Текст книги "Искатель, 2005 №4"

Автор книги: Рашид Валитов

Соавторы: Ирина Камушкина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

– Когда она появилась в моей жизни, я был красив и богат. А сейчас я не так молод и совсем не богат…

– Если отношения серьезные, то люди совершают помолвку. Это означает и для людей, и для окружающих, что у них самые серьезные намерения. А если таких серьезных намерений нет – не за чем и встречаться, тем более в течение многих лет.

– Она оттолкнула меня – на этот раз навсегда. Что самое страшное, я всё понимаю. Понимаю, что она права.

– Вы не хотели создать семью. А у нее были серьезные намерения. Вы не были и не станете ее опорой…

– Я – банкрот. Я пуст. Я хочу валяться пьяным в луже на обочине дороги и смотреть на звезды…

– А еще можно пройти в рубище по площади… – пошутил Степанов.

– И громко читать при этом стихи, – продолжил его мысль Валид-Хан.

– А еще можно уйти в народ…

– Или в монастырь…

– Или завести огород на дальней сопке…

– Или пойти в Тибет босиком…

Валид-Хан отогнал воспоминания и снова стал наставлять денщика:

– И даже позже, когда ты совершенно отупеешь от нищеты и тяжелого неблагодарного труда, даже тогда тебе будет сниться твоя первая любовь, а, проснувшись, ты будешь искать что-то, как заядлый курильщик ищет ночью куда-то запропастившуюся последнюю папиросу, не ведая, что ищешь ушедшую любовь. Не ищи, голубчик, не найдешь.

Штабс-капитан приподнялся и отрывисто и резко, хотя и негромко, скомандовал денщику:

– Смирно!

Сенька вытянул руки по швам, а Валид-Хан достал перо, бумагу и быстро написал записку. Тем же строгим голосом обратился к денщику:

– Слушай, бестолочь, внимательно. Способен пострадать за царя и отечество?

– Так точно, вашбродь!

– В таком случае сейчас же незамедлительно снесешь записку. После этого в срок до завтрашней водки доложишь мне всю информацию о Лигунове и бандите. Понял, стоерос? Всю! Кто, когда, зачем, почему и так далее. Проанализирую информацию я сам. Шагом арш!

Сенька поплелся к Степанову, проклиная дождь и хозяев жизни. У крыльца квартиры Степанова под навесом он зажег спичку и, не в силах сдержать любопытство, записку прочитал. Она оказалась не очень интересной и содержала примерно то, что Сенька и предполагал: «Степанов, не ввязывайтесь в дело Лигунова. Вам не простят, уж очень повод хорош. В какой бы ипостаси вы бы не вступили в контакт с Мишкой Волком – спросите ли вы случайно у него время, защитите ли от него ночного прохожего, – вас все равно обвинят в соучастии действиям его банды. До меня дошел слух, что его подручные убили корову двоюродной племянницы жены градоначальника. А это уже попахивает террористическими действиями против представителей власти. Мишка откупился, но где-то в недрах Охранного отделения пометочка осталась. Берегите себя, сидите дома. В конце концов, половина дел на флоте не делается, а половина делается сама по себе, обойдутся и без вас. Абсолютный дух да пребудет с нами. Шустове – кий коньяк очень хорош».

К вечеру следующего дня выяснилось, что ротмистр Лигунов действительно привез заезжую петербургскую певичку из ресторана «Золотой Рог» со странным именем Виолетта и собирается венчаться с нею, чему очень воспротивился знаменитый Мишка Волк, глава мафии большого порта. Лигунов был обречен. Что было делать бедному ротмистру? Упасть на колени перед полковым командиром, умолить его выдать пистолет и патроны, а затем, написав завещание, вооружившись, всю ночь вглядываться в темные окна, утирать со лба холодный пот и креститься, ожидая Мишкиных бандитов? Слабость этого варианта Валид-Хан с завидной легкостью доказал Степанову, не прибегая ни к теории игр, ни к опыту Бисмарка. Действительно, какой же командир пойдет на чрезвычайное происшествие, весьма губительное для карьеры.

– Но как же, как же, – горячился Степанов, – каков бы он ни был этот Лигунов, но это же гибель личного состава, потери вне боевой обстановки, и так далее. Однако это не менее губительно для командирской карьеры?

Но Валид-Хан только с взрослой снисходительностью смотрел на Степанова. Столь же легко отверг он и другие варианты: помощь полковых офицеров («свой сюртук ближе к телу»), матросскую оборону («чрезвычайное происшествие, весьма губительное, да и нужен он больно матросам»), обращение к властям («городовой один на весь остров, труслив, собака»).

Лигунов был обречен. Все это знали. По всей видимости, знал это и он сам. Но почему-то никто об этом не говорил, и в вечерние планы господ офицеров не вносилось никаких корректив. Да и правильно. Действительно, и сюртук свой ближе, и городовой один и… В общем, смотри выше.

Один Валид-Хан повел себя весьма странно. Нет, поначалу все шло как обычно. Погоняв Сеньку по основам мировоззрения Ницше и выдав ему за мировоззренческие успехи рубль, штабс-капитан велел тщательно сей же час приготовить фрак и цилиндр. Но после этого все пошло вкривь и вкось. Вместо того чтобы налить себе рюмочку коньяку, выпить и закусить, Валид-Хан извлек из-под кровати две весьма запыленные пудовые гири и в течение часа мучил свое тело японской гимнастикой. Изрядно пропотев и проделав несколько движений английского бокса, он с величайшей тщательностью соскреб щетину и отправился в баньку.

Через час штабс-капитан во фраке, цилиндре, с букетом роз вышел из дому. Его вид придавал бодрости и навевал воспоминания. Молоды же мы были и красивы! И весь мир был у наших ног. И Петербург всеми своими окнами-гляделками взирал только на нас! И каких женщин мы любили, и какие женщины любили нас. Оркестр на Невском играет для нас, еврей портной изгибается в поклоне нам, барышни на выданье из лучших семей затягивают потуже корсеты на своих не всегда гибких талиях – для нас, царский смотр на Дворцовой – только для нас. И все улыбаются нам и бросают завистливые взгляды нам вслед. Бриллиант кокотке, рубль городовому, пятак дворнику – каждому свое, все имеют свою цену, всем хорошо, все счастливы, вселенная вертится как надо и только вокруг нас. Не надо только смотреть себе под ноги на оступившихся и безногих калек, от этого портится выправка. И плевать, что ты только пятнадцатый сын бухарского эмира, и папаша в лицо-то тебя не помнит, и бухарское ханство тебе не светит. Ну его, это бухарское ханство, лежащее в жаре, дикости, говорящее на своем языке и смертью казнящее рублевых должников на Регистане. Впереди Париж, Лондон, Гамбург.

Но Петербурга уже нет, а в Гамбурге никогда не был. И папашу зарубили кривым ятаганом неведомые злодеи. И за окном не Фонтанка, а только темный лес да мрачные сопки, и не бриллиантовые кокотки, а деревенские девки развлекают тебя; любви нет, молодости нет, секс неизыскан, озорства пошлы. Ничего нет. Грустно.

– Ну, прощай, братец, – произнес Валид-Хан, обращаясь к Сеньке. – Не поминай лихом. Да не воруй ничего. Авось вернусь завтра.

Сенька был парень смышленый и на предостережение от воровства не обиделся:

– Чай, Пигунова спасать идете. Так, может, не надо, ваш благородь? Не надо оно нам, одним больше, одним меньше…

– Молчи, скотина, – оборвал его Валид-Хан и ушел.

Но Сенька был смышлен и прозорлив, Валид-Хан действительно шел к дому Пигунова.

Подойдя к дому, он остановился и перевел дух. В доме было темно и тихо. Дверь не была заперта, Валид-Хан вошел. В передней он зажег свечи и тихонько позвал:

– Виолетта!

Никто не откликнулся, Валид-Хан прошел дальше в кухню и снова позвал Виолетту. И снова никто не вышел.

Кухонька, в которой находился Валид-Хан, была маленькая, уютная, чистая. Валид-Хан сел на табуретку и закурил. Кольца дыма, поднимаясь, пропадали в темноте. Очень громко стрекотала живность за окном.

Послышались шаги, в кухне появилась Виолетта. Ее большие темные глаза влажно блестели, и когда их блеск наконец достиг Валид-Хана, напряженное ожидание в них сменилось удивлением:

– Так я и знала! Ты зачем пришел, Заки?

– Я хочу помочь тебе обрести любовь и семейное счастье.

Повисла тишина. Настырно хихикали за окном лягушки. В ночи бродили сонные коровы. Шумно вздыхало море. Маленькие ничтожные человечки, заброшенные судьбой на этот жалкий клочок земли, со всех сторон окруженный морем, спали в своих теплых постелях, совершенно не догадываясь о существовании звезд. А звезды были. Подслеповато и удивленно глядели они со своей гигантской высоты на всю эту муть и на слабенький огонек в окошке дома.

Наступил тот час ночи, когда часовые роняют винтовки и засыпают на посту в лютый мороз, полковой дежурный падает лицом на стол, усталые любовники наконец-то засыпают, закрываются притоны и бордели, а городовой прячется в дворницкой.

Хлопнула входная дверь, и сразу же стало плохо, неуютно, тоскливо, как будто внезапно и сразу наступила зима. Какие-то невнятные голоса глухо забормотали, снова на кухне зажглась свеча.

«Ну, вот и все», – тоскливо подумал Валид-Хан. Вставать не хотелось. Было грустно. Но он встал, оделся и вышел в кухню.

Это были еще не бандиты. Это были Лигунов и Степанов. Степанов стоял в дверях дома, лицом в комнату, широко расставив руки. Лигунов старался выбраться из дома. Пригнувшись и выставив вперед левое плечо, словно совершая сольный регбийный проход, он с разбегу наскакивал на Степанова, и, натолкнувшись на прапорщика, словно на каменную стену, отлетал на два метра и снова и снова повторял свои попытки. Лигунов пыхтел, сопел, он был красен и взъерошен. Он умолял Степанова отпустить его задать лошадям овса, принести воды из колодца, просто подышать свежим воздухом, но тот был непреклонен. Наконец Лигунов выдохся, сел на табурет и затравленно огляделся.

– Замечательно, ротмистр, – заговорил Степанов. – Вы действительно мужественный человек, что подтверждает ваше присутствие здесь в минуту опасности. Хорошо, что я присоединился к вам, когда вы без страха шли защищать свой дом и свою женщину.

– Не шел я никого защищать, это вы меня сюда привели обманным образом, – захныкал ротмистр.

– Не скромничайте, не таитесь, мы никому ничего не скажем. Более того, мы будем с вами здесь до конца. В конце концов, мы вооружены.

Степанов достал откуда-то очень старое, нечищеное и облезлое охотничье ружье и три патрона к нему. Лигунов повернулся к Валид-Хану, словно ища у него поддержки, и повертел пальцем у виска:

– Степанов, да у них новейшие пистолеты-пулеметы…

– Исход войны определяется состоянием духа воюющих людей. Ваш дух очень силен, потому что ваше дело правое, вы защищаете свой дом. Вы – воин, а согласно «бусидо», путь воина есть путь служения, и не обязательно господину или государю. Это может быть путь служения семье, женщине, народу. Крепитесь, мы с вами, скоро все кончится.

– Да что же, на ней свет клином сошелся, – Лигунов зарыдал в голос. – Вон их сколько по Светланской ходит, все замуж хотят. А эта страшная, готовить не умеет, с бандитами связалась и неизвестно, верная ли она мне будет.

При этих словах он даже перестал рыдать и очень пристально посмотрел на Валид-Хана, но тот его взгляд выдержал и ничем себя не выдал. Штабс-капитан заговорил очень негромко и спокойно:

– Ротмистр, не так позорно для мужчины не добиться того, что он мог. Гораздо позорнее сделать то, чего он не хотел или не должен был, повинуясь чьей то прихоти или давлению. Не подчиняйтесь злодеям.

Лигунов вскочил и с быстротой молнии бросился к двери, но, споткнувшись о подставленную Степановым ногу, упал и опрокинул на себя рукомойник. Вода из рукомойника обильно облила ротмистра, и он снова сел на табурет, очень громко и неприлично ругаясь.

В это время с улицы раздался крик:

– Лигунов! Отдай женщину! А не то я здесь все спалю! И амбар спалю, и дом спалю, и всех поубиваю! Я в нее деньги ввалил! Или деньги возвращай, или пусть идет работает!

Все приникли к окнам. В темноте виднелись какие-то фигуры. В этот момент в кухне появилась Виолетта Анатольевна, тоже посмотрела в окно:

– Ну что, я пошла?

И посмотрела на Лигунова. И все посмотрели на Лигу-нова. А он подумал и велел Виолетте идти в спальню.

– Я пойду с ними поговорю, – сказал Степанов, когда женщина ушла, но ротмистр остановил его и, к удивлению Валид-Хана, абсолютно спокойно сказал:

– Нет, я сам.

Ротмистр снял со стены шашку, потом передумал, взял огромный хлебный нож, сунул его в сапог и вышел на улицу.

Валид-Хан зарядил патрон в ружье и выставил ствол в окно.

– Убьют они его, – сказал он и стал куда-то прицеливаться. – Разговаривают пока.

На улице вначале действительно только разговаривали, потом началась какая-то возня, Лигунов упал, а Валид-Хан завопил свою любимую, где-то вычитанную фразу: «Запасайтесь, дьяволы, гробами, щас палить начну!» и приготовился сделать выстрел, но его остановил Степанов. Потом Степанов вышел на улицу к бандитам и стал с ними разговаривать. Валид-Хан схватил ружье наперевес и с криком: «Окружай! Ура! Штыком коли!» ринулся в гущу событий, но в этот момент Степанов несколько раз взмахнул руками и ногами, и приезжие нахалы попадали в траву, как спелые яблоки с дерева, а потом с низкого старта помчались в направлении причала, и штабс-капитан остановил победоносное развитие своей атаки рядом с упавшим Лигуновым. Ротмистр корчился от боли, матерился, а потом сказал:

– Господа, мне действительно не было больно и страшно.

Из-за всех кустов и заборов стали появляться какие-то люди. Они сбивались в небольшие стайки и обменивались впечатлениями от увиденного.

Из дома вышла Виолетта, вооруженная сковородкой. Уперев руки в бока, она закричала на Степанова и Валид-Хана:

– А ну пошли отсюда! Алкоголики! Бездельники! Херы с версту отрастили, а ума не заимели! А с тобой дома поговорим!

Последняя фраза была явно адресована Лигунову. Восстанавливалась семейная идиллия. Валид-Хан и Степанов кинулись от нее подальше и наткнулись на денщика штабс-капитана. Тот держал в руке флигель-горн и преданно вглядывался в лица офицеров.

– Ты где был? – спросил его штабс-капитан.

– В засаде, ваш благородь.

– Пиво, небось, пил! Смирно! – скомандовал штабс-капитан. Сенька принял строевую стойку, тупо глядя в землю, а Валид-Хан стал махать перед ним кулаком и грозить карами земными и небесными.

– Господин прапорщик, – вдруг раздался голос начальника контрразведки, – пожалуйте в автомобиль.

Степанов повиновался, а Валид-Хан шарахнулся от автомобиля в ближайшие кусты, Сенька – за ним.

Там они увидели Володина. Лейтенант сидел съежившись, закрыв лицо руками, плечи его тряслись.

– Иди домой, накрывай завтрак, – приказал Валид-Хан Сеньке.

Сенька поднялся, взял свою трубу и побрел обратно домой. Он поднес к губам флигель-горн, заиграл марш «Звезда Миссисипи».

– Я струсил, Заки Амирович, – дрожащим голосом заговорил Володин. – Я вас предал… Я трус и негодяй…

– Брось, Миша, никто из нас не знает, как поведет себя в сложной обстановке. Может быть, завтра я испугаюсь…

– Вы – нет… А я никого никогда не защитил, не спас, не сделал счастливым…

Валид-Хан закурил папиросу, потом сказал:

– Миша, брось думать о человечестве. Найди одну женщину и сделай ее счастливой. Одну… Больше не надо…

Вставало солнце. Первые катера начали свой быстрый бег по заливу. Поселок еще спал.

Народ и автомобильные пробки; перед тобой спокойно течет толпа; гогочут бандиты в костюмах «Адидас» и в громадных кроссовках; босой нищий нанаец с суровым бесстрастным лицом; женщины, однообразно, как солдаты, упакованные в китайскую одежду; получившие увольнительные матросы; целый ворох китайцев; местная красавица лет двадцати трех, идущая упругим шагом, подгоняемая восхищенными взглядами мужчин; ее округлые бедра плавно покачиваются, наводя тебя на грешные мысли; ты слышишь обращенные к ней изысканнейшие возгласы владивостокского мужского люда, знающего толк в галантных ухаживаниях за женщиной и во всякого рода комплиментах – эй, красотка, пошли коньяк жрать; эй, может трахнемся; перед ней останавливается иномарка, за рулем питекантропообразный мужчина, он в полном порядке – машина, огромный перстень на волосатой лапе и особый владивостокский независимый взгляд человека, уже побывавшего на автомобильной свалке в Иокогаме, что-то бормочет, сейчас пустит слюну себе на куртку; она делает вид, что не слышит, а может и в самом деле не слышит; появляется трамвай, она спешит к нему; порыв ветра отбрасывает полу ее платья, видны белые трусики, она поправляет платье; над Владиком солнце и дождь; ты бежишь за ней к трамваю; куда⁹ зачем? трепаться с молодой красавицей, наплевав на время и погоду, рассказывать ей о Ленинграде и Москве, Маврикии и Сейшелах, своих творческих взглядах и цветовых пятнах Клода Моне, Кортасаре и Гинзбурге; у входной двери ревет и беснуется толпа; кто-то сильно бьет тебя под ребро, но на ногах устоять тебе удается; летят оборванные пуговицы, слышны вопли и проклятья; в жестокой силовой борьбе ты проникаешь в салон и теряешь прекрасную незнакомку из вида, но замечаешь ее у средней двери; кажется, что она улыбается тебе; гнусавый голос из репродуктора объявляет: «Держимся крепенько, трогаем!»; ты машешь ей рукой, она удивляется, но не отворачивается; письмо надо отнести в «Дальпресс», но красавица смотрит на тебя, и «Дальпресс» может подождать; но на «Дальпрессе» она, к твоей радости, выходит, и ты идешь за ней; она в «Дальпресс», и ты тоже; она – в редакцию «Конкурента», и ты – туда же; это она, вручу письмо ей лично; она выходит; вам письмо; голубчик, а почему же не в офис? это личное; ну что вы, я не даю подобных объявлений, у меня есть друг, у меня все хорошо; судя по вашей короткой юбке и трусикам, которые, простите, ничего не прикрывают, вы нуждаетесь во внимании мужчин; да у меня совсем другое объявление, я от строительной фирмы, да отстаньте, голубчик; не отпускать, говорить, говорить и смотреть ей в глаза; мы мешаем проходить людям; пустите; вы на машине? нет у тебя никакой машины, но с важным видом врешь, что она в ремонте, что-то с трансмиссией; посмотрите мою, что-то с ней не так; над Владиком солнце и дождь; ты идёшь за ней смотреть машину; у нее длинные ноги и красивая грудь; островная грязь, вонючие матросы, недовольство начальства и семейные передряги позади – впереди несколько часов радости.

– Что это было?

– Конечно же, свечи.

– Поменял?

– Точно так.

– А где взял?

– У тебя в багажничке. У тебя хороший запас.

– Обо мне заботится мой друг.

– Хороший друг. Но я буду лучше. Я чище и добрее него.

– О-ё-ёй!.. Ты же его не знаешь…

– Я знаю тебя.

– Откуда?

– Знаю, и всё. Давно-давно знаю.

– А я тебя что-то не помню…

– Естественно, мы жили в разных городах.

– В каких?

– Я в Москве и в Питере, ты здесь.

– А откуда же ты тогда можешь меня знать?

– Это не очень важно. Не акцентируй на этом внимания. Ты являлась мне в снах. Куда едем?

– Мне надо на работу.

– Я с тобой.

– Это с какой такой радости?

– Я тебя люблю и хочу быть с тобой. Ты должна проявить милосердие и не гнать беззаветно влюбленного в тебя человека.

– Экий ты шустрый!

– Я не шустрый. Я совсем не шустрый, к сожалению. Если бы я был шустрый, я бы уже давно женился на тебе, у нас уже было бы трое детей, мы жили бы в Сиднее, и у меня был бы свой бизнес.

– Мой друг обещал свозить меня в Америку…

– Врет!

– Не врет! И вообще, вали отсюда!

– Не врет, не врет. Я просто ревную.

– Нет у тебя такого права.

– Нет, но скоро будет.

– Не будет!

– Будет!

– Не будет!

– Будет! И вообще поехали, тебе нужно на работу. Я поеду с тобой. Я не буду хватать тебя за грудь или за коленки, или целовать в шею; я просто буду предупреждать тебя об опасности. Со мной тебе будет спокойнее.

– Что это играет?

– Это «Роллинг Стоунз». Песня называется «Маленький помощник мамы».

– Не знаю таких.

– Я догадался. Ты знаешь «На-на», Хлебникову и «Иванушек».

– Да, они мне нравятся…

– «Роллинги» вместе с «Битлами» в свое время создали такой интеллектуальный запас в рок-музыке, который, несмотря на все старания по дебилизации мира, не исчерпан до сих пор.

– Умный ты…

– Умный…

– А чего небогатый?

– А зачем интеллигентному человеку деньги? Он живет космосом, вечностью и любовью.

– Для любви нужно много денег.

– Для любви – нет.

– Смотри, какая авария!

– Будь осторожна, любимая.

– Приехали, выгребайся.

– Я тебя подожду.

– Я надолго.

– Я буду ждать…

Рассыльный разбудил прапорщика Чухлова в шесть утра.

– Приказано сей же час прибыть к командиру полка! – завопил он в раскрытое прапорщиком окно.

Чухлов загрустил. Посещение кабинета командира всегда означало неприятность. Офицеры задерживались у двери перед зеркалом, чтобы оправить китель и прическу, стараясь оттянуть разговор. Потом, набрав побольше воздуха, как при нырянии, входили. А потом выходили оттуда, растерзанные и помятые.

А тут такой ранний вызов.

Чухлов припустил в полк.

У входа в экипаж он встретил дежурного – Давыдова. Давыдов прохаживался перед воротами экипажа, жмурился на солнце и покрикивал на приборщиков территории. Увидев Чухлова, он закричал:

– Слыхал, что ночью было? Валид-Хан, Степанов, Лигунов…

– Знаю, видел, – отмахнулся Чухлов. – Чего командиру надо?

– У него спроси.

Чухлов побежал дальше. Командир экипажа нервно прохаживался перед штабом. Четким строевым шагом Чухлов подошел к нему, поднес руку к фуражке и собрался доложить о прибытии, но Романовский не стал тратить на это время. Он схватил прапорщика за рукав и потащил в свой кабинет. Командир бросил Чухлова за свой стол, в свое кресло, и подбежал к сейфу, достал оттуда пачку бумаг и бросил их на стол перед Чухловым.

– Все документы на Степанова! Пиши дознание! Живо!

Потом Романовский подошел к двери кабинета и оттуда скомандовал:

– Работать быстро! Никуда не выходить! Ссать в ведро! Закончишь – постучишь!

Дверь закрылась, Чухлов остался один.

Задание было важным. Чухлов был горд тем, что командир поручил дознание именно ему.

Прапорщик стал читать разложенные перед ним доносы, рапорты, докладные. Сначала он пытался запомнить новые для себя удачные обороты, дабы потом использовать их самому; даже пытался что-то конспектировать. Но потом понял, что не успевает это сделать, и стал просто вдумчиво читать все подряд.

Наступил момент, когда Чухлов с особым удовольствием почувствовал, что дознание закончено. Оставалось выразить его официальным языком рапорта, подтвердив свою верность присяге, Родине и командиру.

Прапорщик Чухлов быстро заскрипел пером, иногда в азарте приговаривая: «Вот как я тебя…», иногда проговаривая вслух особо доказующие места. Все мысли, излагаемые им сейчас на бумаге, были необыкновенно значительны. Чухлов закончил последнюю строчку заключения по дознанию.

– Прекрасно! – сказал он, с удовольствием потянувшись.

Он подошел к двери и стал колотить в неё изо всех сил.

Дверь открыл Романовский. Он схватил бумаги, стал их читать. Экзерсисы Чухлова ему понравились. Отпустив прапорщика, командир задумался.

Пока все шло хорошо.

Степанова в части не было. Вместо него в часть пришла расписка канцелярии охранного отделения в приеме подследственного офицера.

Дознание было закончено. Преданный Чухлов не подвел.

Командир собрал документы в портфель и бросился на причал. Катер стоял под парами и сразу же после команды «Смирно!» вышел на причал Поспелово, куда должен был прибыть адмирал Жакаров.

Расчет Романовского был точен.

Адмирал Жакаров, помощник командующего, действовал энергично. Решение было принято еще накануне, когда командир экипажа докладывал об изменнике Родины. Нужно было карать быстро, умело и беспощадно. Поэтому необходимо обрушить суд на голову изменника внезапно.

Был вызван председатель трибунала барон Гекрафт и члены трибунала.

Жакаров горячо и искренне, применяя такие определения, как «тварь подзаборная» и «козел вонючий», обрисовал ситуацию с изменником Степановым.

Председатель трибунала слушал все это не очень внимательно. Перечисляемые адмиралом Жакаровым преступления не достигали его сознания. Накануне он проиграл в карлы двести рублей казенных денег и мучительно искал выход из сложившейся ситуации. Наконец, что-то придумав, он успокоился и стал активно участвовать в совещании.

Дознание попало в руки председателя трибунала с лаконичной, но исчерпывающей резолюцией адмирала. Комедии гражданского судоговорения не место в военном деле: совещание было кратким и решающим. Приговор был записан тут же. Для того чтобы придать ему законную силу, требовалось только просидеть несколько часов, слушая бесполезные слова.

– Надеюсь, вы не будете миндальничать в приговоре, барон, – сказал Жакаров председателю трибунала. – Я имею все основания советовать вам крутые и решительные действия. Когда вы закончите?

– Непременно завтра, – ответил председатель.

Совещание закончилось. Барон Гекрафт подошел к Романовскому и, абсолютно не намекая на заинтересованность командира экипажа в исходе предстоящего дела, попросил у него в долг триста рублей. Романовский достал триста рублей из портфеля и выдал их Гекрафту.

Гекрафт достал чистый лист бумаги, чтобы написзть расписку.

Романовский от расписки отказался.

Андрюша срывается с места и бежит по делам. Он должен успеть все сделать, он должен успеть к новой знакомой, когда она выйдет из офиса своей строительной фирмы.

Попов садится в трамвай и добирается до морского вокзала, мчится в камеру хранения. Он долго ходит кругами, проверяя, нет ли хвоста, потом достает из ячейки пластиковый пакет, из пакета – ту самую злополучную тетрадь. Лихорадочно листает, потом вырывает из тетради лист. Тетрадь кладет в пакет, пакет в ячейку, запирает дверь ячейки. Потом читает вырванный лист и выходит на улицу. Андрюша начинает разрывать этот лист, но потом для верности поджигает его. Тут же появляется милиционер и укоряет его за нарушение мер пожарной безопасности. Но лист уже догорел, и Андрюша растаптывает кучку пепла каблуком.

Попов бежит на почту, берет бланк телеграфного перевода и начинает размышлять, сколько денег отправить жене. Решив, что интеллигентному человеку деньги не особо нужны, что прокормится он в части, что пить он решил сегодня бросить совсем, что на любовное свидание денег много не нужно, потому что за любовь платить нельзя, что долги он может раздать и позже, что в случае чего он подзаработает игрой в ансамбле «Папин рубль» в ресторане «Челюскин» (в ансамбле Андрюша поигрывал уже давно в свободное от службы время по вечерам, а иногда и ночам, на всякий случай во время выступлений надевая парик, темные очки и наклеивая огромные усы, чтобы никто из командования не узнал в отвязном кабацком музыканте офицера российского флота), Андрюша решительно заполняет бланк.

Отправив деньги и письмо жене, он несколько минут размышляет, каким телефоном может воспользоваться, и решительно идет в приморский фонд культуры, с директором которого он знаком. Фонд находится рядом, в эту организацию никто и никогда не звонит, вероятно, не принимая ее всерьез в нынешнее смутное время, поэтому Попов может говорить по этому телефону долго, обстоятельно и основательно.

– Алло! Конюшевский слушает.

– Это Попов.

– Живой еще?

– Да что ты меня все хоронишь!

– Я кое-что выяснил. Мы подняли записи звонков из части в город. Я знал, что ты мне не все сказал. Ты сказал Ноткину, что из старой рукописи ты узнал, где лежит золото чурчженей, Ноткин позвонил…

– Знаю. Ноткин позвонил Анвару, а Титкин Водолазу…

– Откуда знаешь?

– Потом расскажу. Ты можешь мне помочь?

– Как?

– В ячейке 87 в камере хранения морского вокзала лежит та самая рукопись. Код П957. Можешь ее забрать. Ты можешь сделать так, что радио расскажет, что я передал рукопись в краевой музей?

– Сделаем. А там действительно что-то есть?

– Бери, читай. Я ничего не нашел, ляпнул от пьяного хвастовства, а тут такая суета. Ладно, я бегу дальше. До встречи.

– До встречи.

– Алло!

– Это Андрюша. Привет! Как жизнь?

– Привет! А чего жизнь? Нормально жизнь. Ты где пропал? Посетители спрашивают, где Андрюша, почему народу песен не поет.

– Проверка в части была. Месяц готовились.

– Придешь сегодня?

– Может быть, приду, ближе к ночи. Я новые песни написал, только партитуру с собой не захватил.

– На хрен мне твоя партитура. Сыграешь, я запомню. Про что песни?

– Про маньяка; про то, что лучшее время настанет; про Владивосток будущего.

– Ну ладно, забегай. Бросай свою службу, давай к нам в постоянный состав. Мы, кстати, скоро диск писать будем. В Англии. Туда руководитель наш уехал договариваться.

– Ну, пока…

– Пока…

– Алло!

– Приветствую! Как бизнес?

– Привет, Андрюша! Нормально бизнес. Все служишь?

– Служу народу и отечеству.

– Бросай это грязное дело, отменили крепостное право. Иди в мою компанию. Можем сделать отличную сделку на китайских карандашах против тараканов. Ты находишь тридцать тысяч…

– Алло!

– Здравствуйте, Валентин Михайлович! Попов беспокоит. Давно вам не звонил, проверка штаба флота в части была.

– Здравствуй, Андрюша! Очень хорошо, что позвонил. Повесть дописал? Название придумал?

– Не совсем, но почти.

– Давай быстрее, напрягись. Издатель долго ждать не будет… Конечно, есть в повести недоработки. Почему капелланы в каждой роте? Почему дадаизм в 1908 году? Почему штабс-капитан «Strawberry Fields Forever» поет?

– Валентин Михайлович, не могу же я просто дневник переписать. Про нас тоже сказать хочется.

– Глупость. Исправить. Андрюша!

– Что, Валентин Михайлович?

– Ты вообще спишь когда-нибудь? Как ты все успеваешь?

– Сплю, только мало.

– Береги себя, а то сдохнешь. Сил на все не хватит.

Действительно, думает Попов, так и сдохнешь: с гитарой в руках, надрываясь перед кабацкой публикой; или на голой женской груди после бурной ночи; или ночью за пишущей машинкой; или на дурацком ночном дежурстве, или бандиты убьют. Но так, по крайней мере, не скучно. Попов вздыхает и бежит жить дальше. Он торопится встретить сегодняшнюю дневную красавицу.

Она выходит в своей развевающейся юбке; удивляется и улыбается, когда видит тебя; ты все еще здесь, Андрюша?; я буду ждать тебя всю жизнь; вы снова едете вместе в ее автомобиле; вы разговариваете о жизни и о любви, о мужчинах и женщинах, о вечности и космосе, об искусстве и об известных людях, о собаках и кошках, и снова о любви, о военной службе и о деньгах, о московских театрах и питерских концертах, о вине, коньяке и водке, о маминой пицце, о родителях, машинах и снова о любви; у «Зеленой лампы» ты выбегаешь первым и бросаешься наверх; за тобой, Андрюша, должок, говорит тебе хозяин бара Сергей Фомин; последний раз! последний раз верю; ты несешься вниз, она, к твоей радости, не сбежала; ты садишься рядом и целуешь ее в шею, она улыбается; в баре коньяк и актеры, фрукты и бандиты, деловые и сигареты; тепло и уютно; она улыбается, ты гладишь ее колени; ты такой интересный, ты совсем не похож на военного; хоть и говорят, что старший офицер – это не звание, а диагноз, а профессия офицера – это не профессия, а образ жизни, для меня военная служба – это просто маленький кусочек хлеба, который с каждым днем становится все скуднее; настоящая жизнь – в любви и творчестве; ты вскакиваешь на стол с криком «снимите шляпы, перед вами поэт!»; тебя вежливо выводят, а она не сердится; через служебный вход в театр на второй акт; после спектакля в «Челюсти»; Андрюша, привет, поиграешь немного? ты ведешь ее за кулисы, показываешь ей парик и усы, она смеется; ты поешь свои песни и представляешь себя на сцене, ну хотя бы в «Горбушке»; коньяк и поцелуи; у нее прелестная грудь и твердая гладкая попка; остров где-то далеко, а жена еще дальше, никакого комплекса вины; я живу на Первой Речке; мы должны закончить вечер вместе, я возьму еще коньяку; хватит коньяку, мы будем пить чай; грязный подъезд и ухоженная квартира; видеомагнитофон и широчайшая постель; чай и печенье; разбросанная одежда, колготки надо снимать аккуратно, вот так; ты не будешь торопиться? возьми полотенце; ты снова?! да ты классный мужик! будем спать? ты хочешь ещё, Андрюша?! неугомонный! стоны и ласки; спи, любимая…