пока не нашла набор ключей, в которых содержалось все: от древних, полностью ржавых до новых блестящих. Она перебирала, глядя на замок, перепробовала несколько вариантов, пока не нашла подходящий, и обернулась. Дверь в спальню Мирнина бесшумно открылась. Она оставалась там прежде (без него, конечно), когда была заперта в лаборатории из-за наказания, так что она хорошо была знакома с обстановкой. Ничто, казалось, не изменилось. Кровать была расстелена, подушки разбросаны по полу, ящики висели открытыми, но, как всегда, она не могла точно сказать, было ли это нормальным или оставлено из-за безумных сборов.

Не было никакой записки. Ничего, что сказало бы ей, ушел Мирнин на время или навсегда. Она не могла поверить, что он просто... ушел. Просто так.

– Фрэнк? – Клэр вышла из спальни в главную лабораторию. – Фрэнк, ты слышишь меня? – Франкенштейн, как называл его Шейн. Фрэнк Коллинз когда-то был отцом Шейна – может, не очень хорошим, но все же. Потом его против воли обратили в вампира. Потом он умер, а Мирнин решил вытащить его мозг, чтобы использовать для питания главного городского компьютера.

Может быть, Франкенштейн не такое уж и плохое имя для него, в конце концов.

Последовал жужжащий звук, который, казалось, был повсюду вокруг, и все это, наконец, объединилось в искаженный, пьяный голос:

– Да, Клэр, – сказал он.

– Ты в порядке?

– Нет, – сказал он после долгой паузы. – Я голоден.

Клэр сглотнула и сжала кулаки. Фрэнк – Фрэнк Коллинз, или то, что от него осталось – был расположен в компьютере внизу, Мирнин не хотел, чтобы она рисковала, заходя туда.

– Я думала, твои питательные вещества доставляются автоматически.

– Резервуар пуст, – сказал он. Он казался очень усталым. – Нужна кровь. Дай крови, Клэр.

– Я... я не могу этого сделать! – что она должна сделать, заказать бочку в банке крови? Каким-то волшебным образом тащить ее самой всю дорогу? Она понятия не имела, как Мирнин делал эти вещи, он никогда не посвящал ее в то, как поддерживать активность. Но она действительно подозревала, что единственным, кто смог бы с этим управиться, был вампир. – Мирнин ушел?

– Голоден, – снова сказал Фрэнк слабо, а потом просто... замолчал. Шум его голоса прекратился. Она подумала, что это что-то вроде автономного режима, как ноутбук, выключающийся из-за разряженной батареи.

Если бы она хотела, чтобы он выжил, то ей действительно нужно было понять это. Очевидно, Мирнина здесь не было, чтобы сделать это.

Клэр подошла к стеклянному шкафу в углу. Трудно было смотреть через всю паутину, но когда она взяла первую банку, паук Боб с нетерпением пополз вверх, чтобы добраться до верха его многоуровневой конструкции. Он был большим пушистым пауком и невозможно милым, хотя какая-то ее часть все еще кричала как маленькая девочка, когда она касалась его.

Он подпрыгивал вверх и вниз на своей паутине, все восемь глаз смотрели прямо на нее.

– Ты тоже голоден, – сказала она. – Верно? Мирнин не покормил и тебя тоже?

Это действительно было странно. Мирнин мог пренебрегать Фрэнком, потому что их союз уж точно нельзя было назвать заключенным на небесах (и Фрэнк мог притворяться; у него было жестокое и странное чувство юмора), но предоставить Боба самому себе, голодного – не было похоже на ее босса. Он смехотворно любил его. Она еще помнила жуткую панику Мирнина, когда Боб впервые линял. Это было похоже на то, как нормальные люди волнуются при рождении ребенка.

Не было похоже на него, чтобы он оставил Боба, уехав сам.

Что-то тут было неправильно. Совсем неправильно.

Клэр достала телефон и набрала Мирнину, нажав кнопку быстрого набора. Телефонный звонок прошел, и вдруг она услышала эхо в лаборатории, мелодию, состоящую из страшной органной музыки. Она дала ему телефон и сама установила эту мелодию.

Телефон лежал в тени рядом со стопкой книг. На экране была трещина, но он по-прежнему работал. Клэр подняла его и почувствовала что-то липкое на пальцах.

Кровь.

Что случилось?

– Ты не должна была приходить, – сказала Пенифитер позади нее. Его голос, как и все остальное, был бесцветным, и из-за его странного ритмичного акцента, он, так или иначе, казался еще менее человечным. – Но не волнуйся. Ты не уйдешь.

Клэр отшатнулась, от неожиданности зацепившись пяткой за груду разбросанного хлама, из-за чего потеряла равновесие, а пыльные, тяжелые тома обрушились на нее. Она взвизгнула и пригнулась, а потом поняла, что из-за остановки Пенифитера у нее была возможность обследовать весь этот хаос, и она выскочила, заскользив по верхней части ближайшего лабораторного стола, книги и стаканы разлетались, она бегом спрыгнула на пол. Она услышала мягкий шум позади себя и представила в голове, как Пенифитер легко перепрыгивал тот же стол и гнался за ней.

Она чувствовала себя человеком, стойким, неуклюжим, и ей крайне не доставало его жуткого изящества. Клэр привыкла управляться с вампирами, чтобы не быть очень испуганной – она достаточно проходила через это здесь, в лаборатории – но Пенифитер отличался от других. Оливер, Амелия, Мирнин... В них было что-то человеческое, какие-то намеки на милосердие, хоть и скрытые. Они могли достучаться до них.

Пенифитер был чисто вампиром на топливе серийного убийцы, а человек, любой человек, ничего для него не значил.

Клэр выхватила из рюкзака кол с серебряным покрытием, но он откатился в сторону, и на бегу роясь в своей сумке, она не могла найти дополнительных предметов. Было неизбежно, что именно в тот момент, когда ее пальцы коснулись холодного металла, ее ноги наткнулись на книгу, которая, как на каком-то масле, заскользила в сторону, и она упала на пол, потеряв равновесие.

Но она это сделала.

Она схватила кол в то время, когда Пенифитер приземлился на грудь, ловко и поразительно тяжело. Он легко удержал ее руки внизу. Все, что она могла делать, это бесполезно колотить по кафельной плитке. Она никак не могла образовать рычаг, чтобы нанести ему удар или даже поцарапать его. Она сместила его, пытаясь сбросить, но он легко вернулся на место.

Осознание того, что она не выйдет отсюда, накатило на нее волной холодной ярости. Никаких мозговых штурмов в последние минуты. Нет умных мало-научных приложений, чтобы решить это. В конце концов, она просто станет еще одной в статистике Морганвилля. Еще одной для вампов.

– Эй, – колючий, электронный голос рявкнул через плечо Пенифитера, и оттенки серого двухмерного мерцающего изображения образовались там. Фрэнк Коллинз, отсутствующий/жестокий отец Шейна, выглядящий страшным и покрытый шрамами, держал монтировку, которой замахнулся на голову Пенифитера.

Пенифитер отреагировал на происходящее уголком глаза, дернувшись в сторону и отпустив Клэр, чтобы остановить замах тупым предметом... но его руки прошли сквозь несуществующую руку Фрэнка, и Пенифитер подался вперед, выведенный из равновесия. Клэр воспользовалась шансом откатиться, а Фрэнк мелькал между ней и Пенифитером, мешая.

– Уйди с моего пути, призрак! – зарычал Пенифитер, выпустив клыки.

– Я не призрак, – возразил Фрэнк и тоже выпустил свои клыки, зарычав. – Я твой худший чертов кошмар, Скелет. Я убийца вампиров, клыкастый и злой.

Это звучало так похоже на Шейна, что Клэр по-настоящему поразилась. Как и Пенифитер, внезапно по-близости выстрелило пламя от одной из Бунзеновских горелок. Клэр только бросила на него взгляд прежде, чем схватить укатившийся кол и ее рюкзак, и сделала выпад в темный дверной проем. Сконцентрируйся! – просила она себя, дрожа всем телом из-за адреналина. Самое большое – у нее была секунда до того, как Пенифитер поймает ее, независимо от всех предпринятых отвлекающих маневров Фрэнка; фактически, у него не было физической силы, чтобы действовать самостоятельно, даже если он был склонен к этому. Ей нужно выбираться отсюда, быстро.

Она не могла мысленно построить ванную дома Дэй под таким давлением или какое-нибудь другое место, в котором Мирнин создал один из своих порталов. Единственным, куда, по ее мнению, она могла прыгнуть точно и мгновенно, был дом – гостиная Стеклянного Дома с ее удобным диваном и креслами, и едва контролируемым хаосом...

Он образовался прямо перед ней, когда она погрузилась вперед, так или иначе веря в то, что сможет сделать это.

Пенифитер рванул вперед и схватил ее за ногу в то же время, когда она оттолкнулась от пластмассовой рамы дверного проема, и она застряла левой ногой, находящейся в его власти, будто скованной железом, она знала, что он вытянет ее обратно.

Или хуже. Если она застрянет в портале, когда он закроется, ее разрежет пополам.

– Помогите! – вскрикнула Клэр.

Майкл, Ева и Шейн были в гостиной. Майкл и Шейн уронили игровые пульты, которые держали, и обернулись на диване, тупо уставившись на нее, в то время как Ева – уже столкнувшаяся с ней – в шоке прижала ладонь ко рту.

– Помогите мне! Вытащите меня отсюда!

Все трое мгновенно вышли из ступора в одно и то же время. Майкл перепрыгнул через спинку дивана и первым схватил ее за руку в то время, что Пенифитер потянул назад, и хотя Майкл держался, они оба заскользили к порталу.

Клэр не могла вздохнуть.

– Он держит меня; он держит меня; я не могу... я... – она вскрикнула, когда Пенифитер сильно дернул ее за ногу, и почувствовала напряжение в мышцах. Он все еще играет с ней. Она видела, как сердитый вампир отрывает конечности человека, и сейчас это было пугающе возможным.

Шейн взялся за Клэр, обернул свои руки вокруг нее с такой силой, что она почувствовала, будто ее сейчас раздавят.

– Иди, Майк. Я буду держать ее здесь! Оторви ублюдка от нее!

– Это лаборатория! – выпалила Клэр. – Он в лаборатории!

Клэр не была уверена, что Майклу это удастся – комната была небольшой – но она отодвинулась в сторону, в надежде создать достаточного пространства. По крайней мере Майкл знал, что делать. На мгновение он остановился, фиксируя изображение лаборатории в уме, потом кивнул ей и в спешке перепрыгнул.

Клэр почувствовала нарушение тонкой мембраны, все еще держащей ее ногу по колено как волна, а хватка Пенифитера усилилась. Он начал постоянно дергать ее назад, и силы Шейна было недостаточно, чтобы удержать их от сползания вперед. Казалось, что у Пенифитера появилось больше решимости забрать ее с собой, не меньше.

Клэр вскрикнула и уткнулась лицом в грудь Шейна, почувствовав увеличившуюся нагрузку на ногу, переходящую от болезненной до невыносимой агонии, и в одну секунду она знала, что будет чувствовать, если ее мышцы порвутся...

Но спустя секунду дробящая хватка на лодыжке отпустила. Шейн взял себя в руки и тянул изо всех сил, чтобы поддержать равновесие, а когда давление отпустило, они оба рухнули на деревянный пол, она оказалась сверху. Она задыхалась и была напугана, но все еще хорошо было быть рядом с теплом его тела, и она увидела огонь удовольствия в его глазах, но лишь на мгновение. Он убрал волосы с ее лица и сказал:

– Все хорошо?

Она кивнула.

– Тогда давай вернемся к этому позже, – сказал он. – Сейчас нужно вернуть Майкла. Оставайся здесь, – он перевернул ее с себя, вскочил на ноги, схватил черный холщовый мешок, который Ева бросила ему из дверного проема кухни, и нырнул в темноту.

Ева поспешила к ней, Клэр попыталась согнуть ногу и поморщилась от вспышки боли, которая прошла через нее.

– Не двигайся, – приказала Ева и упала рядом с ней, чтобы запустить свои руки под колено Клэр. – Черт, не могу поверить, что Мирнин сделал это с тобой. Я сама заполучу его задницу, если от него что-то останется, после того, как парни научат его манерам.

– Мирнин? – спросила Клэр, а потом поняла, что сделала. – Это не Мирнин!

С ужасным чувством обреченности она осознала, что не сказала им, что это был Пенифитер.

И ни один из парней не был готов к этому.

Глава 11

Мирнин

Здесь было так темно. Темно темно темно темно темно темно. темнотемнотемнотемнотемнотемнотемнотемнонемогудышатьтемно...

Я обрел контроль над своей болтовней, с таким усилием болтал в своих мыслях, что это заставляло меня дрожать. Если бы я все еще был человеком, все еще дышал – как иногда в снах – думаю, я был бы пропитан потом от страха и задыхался бы. Иногда я мечтал о липкой, стекающей влаге на коже и жжении в глазах, но в мечтах не было тьмы; они были яркими, такими яркими, и я бежал за своей жизнью, убегая от монстра позади...

Так много лет подряд одна чернота, никакого красного, никакого безопасного убежища, никаких друзей, все потеряно, до Амелии, до этого места, до дома, но дом пропал, погиб и пропал... Я подавил вкус в задней части моего рта, мучительный всплеск голода, и привалился к мокрым, скользким стенам. Не вспоминай, говорил я себе. Не думай.

Но я не мог перестать думать. Никогда. Моя мать била меня за фантазии, когда я смотрел на звезды, рисовал их наброски и забывал про овец, в то время как их съедали волки, а у моих сестер были жестокие и мелкие раны, которых никто не видел, а мой отец запирался, как животное, он кричал, все мысли никогда не прекращались, никогда, никогда, никогда, воя как буря в моей голове, пока жар не прорвался сквозь кожу, пожирая меня.

Стоп. В своей голове я кричал, пока не ощутил силу, стучащую по костям, и благословил этот момент, я получил промежуток тишины от всего неотложного груза памяти и террора, который никогда, никогда не уходил на долгое время.

Было достаточно времени, чтобы подумать, где я был, и вспомнить мою теперешнюю ситуацию... а не мое прошлое.

Тюрьма была мне знакома, знакома не по Морганвиллю, а с древних, в большей степени неприятных, минувших времен... Мой враг все еще был великим поклонником классики, потому что бросил меня в потайную темницу – круглое, узкое каменное отверстие, которое было достаточно глубоким и гладким, чтобы помешать попытке вампира выпрыгнуть или вскарабкаться. В менее цивилизованные времена можно было бы быть брошенным и забытым насовсем. Люди держались всего несколько дней, как правило, прежде, чем заключение, темнота, голод или жажда – или просто ужас – поглотили бы их. Вампиры... что ж. Мы были выносливы.

Признаться, это печально для вампира, но я всегда ненавидел горькую, удушливую темноту. Для нас полезно скрываться и преследовать, но только тогда, когда есть намек на проблеск света – мерцание, что-то определяющее тени и придающее им форму. Горячая кровь тела светится, и это, так же, доставляет комфорт и удобство.

Но здесь не было никакого проблеска, не было добычи, ничего, освобождающего от чернильной, всеобъемлющей тьмы. Это напоминало мне ужасные, ужасные вещи, будто могилы, которые я рыл, и не раз, вкус грязи и крика в моем рту, яркий и кислый, тот вкус никогда не уходил, оставляя во мне тошноту, тошноту и неспособность бороться с удушьем, ужасное чувство захоронения, только кровь может смыть это, кровь и жгучий свет...

ТемнотемнотемнотемнотемнотемнотемнотемнотемнотемнотемноГосподипочему...

Придя в себя, я согнулся от рвотных позывов, руки расположил на стене. Я стоял на коленях, что было еще менее приятно, чем стояние на ногах. Я осел обратно и обнаружил холодную, влажную каменную стену всего в нескольких дюймах позади меня. Я мог сидеть, если не возражал против грязной воды по пояс и коленей у подбородка. Ну, по крайней мере, хоть какое-то разнообразие.

Я был здесь из-за собственной ошибки. Клэр всегда упрекала мою целеустремленность, и она была права, права, всегда права, даже Фрэнк говорил мне уйти, но бедный, угрюмый Фрэнк, голодающий из-за недостатка питания, ведь никто не пополнял резервуары и не заботился о нем должным образом, а Боб, что делать с Бобом, я не мог оставить его позади, чтобы он самостоятельно, без посторонней помощи ловил мух и сверчков или случайных сочных жуков, он был очень большой ответственностью, моей и Клэр, Клэр, Клэр теперь была уязвима, без Амелии, без жалости, без доброты, без милосердия, нет, нет, нет, я не мог уйти, не должен...

Холодный скелетообразный Пенифитер с его кислотой в глазах и улыбкой убийцы...

Фрэнк предупреждал меня предупреждал меня предупреждал меня...

Пенифитер подвергал еретиков сожжению, охотился на меня, вытащил меня из последнего безопасного убежища на горячий солнечный свет, где смеялся Оливер, а затем потайная темница, темнота темнотатемнотатемнотатемнотатемнотатемнота...

В конце концов, я снова открыл глаза, мои крики все еще отражались от каменных стен. Каким шумным хором я был. Все еще была полная, кромешная темнота – скала, на которую я облокотился, вода, моя рука перед лицом, все холодное и черное, нет даже искры света, жизни, цвета.

Это потому, что я был слеп. Я вспомнил это с внезапным ударом вины; странно, что можно было бы забыть что-то столь значительное. Но в свое оправдание, никто не хочет запоминать такое (ужасно бледная улыбка Пенифитера, вспышка ножа, боль, падение).

Ты исцелился от худшего, сказал я себе строго. Я притворился, что был кем-то ясным, кем-то практичным. Ада, возможно, в ее лучшие дни. Или Клэр. Да, Клэр была бы практичной во время, подобное этому.

Слепой, слепой, три слепые мышки, смотрите, как они бегут, кто держит нож, где кошка, Дорогой Бог на небесах, кошка, а я лишь мышь, слепая, беспомощная мышь в ловушке с сыром, если бы кто-то только уронил сыр или другую мышь...

Потайная темница, я не мышь, я вампир, я слепой вампир, который, конечно же, в конце концов, исцелится и будет видеть снова. Стоп, сказал я себе. Я сделал глубокий вздох и почуял древнюю смерть, измельченные сорняки, гниение металла, камня. Я понятия не имел, где была расположена потайная темница. Я просто был в ее нижней части, стоя в холодной, грязной воде, и думал, что на этот раз мои любимые тапочки полностью и действительно испорчены. Такая жалость.

Все фантазии о мире не помогут тебе, дурак. Я мог слышать Пенифитера, его разговор; я мог чувствовать его холодную хватку на своих плечах. Этот город принадлежал сильным.

А затем пал.

Что ж. Я сильный. Я выжил. Я всегда выживал. Но сейчас нет никого, чтобы спасти меня, никто не знает, что я один один один. Темнотаааааааааааааа.

Потребовалось некоторое время, чтобы побороть панику; казалось, что каждый раз она длилась дольше; с чисто научной точки зрения я полагал, что должен был делать заметки. Монография на тему ужаса в темноте с дополнительной слепотой. Я мог бы написать целый том, если бы был еще когда-либо в состоянии писать.

Твои глаза восстановятся, рациональная часть меня – в лучшем случае крошечная часть, ни в коем случае не лучшая часть меня – шептала. Нежные ткани исцелялись дольше. Я знал это, но животное, инстинктивная часть меня все еще в панике вопила, убеждая, что я останусь в этом наполненным "ничем" навсегда, вдвойне ослепшим, не в состоянии даже избавиться от глухих стен, окружающих меня.

Злая волна паники снова перевернула меня, и когда наконец-то это прошло, мой мысленный крик успокоился, я присел в воде и прислонился к холодным стенам, раскачиваясь. Мое горло было странным. Ах. Я снова кричал. Я проглотил струйку собственной, драгоценной, дефицитной крови и задался вопросом, когда Клэр будет меня искать. Она будет; она должна. Я отчаянно верил, что она будет. Конечно же она не была на меня сердита настолько, чтобы отвергнуть меня и оставить здесь, в этом ужасном месте.

Пожалуйста. Пожалуйста, приди. Я не могу пережить это я не могу в одиночку нет нет нет не один не слепой не...

Я не привык к ощущению ужаса, который объединял все мои страхи земной жизни в ядовитый эликсир; близость стен, темнота, грязная вода, осознание, что я никогда не смогу покинуть это место, что я буду голодать здесь, среди лохмотьев и костей, пока жажда не отнимет у меня все клочки ума, я буду усердно бороться, чтобы сохранить его, вгрызаясь в свою плоть, пока не буду осушен.

Я все таки стал как мой отец.

Мой отец сошел с ума, когда я был маленьким мальчиком, и они заперли его... не так, как это, а в неосвещенной хижине, и приковали, без надежды на память или дневной свет. Когда у меня были кошмары – ежедневно – это было моим адом, я просыпался, одетый в грязные лохмотья моего отца, прикованный и одинокий, брошенный наедине с криками в моей голове.

В темноте.

И вот он, ночной кошмар стал явью, в темноте, в одиночестве, брошенный.

Ерунда. Пенифитер всегда работал на Оливера. Я пытался сосредоточиться на логике, на чем-нибудь, что помешало бы снова заскользить по грязи, снова опускаясь в яму отчаяния. Следовательно, Оливер желал избавиться от меня. Почему он желал этого? Потому что Амелия доверяла мне?

Это казалось неправильным. Оливер не был беспорядочно жестоким; он наслаждался властью, но в основном из-за того, что власть могла сделать. У него была возможность переделать Морганвилль по образу и подобию своему, но он воздерживался, снова и снова; я бы подумал, что из-за подлинного уважения, даже странной и неохотной любви, растущей между ним и Амелией. Тем не менее, он изменился, и через него изменилась и Амелия. К худшему.

Амелия, моя милая леди, такая маленькая, застенчивая и тихая в начале, когда твой хозяин встретил моего, когда как молодые вампиры мы познавали радость охоты, из-за которой нами овладевал ужас. Я спас тебя от твоего мерзкого отца, потерял тебя и нашел снова. Ты вообще помнишь меня, как того молодого и осторожного вампира, полного страха и расплывчатых понятий?

Амелия была сама не своя. Оливер не должен был сделать это со мной, он был не в состоянии без ее согласия. Чего-то не хватало, чего-то, что я еще не совсем понимал.

Это было загадкой, а я любил головоломки; я цеплялся за них, здесь, в темноте, это щит против разваливающихся частей, разрушавшихся в моей голове с грохотом и осколками...

Другая паника захлестнула меня, горячая, как кипящий свинец, и холодная, как снег, достигающая высот моей юности, и то немногое в моем уме, что растворялось в кислом безумии, мысли, спешащие так быстро, как современные поезда, грохочущие по камню, дико метались на пути, превращаясь из жжения в хаос закрытыйвтемнотетактемнотакблизкогладкиестенынетнетнет...

На этот раз вернуться было труднее. Я болел. Я дрожал. Я думаю, я мог бы плакать, но холодная вода капала на меня, так что я не был уверен. Нет стыда в слезах. Стыдно не было вообще, так как нет никого, кто увидел бы меня, никого никогда, никогда, никогда снова.