Текст книги "Искатель, 2005 №4"

Автор книги: Рашид Валитов

Соавторы: Ирина Камушкина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Привычный порядок вещей в экипаже разрушался прямо на глазах. И Романовский, и отец Федор понимали, что пора принимать какие-то меры, но почему-то медлили. Страх и ненависть к Степанову просто ощущались в воздухе. Оставалось только писать на Степанова доносы, благо почему-то такого удовольствия был лишен только прапорщик Чухлов.

Все видели, что Валид-Хан не пострадал от зловредных шуточек Степанова, и это было опасно. Мудрый штабс-капитан знал природу человека и понимал, что человек во время массового падежа скота ненавидит тех, у кого скотина выжила. Валид-Хан понимал, что волна ненависти может захватить и его. Он пока не знал только, когда это произойдет и во что выльется. При этом мог пострадать еще один человек – начальник учебной канцелярии лейтенант Миша Володин, тоже от чудачеств Степанова никак не пострадавший.

Володин был тихий и незаметный офицер, хорошо делающий свою работу. Он почему-то абсолютно пренебрегал основным постулатом военной службы «Вспотел – покажись начальству», поэтому, по всей видимости, карьера и благосклонность командования ему не грозили. В то время, когда все шарахались от Степанова как от чумы, Володин, напротив, искал общества прапорщика. Они очень мило беседовали о вещах важных и не очень важных. Володин стал даже иногда бывать у Валид-Хана во время его общения со Степановым, но больше молчал, глядя на прапорщика и штабс-капитана добрыми близорукими глазами.

«Ох, – думал Валид-Хан в эти минуты, – навязались Пети Ростовы на мою голову…»

Володин последние дни как-то просветлел, как-то стал спокойнее и сильнее. Естественно, это не могло не вызвать у окружающих нехорошей зависти. Последовал целый шквал догадок, сплетен, намеков и даже оскорбительных вопросов. Не обладая циничным спокойствием Валид-Хана или отточенной словесной техникой Степанова, Миша Володин во всем сознался. Оказалось, что в Одессе на улице Тихой живет чудесная девушка, которая вот уже несколько месяцев ждет появления Миши. Самое удивительное в этой истории состояло в том, что Володин никогда не бывал в Одессе, а девушка с точным адресом и конкретным именем и фамилией, идеально соответствующая мечтаниям Миши, явилась ему во сне. Это, да еще наметившаяся лысинка и близорукий взгляд Миши вызвали у господ офицеров истерический хохот и град насмешек, который стих после того, как Валид-Хан весьма чувствительно похлопал капитана Кривенко кулаком по спине, спросив при этом: «Почему нет?», и прекратился совсем после того, как Степанов задумчиво сказал, что когда-нибудь Миша просто улетит на крыльях любви из этой юдоли слез.

Насмешки прекратились, но Володин стал в общественном мнении пособником Степанову, что было весьма опасно. Это понимал Валид-Хан, и абсолютно не желал понимать Володин.

Валид-Хан очень скоро стал предостерегать Степанова о том, что тому грозят очень сильные неприятности.

Авторитет штабс-капитана в полку был все еще чрезвычайно велик. Вестовые в кают-компании тащили ему кусок послаще и пожирнее, офицеры частенько предлагали роль третейского судьи, частенько рассказывали ему что-то, надеясь именно на его похвалу. Даже продавщица из бакалейной лавки полка, которую Валид-Хан звал «наша маркитантка», в дни, когда в городе совершенно не было табаку, продала ему пачку папирос. Правда, Степанов не одобрял подобной популярности.

– Ваш авторитет основан на чистом конформизме, – говорил прапорщик. – Вы очень тонко на подсознательном уровне чувствуете, что хочет от вас слышать тот или иной человек, и именно это и говорите, даже если и делаете это очень в грубой форме с матом и сальностями. Вы не зовете людей к чистому и возвышенному, это дорога в никуда.

– Да мне никуда и не надо, – отвечал на это Валид-Хан. – Приехали. Куда уж дальше. Но вы, Степанов, должны знать, что сила личности заключается в гармоничном сочетании женской гибкости и мужской твердости при осознанном восприятии окружающей действительности. Именно вы не слишком осознанно действительность воспринимаете.

Как бы то ни было, авторитет штабс-капитана был высок и среди писарей, и Валид-Хан имел возможность по ночам забираться в сейф командира полка, используя ключи, изготовленные им самим по тайно сделанным слепкам, и исследовать хранящиеся там документы. Уже через неделю службы Степанова в полку Валид-Хан сообщил Степанову, что на него поступил первый донос. Затем последовали доносы, доклады, рапорты, подписанные и неподписанные, официальные и неофициальные, они весьма основательно заполнили верхнюю полку командирского сейфа.

Штабс-капитан постоянно сообщал Степанову об этом, просил перемениться, просил быть ближе к народу. Степанов быть как все не желал, по-прежнему публично задавал вопросы командиру полка о том, как будет действовать полк в боевой обстановке, например, при налете вражеской авиации или при артиллерийском обстреле, и пожимал плечами, когда полковой начальник не знал, что на это отвечать. Степанов по-прежнему изводил полкового капеллана вопросами об основных постулатах христианской веры, хотя давно понял, что отец Федор их не знает.

Словом, число доносов росло, а полковая верхушка со Степановым вела себя злобно и грубо.

Терпение командира иссякло, когда команды матросов, отправляемые им для работ на заводчиков, сзади возвращаться ни с чем. Команды никак не могли дойти до мест работ: они то приходили не туда, куда нужно, то блуждали по лесу и возвращались, то у всех матросов одновременно сводило животы, и работать они не могли. До появления Степанова Романовский получал от этих операций очень приличный дополнительный доход. Отказываться от денег он не желал. Романовский подготовил и направил в штаб флота документы на увольнение Степанова в отставку. Документы вернулись с резолюцией, что молодых офицеров надо воспитывать, а не бросаться ими, как пивными кружками.

Романовский собирался вместе со своими друзьями-заводчиками поучаствовать в дележе денег, выделенных на строительство крепостных сооружений. Он знал, что руководить строительством будет военный инженер Алексей Петрович Шошин, и уже нашел к тому подход. Это уже были очень большие деньги. Это было имение в рязанской губернии после выхода в отставку, дом в Петербурге, поездки в Крым и за границу. Это были власть, любовь и уважение.

Степанов мог, по мнению командира экипажа, помешать ему. Вопрос приобретал политический характер. Никто не ощущал с такой ясностью и яростью, как он, что еще немного промедления – и все взлетит к чертовой матери. Никто не понимает этого – ни командующий, ни его помощники.

Неужели не удастся уговорить начальство решиться на арест зарвавшегося предателя? Было совершенно ясно, что Степанов – враг царя и Отечества. Надо действовать решительно.

Командир экипажа пока думал, что делать со Степановым дальше, а Валид-Хан по-прежнему по ночам изучал содержимое сейфа командира. Доносы на Степанова занимали уже две полки и даже переместились на третью. Потом какие-то исчезали, вероятно, Романовский давал им ход, зато появлялись новые. Валид-Хану приходилось тратить уже почти полночи, чтобы изучить все.

Автобус подошел к конечной остановке – Посьетской. Андрюша вышел последним. Остановился в задумчивости.

Подъехала «Тойота», опустилось стекло, раздался голос водителя:

– Не подскажешь, как ловчее к вокзалу проскочить?

Андрюша начал объяснять, водитель ничего не понимал, потом вышел из машины, стал тоже размахивать руками. В машине сидели еще двое парней. Уже раздражаясь тупости приезжих, Попов повторил объяснения, и в этот момент водитель «Тойоты» очень сильно и резко ударил его кулаком в челюсть. Андрюша как куль свалился на колени. Сильные руки подхватили его, подтащили к машине и стали запихивать его туда головой вперед.

Попов пришел в сознание и судорожно уцепился за стенки кузова.

«Дожили с этим капитализмом, – пронеслось у него в голове. – Центр города. Приличному человеку из дома выйти нельзя».

И в этот момент раздался выстрел. Хватка запихивающих рук мгновенно ослабла, Попов выбросил себя из машины и упал на тротуар. Выстрелы гремели со всех сторон, и Попов по-пластунски пополз за машину, а потом поднялся и побежал за угол здания агентства «Аэрофлота».

Любопытство взяло верх, и уже из-за угла он посмотрел на злополучную «Тойоту». Такое он видел только в кино. Двое парней из маленьких автоматов палили длинными очередями по «Тойоте». Все стекла в машине были уже раскрошены, она осела на бок. Вряд ли в машине оставался кто-то живой. Попов не стал досматривать окончания сцены, побежал к зданию флотской прокуратуры.

У входа в прокуратуру он остановился, перевел дух, потом решительно вошел. Поднявшись на третий этаж, он пошел сразу к кабинету своего давнего друга, ныне помощника прокурора флота майора юстиции Олега Коню-шевского.

К радости Андрюши, Олег был на месте. Он сидел в своем кабинете, заваленном всевозможными папками, уставившись близорукими глазами в монитор компьютера.

Чувство настоящего счастья охватило Андрюшу. Он был не один в страшном мире, рядом был нормальный разумный человек, представляющий Власть и Право, которому можно было рассказать о своих страшных, нелепых приключениях.

– Сидишь! – закричал Попов прямо с порога. – А у тебя под окнами перестрелка!

– Да что ты? – удивился Конюшевский. – Что-то я слышал, думал, показалось. Я же дежурю. Надо меры принять.

Он вышел в коридор и громко позвал дневального. Когда матрос к нему подбежал, Конюшевский приказал ему закрыть на засов входную дверь в прокуратуру, стоять там, подозрительных и злодеев не пускать. После этого он вернулся в кабинет и сказал:

– Дожили…

– Центр города. Пальба из автоматов. Приличному человеку выйти нельзя. Довели демократы страну, – продолжил его мысль Андрюша. – А ты что, больше никаких мер принимать не будешь?

– А что, в перестрелке принимали участие представители министерства обороны? Мы вроде как данной категорией человечества занимаемся. Пусть милиция разбирается. А ты чего такой грязный? Упал, что ли?

Андрюша оглядел свой костюм. Он запачкался, но нигде не порвался. Это была первая приятная новость за сегодняшний день. Попов взял щетку и отправился в туалет. Война войной, а одежда должна быть опрятной.

Он снова появился в кабинете Конюшевского уже более или менее чистый и хотел сразу же рассказать о том, что с ним произошло, но решил, что такое построение беседы не интеллигентно и начинать ее надо по-другому. Они поговорили о детях, о получке, о придурочных демократах и перестройщиках, о преступности и о женщинах.

– Иду я в форме по площади Борцов Революции. – рассказывает Конюшевский, – там манифестация какая-то. Хватает меня за рукав женщина с безумными глазами и кричит: «Мы вам наших детей не отдадим!» Бред какой! С нашим уровнем денежного содержания мне своего ребенка прокормить непросто, она мне еще о каких-то своих детях рассказывает. Я говорю, очень хорошо, мне же лучше, корабли привяжем, я в каюте сяду и буду спокойно книги читать, телевизор смотреть и за получкой ходить. А в море пусть американцы правят. Она, о чем говорю, не понимает, следующий лозунг выдвигает: «Вам только Родиной торговать легко!» Ничего себе! Легко! Телевизор старый не продашь, а тут Родина! Набегаешься, пока продашь. Да и потом, кто нас к той торговле допустит, это те, кто за красной стеной, больше забавляются. Плюнул я, да и прекратил политическую дискуссию.

Попов воспринял эту историю без юмора:

– А я верю в наше будущее, верю в демократию и народ. Конечно, мы должны пройти какие-то испытания…

И тут он вспомнил о своих испытаниях сегодняшнего дня:

– Я чего пришел…

И рассказал Конюшевскому обо всем, что случилось с ним сегодня. Олег слушал внимательно, а когда Андрюша закончил свой рассказ вдруг сказал:

– Ты прямо Колобок!

– Чего? – не понял Попов.

– Я от дедушки ушел, я от прочих ушел… Чем там у Колобка с лисой кончается, мы помним.

– Мне больше нравится аналогия с Мухамедом Али.

– При чем тут Мухамед Али?

– Бой в Киншасе с Форменом. Али десять раундов висел на канатах, а потом парой затрещин Формена завалил.

– Ну-ну. Нашему бы теляти волков съесть. А что там в тетради?

Попов пожал плечами:

– Тетрадь как тетрадь. Старая. Дом в Верхней Деревне ломали, там и нашел.

– Странно. Если такая суета, там должно быть что-то очень важное. Что там написано?

– Да белиберда всякая. Дневник какого-то штабс-капитана, служившего на острове в царские времена, скорее всего после русско-японской войны. Служба, пьянки, дружба, любовь. На досуге пытаюсь читать. Почерк хороший, но бумага старая, и «яти» достают. Иные места очень интересные. По этим материалам я повесть и написал. Я же тебе ее давал читать! Прочитал?

– Прочитал. Кому-то еще давал читать?

– Ноткину давал…

– Я не про повесть, я про тетрадь. Кто-то кроме тебя читал, кому-то рассказывал?

– Ой, да многим… Читать никому не давал, о тетрадке рассказывал.

– Любой документ может вызвать такую суету, только если он содержит очень важный компромат или ключ к очень большим деньгам. Первое отвергаю сразу, второе вполне вероятно.

– Ерунда. Я ее всю прочел. Абсолютно ничего.

– Потом дашь и мне почитать. Люблю старинные документы читать.

– Дам. Мне-то что сейчас делать?

– А вот это вопрос. Помнишь, в «Мастере и Маргарите» народ просился в бронированные камеры? Нет у меня бронированных камер. Не за что тебя прятать. Что, тебя до конца жизни спрятать? Изменить имя, звание и место службы? Это в американском кино бывает.

– Тогда обеспечь мне охрану.

Олег и этот юмор оценил:

– Ты что, президент или губернатор?

– Вооруженное нападение на офицера флота не повод для беспокойства прокуратуры?

– Повод. Пиши заявление. Как дежурный приму обязательно.

Андрюша схватил лист бумаги и быстро настрочил заявление.

Конюшевский заявление взял, внимательно прочитал, потом сказал:

– Примем к производству.

– А мне что делать?

– С официальной позиции – ничего. Возвращаться в часть и приступать к служебным обязанностям. Если с тобой что-нибудь случится, будем знать почему.

– А с неофициальной?

– Ты пойми, охрану мы тебе не приставим, с постперестроечной волной преступности сразу не покончим. Я могу вызвать тебя из части и отправить в командировку по нашей линии на срок не более двух месяцев. А дальше что? Следствие мы, конечно, проведем, и даже совместно с милицией, и даже некоторых исполнителей мелких найдем. На это требуется время. Что ты будешь делать все это время? Прятаться от врагов и службы? Да и настоящее следствие будет, когда обнаружат труп…

– Чей труп? Мой труп? Спасибо тебе большое…

– Пожалуйста. Ты пойми: как говорили идеологи перестройки, мы идем к правовому государству.

– И что это значит?

– А значит это: есть деньги, тебя защитят, нет денег – защищайся сам.

– Справедливо. Так что делать?

– Посиди, передохни. А потом отдай им документ и забудь об этом навсегда. Даже я не могу просто забрать его у тебя. Если заберу его, как вещественное доказательство и приложение к заявлению, я поставлю под удар свою семью. Если мы будем ловить бандитов на тебя, как на живца, то есть договариваться о передаче документа и хватать пришедших на встречу, сам понимаешь, они будут выходить тут же с нашими извинениями.

– Я не могу отдать документ. Мужчина не должен делать то, что он не хочет или не должен.

Они посидели еще немного. Потом Андрюша очень скромненько сказал:

– А что же ты про повесть ничего не говоришь. Понравилась?

– Забавно, – так же скромно ответил Конюшевский. – Только неточностей много. Тебя тетрадочка вдохновила?

– Ты знаешь, это вообще очень странная история. Ее знают моя жена Марина и мой друг Миша Ноткин. Мы трое вряд ли помним, какое было число и какой был день недели, когда вдруг откуда-то возникли бледные призраки будущих персонажей. Мы сидели в квартире моего сослуживца, уехавшего в отпуск и милостиво пустившего меня с молодой женой пожить полтора месяца у него, потому что нам, не очень молодым молодоженам, жить было просто негде; ели пельмени, что-то шутили. Миша невероятно изящно поправлял ужасно неизящные очки, я старательно отгонял мысли о том, где мы будем искать прибежище через месяц, а Марина старательно скрывала свою растерянность. После ее родного миллионного города наш Остров, где мы охраняем рубежи Родины на дальних подступах, тосклив и страшен.

– И что?..

– А потом мы вышли на балкон и увидели как-то вдруг все вместе, что вершина сопки ярко освещена луной, а ее подножья не видно из-за темноты. Шумел ночной прибой, замечательно громко квакали лягушки. Мы попытались представить, что же происходит сейчас на ярко освещенной вершине, и сначала мы отправили туда командира полка на воздушном шаре, потом его замполита, потом многих других, одев их в экстравагантные костюмы цыган, плотников и попов. В конце концов, собрались туда отправиться и мы, я даже стал отыскивать фонарь, но жена удержала нас, заметив, что кто-то должен оставаться на боевом посту, и вообще подобного рода шабаши ее пугают. Мы остались, но со мной остался и образ командира полка, в цыганских лохмотьях опускающегося на воздушном шаре на освещенную луной сопку.

– И тогда ты решил что-нибудь написать?

– Да. Этот смешной придуманный персонаж меня основательно поддерживал. Поддерживал тогда, когда мы с женой жили в двухкомнатной хрущобе, превращенной в офицерское общежитие, где кроме нас жило еще четыре офицера, которым я благодарен по сей день за то, что они не обращали на нас внимания, умудряясь при этом не ругаться матом, не выходить из душа нагишом и не замечать сушащихся на кухне отдельных предметов женской одежды. Поддерживал и тогда, когда Марина возвращалась из Москвы на наш дикий остров после выступления в Белом зале Московской консерватории с единственным намерением подложить под наш дурацкий остров многотонный заряд тротила, который его уничтожит, а нас переселят в родной город. Поддерживал и во время разных мелких служебных неприятностей.

– Знакомая история. В «Великолепном» персонаж Бельмондо расстреливает ленивых водопроводчика и электрика и непрерывно лупит своего издателя.

– Помню… А через какое то время ночью мы с Ноткиным сидели на кухне и, разложив на столе чистые листы бумаги, обдумывали замысел нашего гениального романа, способного соединить в себе страдание и катарсис. Естественно, в том, что роман будет гениальным, мы не сомневались. Идеи появлялись с неприличной скоростью, но каждый раз, когда очередная мысль зависала над кухонным столом, мой друг хватался за голову и стонал: «Цензура не пропустит». И все откладывалось…

– Да, завернул бы особый отдел вам ласты за спину… А потом эта тетрадь?..

– Да. Я представил, что, пыхтя и поминая всуе имя Всевышнего, в сопку взбирается не наш постаревший на службе советский капитан второго ранга, а старый морской офицер, возможно даже дворянин, и не конец двадцатого века на дворе, а только его начало. Все встало на свои места, и в дальнейшем, хоть и нерегулярно, но старательно я вымарывал листы бумаги своими каракулями и складывал их в папочку, то вспоминая первую любовь, то мстительно ставя командира экипажа в неприятные ситуации.

– Все равно, неточностей много…

– Не привязывайся. Понимаешь, какая странная история. У меня получается, как у «несуна» с оборонного завода: что бы он ни пытался сделать из украденных деталей, у него получался всегда автомат. Пишу про штабс-капитана – о себе пишу, пишу про их полк – свой «говенный полчок» вижу. Я без всяких военных историков знаю, что не было капелланов в каждой роте. И что экипаж был в самом Владивостоке, и жандармы уже не носили голубые мундиры, и что «Крейсерок» погиб совсем в другое время. А уж что «Клубничные поля навеки» была написана «битлами» значительно позже, знают все. Пусть это будет маленькая уголовно ненаказуемая шутка.

– Не все диалоги выглядят естественными. Ты уверен, что царские офицеры начала прошлого века говорили именно так?

– Я же тебе только что все объяснил…

– Но сюжет – по тетрадке?

– Сюжет – по тетради, видение мира – мое.

– Ну, тогда не знаю, что так могло привлечь в твоей тетради. Приноси – будем разбираться.

Андрюша пошел к выходу. И уже на пороге услышал вопрос Конюшевского:

– Ты мне все сказал?

– Нет, – ответил Попов.

Уже на улице на Попова снова накатил страх. Ему захотелось спрятаться в какой-нибудь забегаловке и пропустить рюмашку, но он эту мысль отверг, здраво рассудив, что в минуты опасности нужно быть трезвым.

А через мгновенье его охватила волна радости. Он увидел стоящий у обочины белый «маркушник», за рулем которого сидел бывший мичман их части Тундров.

Это была фигура весьма занятная. До службы в их части Тундров служил там же на острове в части подготовки подразделений спецназа. Это был очень большой, сильный, крепкий человек, прекрасно умеющий драться, наводящий ужас на врагов. Как-то Попов и Тундров вечером сидели на скамейке в парке на Первой Речке. К ним подошли несколько человек, очень настроенных подраться и пограбить. Пока Андрюша вставал, Тундров успел несколько раз ударить, и эти люди попадали на землю, как картонные фигурки.

И при этом Тундров в спецназе не был инструктором по рукопашному бою, а был инструктором легководолазного дела. Попов пытался представить, какие же там инструкторы-рукопашники, и не мог.

Почему Тундров попал в их часть, Андрюша не знал. Может быть, за заслуги, а может быть, за прегрешения: логики в военной кадровой политике всегда мало. Через какое-то время Тундров уже был секретарем парторганизации части. Его в части любили за доброжелательность, обязательность и незлобивость.

А потом вдруг его повязали на продаже краденого автомата АКМ, уволили, но почему-то даже не судили. И как в песне, «…ну а потом его немножечко того, и тут узнали мы всю правду про него…»: выяснилось, что и со склада Тундров воровал, и с криминалом завязан был. И начальство вспоминало его со стыдом, а остальные с иронией.

Но и в новой жизни Тундров продолжал делать карьеру, уже криминальную. Начав с бригады наперсточников, он перешел на грабежи моряков, привозящих машины из Японии, рэкет мелкого и среднего бизнеса, и через два года уже был «смотрящим» центра Владивостока, а сейчас имел уже вполне легальный бизнес.

И живуч, видно, и осторожен был. Уже застрелили также ушедших в криминал из спецназа Набуева и Витю-рукопашника, а Тундров все правил на своем центровом участочке.

Встречал он бывших сослуживцев душевно и приветливо, и загнанный Андрюша решил обратиться к Тундрову. «Если власть и право бессильны, придется искать защиты у ушкуйников», – подумал он и направился к автомобилю.

Через пять минут они уже мчались по Светланской к офису фирмы Тундрова, бывшего мичмана флота, а ныне бандита по кличке «Водолаз».

Валид-Хан нервно прохаживался перед рестораном «Золотой Рог» на углу Светланской и Океанского. Он хотел увидеть Виолетту. Она пела в этом ресторане, пользовалась успехом.

Виолетта куда-то пропала, перестала посещать дом штабс-капитана. Сначала он этого не заметил, потом стал испытывать неуемное желание секса, потом забеспокоился, потом забеспокоился очень сильно. Ломалась длительная уютная привычка, это было неприятно. Штабс-капитан собрался с духом, смирил гордыню и отправился в город. И теперь он придумывал слова, которые бы заставили Виолетту снова посещать его дом.

«Какая же я скотина, сам же призывал ее выйти замуж и оставить меня в покое, – подумал Валид-Хан. – Кто же знал, что оно так обернется…»

Он стал вспоминать их знакомство на балу в училище в Петербурге, потом подробности бурного романа, взаимные клятвы в верной вечной любви… На клятвах он оборвал воспоминания и прошел в ресторан.

Выступление Виолетты ещё не начиналось, женщина была в своей гримерной.

– Виолетта, я соскучился, – сразу сообщил Валид-Хан.

Он ожидал привычной радости, привычных упреков, привычных ласк, но что-то стало не так – Виолетта была грустна и холодна. Штабс-капитан растерялся и не проявил привычный напор и всесокрушающую логику. Он не помнил всех подробностей разговора, но помнил, как был оглушен словами женщины о том, что она встретила другого человека и скоро выходит за него замуж. Валид-Хан попытался сохранить лицо, сдержанно пожелал ей счастья и пошел к двери, но вернулся.

Тут-то и началось. Штабс-капитан клеймил женщину последними словами, ругался и плакал, хватал Виолетту за плечи и валил на диван, но она была холодна, и он вскакивал, чтобы и дальше нести какую-то грубую околесицу. А ведь это он сам советовал ей забыть его и выйти замуж за хорошего человека. Но женщина молчала, а глаза ее были сухи. Валид-Хан так и не узнал, кто новый избранник Виолетты. И только когда, исчерпав все свои аргументы, Валид-Хан снова двинулся к двери, он услышал ее тихий голос:

– Я тебя ждала всю жизнь… Я больше не могу…

Штабс-капитан пошел через зал, его окликнули знакомые офицеры с «Горделивого». Он хотел остаться с ними и напиться до одури, чтобы в глазах двоилось, а ноги не несли, но представил, как весь вечер будет видеть Виолетту, и какая это будет мука. Валид-Хан хотел произнести слова отказа, но в горле встал ком, глаза наполнили слезы, и он сумел только махнуть рукой.

У выхода его поймал маленький китаец и стал механически проговаривать с трудом заученный текст:

– Добло пожаловать в лестолан Золотой Лог, одно из класивейших мест отдыха в нашем голоде! Здесь вы можете насладиться изысканными блюдами и лучшими облазцами евлопейского виноделия. Вы попадаете в атмосфелу благожелательного внимания и уюта, всё здесь ласполагает к отдыху и плиятному влемяплепловождению. Великолепный вид на бухту Золотой Лог создаёт ломантическое настлоение, и, уходя из нашего лестолана, вы навелняка захотите снова сюда велнуться.

– Чтоб ты сдох, – сказал ему штабс-капитан и вышел.

Зевавший в стороне извозчик тотчас подобрал вожжи и подкатил к нему, наклонился с козел:

– Прикажите, вашсиясь, прокачу?!

Извозчики у ресторана брали втридорога.

– И ты тоже, – сказал ему Валид-Хан.

Он успел на последний паровой катер, отходящий на остров, и весь путь проделал в каком-то отупении.

У самого дома Валид-Хан остановился и снова ощутил боль потери. Он несколько раз ударил кулаком по дереву и закричал:

– Дурак!.. Идиот!..

Оставалось самое сложное и мучительное – прожить эту ночь до утра. Штабс-капитан представил, как он сейчас войдет в пустой темный дом, как будет страдать и мучительно ждать восхода солнца. Или напьется в одиночестве до скотского состояния…

Он не пошел домой, он пошел в полк.

Валид-Хан опять по-хозяйски расположился в кабинете командира экипажа, зажег лампу и удобно разложил бумаги. В дверь постучали. И не успел Валид-Хан испугаться, как тут же вошел Степанов со словами: «Писатель пописывает, читатель почитывает…»

Степанов походил по кабинету, постоял у огромной карты Острова, сел к столу.

– Что читаете? Надеюсь, не Загоскин.

– Нет, не Загоскин. Читаю описание вашей жизни в вольной интерпретации доморощенных биографов.

– Что пишут?

Валид-Хан достал из сейфа оставшиеся там бумаги, неторопливо разложил их в несколько стопок на столе:

– Давайте по порядку…

Он хотел начать с левой стопки, но Степанов прервал его:

– Вы расстроены? Что-то случилось?

Штабс-капитан промолчал, но потом все же ответил:

– Она меня бросила.

– Виолетта Анатольевна?

Валид-Хан кивнул.

– Почему? – спросил Степанов.

– Замуж выходит.

– За кого?

Штабс-капитан пожал плечами.

– Как она могла? – заволновался Степанов.

– У нас свободная страна, не крепостное государство…

– Значит, вы свободны от каких-либо обязательств в отношении неё?

Валид-Хан снова кивнул.

– Почему же вы так расстроены? Вы же этого хотели.

– Хотеть-то я хотел, да только душа не радуется, а сердце ноет… Так оно бывает…

– Может быть, стоит попробовать все исправить? Может быть, вам жениться на ней?

– Нет, видно, не судьба… Давайте не будем обо мне, давайте о вас. Потом выпьем за гибель еще одной великой любви…

Они помолчали, штабс-капитан снова обратился к бумагам, лежащим перед ним на столе:

– Сначала несущественное. Во-первых, все дети, родившиеся на Острове за прошедшие полгода, ваши. Об этом… – штабс-капитан быстро пересчитал бумаги, – сорок четыре доноса. В сейф?

– Хорошо бы на помойку. Но что делать, кладите в сейф.

– Половые преступления – тридцать два. Доноса. В сейф?

– В сейф.

– По доносам вами украдено в части в общей сложности три миллиона четыреста тысяч рублей. Всего на эту тему пятьдесят два доноса. В сейф?

– В сейф.

– Истязания нижних чинов. Всего четырнадцать доносов. Убираем?

– Кладите в сейф. Вы же прекрасно знаете, что это чье-то воспаленное воображение.

– Вами соблазнены жены всех офицеров, кондукторов, сверхсрочно служащих полка. Восемьдесят четыре доноса.

– Туда же.

– Ну и в том же духе – малоинтересное и несерьезное – кражи, грабежи, изнасилования, два убийства. В сейф?

– В сейф.

– Ну, а сейчас вещи действительно серьезные, которые наверняка подшиты в охранном отделении. Вот теперь следите внимательно. Этих доносов по одному, по два, но именно они представляют главную опасность. Первое – подвергал сомнению способности господ офицеров. Было?

– Было, но вы же знаете, что я во многом прав.

– Знаю, но не подвергаю, ибо я мудр, как старый разношенный башмак. Второе – высказывал суждения. Отвечу за вас – было. Вы их высказываете постоянно, не слушая предостережений. По-моему, у вас просто плохой характер.

– Что еще?

– О, еще очень много. Просто перечислить для краткости?

– Давайте.

– Итак. Статью в «Военный вестник» писали?

– Да. Но ведь это не запрещено.

– Она противна доктринам высшего штаба, и это весьма прискорбно. Рассказики в корпусе писали?

– Было. Рассказики, как я теперь понимаю, не очень…

– В рассказах обнаружен призыв к революционным деяниям. Два доноса, кстати, очень хорошо аргументировано. Ну и дальше – высказывал суждения о лучшем государственном устройстве в других странах, парламенты там всякие, советы, комиссии…

– Простите, но я не говорил, где лучше, исходя из того, что думающий да поймет.

– Это уже ничего не меняет. Дальше – общение с нежелательными иностранцами. Муж вашей сестры француз?

– Да.

– Все ясно – шпионаж. Так, кстати, в доносе и записано – шпионаж. О военных на Острове говорили?

– Как будто вы никогда не говорили…

– Мне можно. Вот немного непонятно. Майор Смирнов подал официальный рапорт о том, что вы принуждали его молчать и склоняли к терроризму.

– Да я просто как-то сказал ему, чтобы он вместо пустой болтовни изучал, как следует, военное дело.

– A-а, ясно. Ну что же, Степанов, насколько я могу судить, вам может быть предъявлено обвинение в следующем: преступление против порядка подчиненности, измена Отечеству, шпионаж, антигосударственная деятельность и, возможно, терроризм. Степанов, это конец. Идемте ко мне, я отслужу по вам мессу.