Текст книги "Искатель, 2005 №4"

Автор книги: Рашид Валитов

Соавторы: Ирина Камушкина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Мужские голоса в коридоре; ага, а вот женский – вы не сделаете с ним ничего плохого? ненужное фарисейство; успеть надеть штаны; пиджак, рубаху в руки; их трое; рожи бандитские, кулаки с чемодан; в окно, сначала разбить стекло, руками закрыть лицо; кровь липкая, а ноги целы…

Дорога к гарнизонной гауптвахте поднималась круто вверх. По обеим сторонам дороги стояли жалкие хаты обывателей. Отовсюду слышалось мычание и похрюкивание мирно пасущихся животных. Пахло навозом, морем и ревизией давно устоявшихся религиозных канонов. Яркий солнечный день никак не соответствовал мрачному настроению Валид-Хана. Всю ночь он пил, играл на виолончели Баха, бессовестно громко выкрикивал в раскрытое окно тусклые и малопонятные самому себе фразы Дени Дидро, вспоминал Толстого и всех женщин, которых знал, настойчиво донимал денщика вопросами о мировоззрении Шопенгауэра, словно соизмеряя со своим собственным. Наутро он надел сюртук, любовно вычищенный Сенькой, и, пытаясь восстановить в памяти события минувшей ночи, направился к Степанову, который содержался на гарнизонной гауптвахте.

– Стой, кто идет? – послышатся голос часового. Это был совершенно невзрачного вида то ли алтаец, то ли еще какой-то азиат. Он стоял в шинели, несмотря на изнурительную жару, обливался потом, но не выпускал из рук оружия. «Молодец, – машинально подумал Валид-Хан, – шинель не снимает, несет службу по уставу. Правда, крючок расстегнут».

– Голубчик, – мягко обратился он к часовому, – ну зачем тебе знать, кто я?

– Надо – непреклонно ответствовало самое низшее должностное лицо гарнизонной службы.

– А что это у тебя под глазом? – проявил человеколюбие штабс-капитан.

– Их благородие ротмистр Канарейкин указали на упущения по службе, – застенчиво потупившись, ответил алтаец и снова повторил: – Стой! Кто идет?

– Что охраняешь, любезнейший?

– Вот этот амбар, ваше благородие.

– А зачем? – не унимался Валид-Хан.

– Не могу знать.

– А кто приказал?

– Их благородие ротмистр Канарейкин приказали. Стой, сказали, как столб, и никого не пущай.

– А что в амбаре?

– Не могу знать.

– А давай посмотрим.

– Не могу, ваш благородие, не велено…

Но Валид-Хан все-таки подошел к амбару. Покосившаяся дверь покачивалась под легкими порывами ветерка, жалобно поскрипывала. Амбар был пуст, только какая-то одинокая курица кудахтала, словно отыскивая зерно в стройной теории перманентной революции. Завидев штабс-капитана, она испуганно замолкла и устремила на него немигающий взор.

– Да… – задумался штабс-капитан и, обращаясь к часовому, продекламировал: – «Добро и зло – есть категории этики, в которых отражается нравственная оценка социального поведения людей». Читай Гельвеция, голубчик.

И неожиданно рявкнул:

– Хорошо служишь!

Алтаец вытянулся:

– Служу царю и отечеству!

Валид-Хан отстранил часового и двинулся к гауптвахте. У самого забора гауптвахты его догнал Давыдов, в камеру к Степанову они вошли уже вместе.

В камере было темно и сыро. Солнечный свет едва пробивался сквозь годами не мытое оконце и толстые прутья решетки. Степанов лежал на узкой деревянной скамье, укрывшись шинелью. Из-под шинели сиротливо торчали его голые ноги.

– Вставать надо! – загрохотал было надзиратель, но Давыдов замахнулся на него своей заскорузлой пятерней, намереваясь дать хорошую оплеуху, и надзиратель удалился из камеры весьма поспешно.

Степанов приподнялся, набросил шинель на плечи. Ласково улыбнулся.

– Добрый вечер, господа. Впрочем, возможно, и день, и утро. Я совершенно потерял чувство времени.

Он повернулся к окну, постоял, помолчал, заговорил:

– Солнышко светит, наверное, все-таки день. Здесь чертовски холодно и сыро в любую погоду. Но в сильную жару здесь, наверное, неплохо.

Степанов сел, предложил, указав на соседнюю скамью:

– Присаживайтесь, господа. Вы молчите. Что-то случилось?

Давыдов натужился и закричал очень громко:

– Юра, твою мать, они хотят тебя расстрелять.

И дико захохотал. Видно, его позабавила рифма. Потом он достал из сапога бутылку самогона и предложил выпить. Валид-Хан промолчал, Степанов вежливо отказался. Давыдов засуетился, стал совать в руки Степанову стакан, но потом успокоился и начал пить один. Взгляд его мутнел, веки наливались неимоверной тяжестью, и минут через двадцать он уже спал на голом бетонном полу камеры, подложенной под голову фуражкой.

– Что у нас новенького? – спросил Валид-Хан.

– Да все идет как-то не по-военному: очень быстро и стремительно. Я думаю, завтра – послезавтра все кончится.

– Ну, вы уж потерпите пару дней, вернетесь, закатим отличную гулянку.

– Боюсь, что я вряд ли вернусь. Скорее всего, все кончится расстрелом.

– Так я и знал! Но расстрел… Вряд ли… Ну, погонят со службы… В чем обвиняют? Террор, измена, антигосударственная деятельность, преступления против порядка подчиненности?

– Практически во всем.

– Да не может быть, это же глупость великая. Должны быть какие-то очные ставки, опознания, признания, следственные эксперименты, обвинительное заключение. Было все это? Заседания трибунала, приговор? Это все будет так долго, что мы все успеем состариться или умереть от цирроза печени.

– Валид-Хан, послушайте, времени уже нет, всё уже произошло.

– Как произошло? Вас только позавчера повязали.

– Совершенно верно. Меня привезли сюда, совершенно ничего не объяснив. Я немного, около двух часов, вздремнул и после этого стал требовать разъяснения; я стучал ногами в двери, вызывал часового, начальников любого ранга. Еще бы немного и я бы стал громко петь или симулировать слабоумие и животные колики. Но через час после начала моих восклицаний появился розовощекий круглолицый ротмистр с папочкой под мышкой, ухоженными маленькими ручками и огромным перстнем на безымянном пальце левой руки. Изысканно вежливо он попытался успокоить меня, объяснил, что в их ведомстве все делается хорошо и быстро, и что все уже готово, в чем я могу убедиться, и сунул мне обвинительное заключение.

– И что там?

– Да вон лежит копия, почитайте.

На дощатом столе лежал лист тонкой, серой бумаги, уже изрядно подпачканный мухами, чьими-то грязными пальцами и жирными пятнами. Валид-Хан взял его, подошел с ним к свету, начал читать. Это было обвинительное заключение. Кратко, по-военному, с небольшими грамматическими ошибками в нем сообщалось, что «…следствием, с учетом всех имеемых неоспоримых доказательств установлено, что в августе 19.. года прапорщик Степанов Ю. В. прибыл в экипаж Сибирской флотилии с целью проведения антигосударственной деятельности, устройства заговоров и проведения террористических актов. Под внешностью прапорщика флота российского скрывалась гнусная сущность врага, подобно хрюкающей свинье подрывающего основы и, как гнусный шакал, действующего хитро, тайно и злобно.

Преступления Степанова Ю. В.

§ 1.Против порядка подчиненности:

а) подвергал сомнению умственные способности господ старших офицеров;

б) высказывал суждения;

в) писал прожекты, противные доктринам начальства;

г) занимался литературной деятельностью, в коей подвергал сомнению идеалы.

§ 2. Измена Отечеству:

а) высказывал суждения о лучшем государственном устройстве в других странах;

б) общался с нежелательными иностранцами.

§ 3. Шпионаж:

а) В частных разговорах выдавал наличие на Острове военных;

б) см.§ 2 п. б.

§ 4. Антигосударственная деятельность:

а) см. § 1 п. а;

б) см. § 1 п. б;

в) см. § 1 п. в;

г) см. § 1 п. г;

д) см. § 2 п. а;

е) см. § 2 п. б;

ж) см. § 3 п. а;

з) см. § 3 п. б.

§ 5. Терроризм:

а) принуждение майора Смирнова к террористической деятельности и молчанию;

б) действия в террористической группе Мишки Волка.

Все вышеуказанные преступления подтверждены материалами дознания, в связи с их общественной опасностью требуют скорейшего решения военного трибунала по поводу участи вышеупомянутого преступника Степанова».

И подпись: «Следователь по опасным делам секции государственной безопасности прапорщик Трейфанов».

А на обратной стороне листа чья-то начальственная резолюция: «Стрелять их волков позорных, козлов поганых надо».

– А что в материалах дела?

– Ротмистр дела не дал, сказал, что его изучает адвокат.

– Нужен адвокат. Деньги есть. Найдем самого лучшего. Надеюсь, вы ничего не признали из всего этого?

– Конечно, не признал, что и записал в какой-то бумажке. Ротмистр сказал на это, что запирательство только ухудшит мою участь.

– Да пошел он…

– Заки, не горячитесь. Я не хотел вас огорчать, но трибунал уже был вчера вечером.

– И что?

– Подвергнуть расстрелянию, – последовал спокойный ответ.

– Как все было? – Штабс-капитан забрался рукой в сапог Давыдова, извлек оттуда бутылку самогонки, открыл, жадно глотнул. Самогон был скверно очищен. Вероятно, самогон делала Немакина в своем сарае среди коров, коз и собачки неизвестной породы по имени Чудо.

– Да все очень хорошо, буднично. В шесть вечера какой-то унтер привел меня в зал судебных заседаний. Помещение мерзкое, грязное, обшарпанное. Окна давно немытые, света не видно, к тому же не открываются, духота жуткая.

Я сел, по бокам у меня встали жандармы, мои конвоиры. Я увидел перед собою пару незнакомых лиц, я понял, что это председатель трибунала и прокурор. Они с недоброжелательным любопытством приглядывались ко мне, словно искали следы врожденного порока и преступных склонностей. Тут же заседание и начали.

– А заседатели, адвокат, свидетели?

– Заседатели подошли чуть позже. Один сразу же заявил, что у него рабочий день кончился и он не собирается торчать в духоте до ночи, что у него хозяйство, семья, дети, и ушел. А второй остался и читал книгу про Пинкертона. Но это мы уже в курилке сидели.

– Где сидели?

– В месте, отведенном для курения караульных во дворе гауптвахты. Там, собственно, весь трибунал и проходил. В зале было душно, перешли в курилку. На одной лавочке сидел прокурор, на другой – председатель с заседателем, читающим про Пинкертона, на третьей – я.

– А адвокат?

– Адвокат не пришел. Прислал записку, что колет свинью, перенести это дело не может, а потому и не пришел.

– Вот, уже основание для отмены решения суда – нарушение необходимых формальностей…

– Председатель трибунала вскричал, что это полное безобразие и потребовал другого адвоката.

– И что, нашли?

– Вызвали начальника караула поручика Румянко и сообщили, что он будет адвокатом. Румянко отказывался, говорил, что он совсем даже не адвокат, потребовал дело для ознакомления, ему сказали, что интересы державы требуют его участия в данном деле, чтобы он не морочил никому голову и присаживался рядом с обвиняемым. Мой адвокат подошел ко мне и дал совет отвечать очень коротко на вопросы, которые мне будут задавать и во всем положиться на него. Он выразил надежду, что все пройдет хорошо для меня. Я поблагодарил его.

Потом заговорил председатель трибунала. Он сказал, что он для того здесь находится, чтобы обеспечить беспристрастное разбирательство дела, ибо желает рассмотреть его с полной объективностью. Обещал вынести справедливый приговор, руководясь духом правосудия.

– Свидетели? Допросы?

– Не было ничего этого. Единственно, кого допрашивали, – это меня. Председатель задавал вопросы спокойно и, как мне показалось, с оттенком сердечности.

Мой адвокат сказал, что все идет превосходно, старик сегодня спокойный. Потом прокурор сказал речь. Он простирал руки к председателю трибунала и громил мою виновность, не признавая смягчающих обстоятельств. Адвокат воздевал руки к небу и, признавая меня виновным, напирал на смягчающие обстоятельства.

Я чувствовал, что дело поворачивается плохо для меня. Кое-что меня смутно тревожило. И, несмотря на то, что я мог повредить себе, я пытался вмешаться, тогда прокурор кричал мне: «Молчать!» Все шло без моего участия.

Потом прокурор, указывая на меня пальцем, сказал, что попытался заглянуть в мою душу, но не нашел ее. Он говорил, что у меня в действительности нет души и ничто человеческое, никакие принципы морали, живущие в сердцах людей, мне недоступны. Он заявил, что я порвал всякую связь с человеческим обществом, попрал основные его принципы и не могу взывать о сострадании, ибо мне неведомы самые элементарные человеческие чувства.

Тут вмешался председатель трибунала и истошно завопил: «Хватит! Хватит нести всякую чушь! Ближе к делу!».

Прокурор смешался и зачитал обвинительное заключение следствия в качестве завершения своей речи.

А потом мой адвокат Румянко вместо заключительной речи сказал:

– Я прошу суд отметить, что я защищаю изменника из соображений безопасности Родины.

– Суд понимает ваши намерения, – сказал председатель трибунала.

Председатель объявил, что для вынесения приговора трибунал должен посовещаться, он и заседатель пошли в гальюн.

Мой адвокат сообщил, что все идет хорошо, и я отделаюсь несколькими годами тюрьмы или каторги. Я спросил, есть ли возможность кассации в случае неблагоприятного приговора. Он ответил, что нет… Его тактика, оказывается, состояла в том, чтобы не сердить трибунал. Он объяснил мне, что в таких процессах, как мой, нельзя рассчитывать на кассацию приговора из-за каких-нибудь нарушений формальностей.

«Во всяком случае, – сказал мне адвокат, – можно просить о помиловании. Однако я уверен, что исход будет благоприятным. Если бы я еще знал, в чем вас обвиняют…»

Через несколько минут вернулись председатель с заседателем и зачитали приговор, тот, что вы читали – про волков позорных и козлов поганых. Вот и все.

В это время где-то над Сахалином появился свирепый тайфун с нежным женским именем Диана. Безразличный к языкам, религиям и границам 1906 года, он сорвал крыши с домов русских, китайских, корейских, разметал стога, раскрошил колосья и через моря помчался к другому острову, на котором двое русских офицеров в старой тюрьме вели болтовню о жизни и смерти. Один из офицеров потягивал из бутылки скверно очищенный самогон, беспокоился за жизнь другого, говорил о том, что никто не может безнаказанно лишать человека жизни, о том, что необходимо разорвать инерцию мышления и порочную цепь, ведущую к гибели: доносы, прапорщик безопасности, подшивающий доносы в папочку, адвокат, занятый убиением свиньи, заседатель, с упоением читающий полицейские романы. За всеми этими людьми виделось логическое завершение цепи в виде тупого крестьянина в военной одежде и с оружием в руках, прицеливающегося в Степанова и нажимающего на курок. Почему-то эти офицеры боялись доброго русского крестьянина, слабого и нестрашного из-за постоянного недоедания сильнее, чем мощного тайфуна.

Тайфун Диана опрокинул пару десятков рыбацких суденышек, перевернул корабль побольше – шхуну «Крейсерок», оборвал якорь-цепи и снасти нескольким крейсерам и приблизился к острову, на котором двоим офицерам, перебравшим все возможности спасения, оставалось надеяться только на чудо.

И в ту минуту, когда на перевернутых кораблях, ставших похожими на рыболовные поплавки, плакали и молились обреченные люди, а женщины разных рас и национальностей выбегали из своих жилищ, успев схватить только испуганных и ничего не понимающих детей, дверь камеры отворилась и появилась личность странная, спитая, очень неопрятная, в старой-престарой рясе, зато подпоясанная отличным флотским шнуром, в клетчатых брюках, выглядывающих из-под короткой рясы и в лет пятнадцать-двадцать нечищеных сапогах. Довершали впечатление бесформенности и неопрятности жирное брюхо, свисающее над шнуром, и черная борода с застрявшими в ней крошками хлеба и квашеной капустой. Вместе с тем вошедший служитель культа имел выпуклый и высокий лоб, а глаза его были умны, как у породистого пса. В руках он держал объемистый потертый саквояж. Он откланялся и голосом не очень громким, но густым и сочным произнес:

– Мир пребывающим в узилище.

Валид-Хан от неожиданности отхлебнул из бутылки слишком много, так, что закашлялся. Вошедший постучал его крепким кулаком по спине и протянул ему морковку уже очищенную и пахнущую свежей родниковой водой. Валид-Хан морковку взял и поблагодарил:

– Спасибо, дервиш. Тебя за что повязали?

– Я не дервиш, – откликнулся служитель религии, – я тюремный капеллан.

Он сел на скамью, сел хорошо, по-хозяйски, крепко; достал из саквояжа помидоры, огурцы, морковку, еще какую-то снедь и положил их на стол, на котором предварительно постелил «Биржевые ведомости». Затем, глядя куда-то поверх штабс-капитана, покопался в саквояже, извлек оттуда бутылку водки и два граненых стаканчика. Поставив их на стол, он ласково посмотрел на Валид-Хана:

– Тебя, что ли, завтра стрелять будут, сын мой?

– Я не твой сын, – злобно и дерзко ответил штабс-капитан.

– Смири, смири, гордыню. По близости к Богу я старше тебя и поводырь твой, – спокойно заговорил капеллан.

– У меня свой бог, – так же злобно парировал его доводы штабс-капитан.

– Иноверец? Вроде православного завтра шлепнуть должны. Так мне сказали. Ну да хрен с ним. Исповедоваться будешь? Надо к смерти как следует подготовиться, не на один день едешь.

– Давай поболтаем, – вдруг согласился Валид-Хан.

– Вот и славно, вот и славно… – обрадовался капеллан. Он разлил водку по стаканчикам, один протянул штабс-капитану, другой взял сам, – Ну, давай за знакомство. Тебя как зовут?

– Заки.

– А по-нашему как?

Валид-Хан поковырялся в памяти, в именах мусульманских и византийских.

– Александр.

– Вот и славно, вот и славно… А меня Николай.

Выпили, закусили.

– Ну, Саша, – начал капеллан, – перед уходом в другой мир надо хорошенько исповедаться…

– Какой еще другой мир?

Отец Николай довольно примитивно, хотя и красочно, начал пугать Валид-Хана кругами ада и живописать прелести рая. При этом он видимо все-таки что-то передергивал в теософских постулатах, потому что по его словам выходило так, что если Валид-Хан покается в этой вонючей камере именно ему, отцу Николаю, и сознается во всех грехах, то он пропустит Валид-Хана в рай, а если не сознается – пусть уж потом не обижается.

Валид-Хан почему-то на это рассердился, сказал, что пусть Коля идет с такой примитивной логикой либо в жандармское управление, либо на х… и пообещал набить ему морду. Потом он уличил тюремного капеллана в незнании им ни учения Фомы Аквинского, ни Святого Августина, ни апокалиптических исканий русского крестьянства. Отец Николай страдальчески морщился, виновато опускал глазки долу, курил папироску за папироской. А Валид-Хан уже развернул горизонты собственных верований. Он гвоздил отца Колю атманом и брахманом, кармой и самсарой, аватарой и ахамкарой. Капеллан вскакивал и бросался на Валид-Хана с криком: «В Руси живешь, гад, по-русски и верить должен!», но Валид-Хан точными ударами справа в корпус бросал его раз за разом на скамью. Штабс-капитан возбудился до того, что напророчил капеллану, что тот «к заблуждениям не будет причастен, он станет от них отрешенный бесстрастен». Но потом они оба успокоились и снова выпили по стаканчику.

– Вот и славно, вот и славно… – снова порадовался тюремный капеллан. Он достал из саквояжа замусоленный лист с длиннющим списком всевозможных грехов и стал читать его штабс-капитану.

Оказалось, что это были два великолепных грешника. Некоторые грехи, такие как мазохизм и кровосмешение, они, негодуя, отвергли, хотя Николай все же уточнил:

– Скажите, эмир, насколько я понимаю, у вашего папеньки было множество жен?

Штабс-капитан сей факт подтвердил.

– А не испытывали вы к его женам греховного влечения?

Валид-Хан хотел рассердиться, но потом спокойно объяснил, что его уже в двенадцать лет, в знак преданности Белому Царю, отправили в русский кадетский корпус. Что из соображений политики сыновья эмира постоянно женились на иностранных титулованных особах и оставались в Бухаре, а дочери выходили замуж за таких же иностранных особ, но уже из Бухары уезжали. Но даже если бы его не отправили в Россию, то никакого бы греховного вожделения он бы не испытал.

Многие грехи они обсудили со смаком и знанием предмета.

Обсуждать грех прелюбодеяния капеллан начал с воспоминания о том, как заразился триппером в Гонконге в бытность свою корабельным капелланом, а от этого безобидного приключения перешел к таким подробностям своих любовных грехов, что Валид-Хан причмокивал и покряхтывал от удивления, хотя и ему нашлось что вспомнить. Помянул Валид-Хан и Виолетту, но не покаялся.

Обсудили грех пьянства и пришли к общему выводу, что для русского человека выпивка не грех, потому что:

– русскому человеку без водки – смерть, она сопровождает его от крестин до заупокойной литии;

– в росписи государственного бюджета казенная продажа питей занимает почти одну треть дохода, следовательно, каждый сознательный гражданин должен выпивать и поддерживать государство (Валид-Хан и отец Коля не обсуждали деятельность самогонщиков и питие самогона);

– вино медленно разрушает нервную систему, ослабляет память, замедляет мозговую работу, тем самым формируя преданного нерассуждающего гражданина.

Обсудили грехи уныния, зависти, гордыни, измены и все так же весело и со смаком.

Правда, случались у них и расхождения. Обсуждая тяжкий грех убийства, штабс-капитан упрямо защищал полевые пулеметы и корабельную артиллерию, а капеллан отдавал предпочтение удару кинжалом и тщательно подготовленному яду, рецепт коего он дал тут же Валид-Хану под запись.

Говоря о грехе стяжательства, отец Коля с грустью признался, что крал постоянно и по мелочи, но богатства так и не нажил, а штабс-капитан, как выяснилось, никогда не крал, оттого, что незачем было. Как-то мимолетом, опустив глаза долу, капеллан признался в грехе однополой любви, совершенном однажды, но к этому времени кающиеся были уже основательно пьяны, сыты и довольны, и штабс-капитан капеллану этот грех простил.

Потом они долго спорили, прощать ли Валид-Хану врагам. Капеллан говорил, чтобы штабс-капитан на всякий случай простил, все равно отомстить не успеет. Валид-Хан решил с этим делом пока подождать.

– Ну ладно, Саша, – приговаривал капеллан, собирая остатки трапезы в саквояж, – ты главное не расстраивайся, с каждым может случиться. Раньше, позже, все мы в конце концов обречены. Каждый день жизни приближает нас к смерти. Молиться будешь?

Валид-Хан отказался.

– Ну ладно, я здесь неподалеку в своей каюте, чего захочешь, ну там табачку, водочки, а то и книжечку могу, ты уж позови.

– Дай мне бумаги два листика и перо с чернилами, – попросил штабс-капитан.

– Завещание писать будешь?

– Точно так, завещание…

Капеллан снова залез в свой саквояж и достал бумагу, перо, чернила. Потом забрал саквояж и, вновь пожелав мира пребывающим в узилище, ушел.

Из-под шинели выглянул Степанов:

– Что это вас на покаяние так развезло? Правда, это был скорее вакхический гимн, чем раскаяние. Было интересно. Хочу вас тоже развлечь. Расскажу вам окончание легенды о чурчженьском золоте.

– Подождите.

Валид-Хан пододвинул Степанову бумагу:

– Вот здесь и здесь поставьте подпись.

– Что это? – спросил Степанов.

– Это будет кассационная жалоба, а это – прошение о помиловании.

– Румянко не станет этого подписывать, побоится неприятностей…

– Я его уговорю… Так что о чурчженях?

Окончание легенды о золоте чурчженей, рассказанная прапорщиком Степановым.

Когда воины захоронили золото предков, стало неясно, как жить дальше.

Слышащий Небо спрашивал об этом Великих духов, но духи молчали. Рыбы и зверей на острове было в достатке, и опытные охотники не голодали, но зима все равно должна была наступить, а китайцы могли пожаловать на остров в любое время.

Великие духи все ещё молчали. И тогда в один, уже достаточно холодный день Играющий Лосось первым срубил и очистил дерево. Потом к нему присоединился Свирепый Кабан. И ровно через пять дней Играющий Лосось сказал шаману, что деревянный плот готов, надежен. И еще сказал Играющий Лосось, что он и еще пятеро воинов отправляются с ним в море на север.

Не стал возражать им шаман, только наложил на их уста страшное заклятье молчания и оставил с собой молодого воина по имени Тихий Лис. Не верил шаман, что выберется с острова; боялся шаман, что если, согласно правилам, не передаст кому-нибудь свои шаманские знания и умения, не найдет покоя его душа. Очень шаман этого боялся.

Потом били зверя, вялили рыбу. И однажды утром плот, груженный провизией, с экипажем из шести человек во главе с Играющим Лососем отошел от острова и направился на север.

С этого дня Слышащий небо стал передавать Лису свое знание. Провизии они заготовили много, поэтому все свое время посвящали обучению.

Становилось холодно. Потом наступила зима. И в один из холодных дней Слышащий Небо сказал, что теперь Тихий Лис знает и может все.

А потом они взяли шкуру убитого медведя и сонный отвар и пошли к потайному месту, которое запечатал страшным заклятьем Слышащий Небо. Теперь Тихий Лис снял заклятье, и шаманы вошли. Они постелили шкуру, завернулись в нее, выпили отвар и уснули; и спали, как два медведя, всю зиму.

А весной, когда в проливе уже сошел лед, они проснулись и, шатаясь, вышли к свету.

И спросил Слышащий Небо Великих духов о судьбе остальных частей золота предков. И ответили Духи, что надежно спрятаны сокровища, не достать их людям с нечистым сердцем.

И спросил Слышащий Небо Великих духов о судьбе Играющего Лосося и уплывших с ним воинов. Погибли пять воинов, только Лосось добрался до большого острова, похожего на щуку, где жило племя айнов, и сам стал айном.

И спросил Слышащий Небо Великих духов о себе самом. И повелели ему Духи оставаться на острове и хранить золото предков до самой смерти.

И сказал старый шаман молодому:

– Отправляйся к нашему племени и скажи вождю, что выполнил завет. Но помни, что скажешь ты о месте, где спрятаны сокровища только человеку с чистым сердцем. Только достойный откроет золото предков.

Все лето искал Тихий Лис свое племя, бродя по родной земле, ставшей землей китайской. Но нашел его. И нашел он его в упадке.

Умер вождь Белый Тигр. Теперь вождем стал Жирный Барсук, назначенный китайцами. Дружил Жирный Барсук с китайцами, и делал все так, как они хотели. И тяжело работали чурчжени на китайцев, а сами жили плохо. Только Жирный Барсук и его жены и дети жили хорошо, ели сытно, спати в тепле и много разных новых вещей в доме имели.

Обрадовался новый вождь возвращению Тихого Лиса. Выспрашивал вождь молодого шамана о том, где спрятали святыню предков. Ничего не сказал ему Тихий Лис, черным было сердце Жирного Барсука, и не был бы он никогда вождем, если бы не китайцы.

Рассказал Жирный Барсук о золоте китайцам, ожидая от них похвалы и подачек. Страшной пыткой пытали китайцы молодого шамана, но ничего не сказал им Тихий Лис.

И отрубили они ему голову и выставили на длинном шесте на обозрение народа.

Слышащий Небо умер на далеком острове в тот же день, и душа его нашла покой у Великих Духов. А душа Тихого Лиса, не передавшего свое Знание, по-прежнему хранила золото предков.

Штабс-капитан сунул руки в карманы, прошелся несколько раз по камере от двери до противоположной стены и обратно, переступая каждый раз через храпящего Давыдова. Остановился, посмотрел на Степанова:

– Только достойному откроется?

– Так гласит легенда…

– Ясно. Любопытно было бы проверить. Прапорщик, хотите, я дарую вам жизнь?

– Это интересно, – ответил Степанов. – Поведем десятикилометровый подкоп? Перебьем охрану? Улетим на аэроплане?

– Нет, все гораздо проще. Надевайте мои погоны, забирайте Давыдова и уходите. Продолжим цепь. Охране наплевать на людей, для них главное – вошли два офицера, штабс-капитан и лейтенант, и вышли тоже двое таких же офицеров. Я остаюсь.

– Тогда я продолжу эту цепь. Даже если сейчас мы вас свяжем для виду, чтобы вы смогли имитировать нападение и бегство приговоренного, ничего не выйдет. Вас просто расстреляют вместо меня, потому как нужно расстрелять прапорщика и им будете вы. Главное, чтобы бухгалтерия сходилась.

– Я это предвижу. И тем не менее идите. Буду надеяться выпутаться. А нет так нет. Пусть будет, как будет.

– Я не могу принять такой жертвы.

– Идите, идите. У вас впереди целая жизнь, хорошая и красивая, вы сможете ее сделать такой. У меня все позади, впереди только бесплодная пустыня. Мою Лакшми я погубил. Шива воскресил Каму на радость его жене Рати, а Кама взял, да и спрятался на всякий случай. Мой дух не уничтожается. Кшатрий умирает от руки врага – такова его Варна. И убивающий, и убиваемый, и самый ход убийства, и орудия убийства – все это лишь легкое волнение на поверхности недвижимого, вечного и всеобъемлющего Океана-Духа. Атман лишь меняет телесные оболочки – как человек меняет одежды; как, надевая новое платье, не следует жалеть об обветшавшем старом, так не следует и скорбеть в случае чьей-то смерти. «Умерший» означает и «возрожденный». Может быть, в следующей жизни мне повезет больше. Идите. Смелее! Ну!

Они обменялись погонами. Валид-Хан поднял с пола Давыдова, усадил его на скамью. Давыдов моргал, морщился, как ребенок, которого рано подняли в школу, но в себя пришел.

– Ну-с, господа, присядем на дорожку, – предложил Валид-Хан. Посидели, помолчали. Встали, Валид-Хан со Степановым обнялись.

– Вы кто, Степанов? – зачем-то глупо спросил Валид-Хан.

– Я просто сон. Сон кошмарный и вместе с тем избавление от кошмарного сна.

Степанов с Давыдовым постучали, покричали в дверь. Дверь открылась, Степанов и Давыдов вышли, дверь закрылась снова, Валид-Хан остался в камере один.

Сразу стало темно. Из узкого окна камеры виден только бескрайний, погруженный во тьму лес, и небо над ним, обожженное закатом, выглядит бледно-розовой стеной, а выше – далекое сероватое небо. Слышны мат, крики и какая-то возня за дверью, топот и гомон. Краски леса линяют. Весь лес выцветшего темно-сиреневатого цвета колеблется. За дверью слышен чей-то взволнованный шепот: «Офицер, а офицер, махнем сапогами? Тебе-то один хрен завтра в расход…»

Здесь ты укрыт от посторонних взоров, только суровый подгляд постового унтера; крики и топот за дверью стихают, теперь они слышны под окном камеры; какова карма, такова и Варна, или, как говорят на Руси, назвался груздем – полезай в кузовок; страдающая Россия – наедине с Богом; с каким? их так много, этих богов; что там за окном за погода? трудно сказать, погода здесь всегда неустойчивая, она подвержена переменчивому воздействию противоборствующих сил; за наглым сияньем солнца может прийти беспардонный тайфун, и ливень вымочит новейший наряднейший сюртук; черт бы побрал этих ученых метеорологов, вооруженных хитроумными приборами, предсказавших чистое небо, штиль и благотворные лучи яркого солнца; ты идешь к стене поближе и знакомишься с наскальной письменностью твоих предшественников; здесь темно и похабно, слова беспорядочно убегают прочь, а ты, глупец, пытаешься поймать их за хвост: фаллические изображения во всевозможных вариантах, схематически обрисованные женские формы, которые положено скрывать от мужских взоров; в большинстве случаев рисунки снабжены подписями, в них тоска и неутоленный телесный голод больного душой человечества; это послание всему человечеству; ищу темпераментную женщину по рублю за ночь; или – знаю шлюху на Светланской; или – хочу любую от десяти до семидесяти лет; есть и эпические и даже программные заявления: выйду отсюда – дам унтеру Федькину в ухо; или – плохо кормят; или – долой ротмистра Канарейкина – наймита мировой буржуазии; ты читаешь и перечитываешь эти надписи, но своего оставить не хочешь – зачем? снова темпераментный шепот за дверью: «Офицер, а офицер, махнем шинелями?»; много лет назад ты самым страшным наказанием считал изгнание с родной земли и необходимость всю жизнь прожить в одном городе; ты неспешно осматриваешься, производя реестр своего последнего прибежища в этой жизни; две скамьи, стол, на столе потертая, захватанная Библия, половина листов вырвано, на скамье шинель; все? нет, еще полотенце, серое от грязи; ты снова и снова вспоминаешь все унижения и оскорбления, пытаясь вызвать в себе ненависть и злобу, но ничего не получается – только бессилие и растерянность; выпить еще самогоночки; за дверью кто-то наяривает на гармошке и пьяным голосом орет: «Раскинулось море широко»; идиотская плебейская песня, рифмованное сообщение; заткнись, дурак; черт, не умолкает, он что, все куплеты знает? слава богу, умолк; жизнь состоит из последовательности изо дня в день повторяемых действий; закуриваешь папиросу и с наслаждением затягиваешься; твое время сейчас никто не считает; ты остался в блаженном забвении: а завтра? приговоренный, застегните верхнюю пуговицу и поправьте головной убор; одну минуту, господин палач; позади остаются утехи, не спетые любовные песни, не созданное философское учение и не рожденные дети; начнем писать жалобу и прошение: слова идут тяжело, мысли путаются; ну вот, теперь невидимый певец завел «Варяга»; еще самогоночки, потом опять сигаретку: вообще-то пить и курить вредно, надо бы бросить; после стаканчика становишься вдруг оптимистом, как человек, который полагает, что вся жизнь у него еще впереди; пахнет сивухой и хлоркой; не забыть забрать у Чухлова долг, Мысков может и подождать; ты вспоминаешь, что случится завтра и усмехаешься: Мыскову будет обидно, Чухлову и здесь повезло; что там в бутылке: есть еще? старый раб берет тебя за руку и ведет в комнату к небольшой металлической коробке; в коробке две голодные крысы, пойманные несколько дней назад; дно коробки устлано крысиным пометом, крысы щерятся и бросаются друг на друга, безобразный визг и удары двух омерзительных тел о стенки коробки; ты инстинктивно отводишь взгляд, не в силах вынести ужаса и отвращения, но раб твердо кладет тебе руку на затылок и заставляет смотреть, как, наконец, одна крыса поедает другую; побеждает сильнейший; слабому жить незачем; будь сильным, малыш; папа, а девочек можно бить? нужно, сынок; грубые ласки рабынь, жесткие ложа; еще сигарету; закрыть глаза и проснуться в Ливерпуле; шум большой судоверфи, сумбур множества языков; твои руки черны и сбиты до ссадин тяжелой физической работой, после работы ты идешь в паршивый кабак и напиваешься до бесчувствия, ссоришься из-за проститутки с русским матросом с английского парохода, бьешь его ножом в живот и попадаешь в ливерпульскую тюрьму; жизнь идет по кругу; открываешь глаза и оказываешься в тюрьме русской; в коридоре гул голосов, идет проверка; ты читаешь вслух по памяти непревзойденный сонет: кифара и арфа, сладкая музыка; открывается дверь, тебе забрасывают матрас, подушку и одеяло; «Осужденный на месте?» – «Так точно, ваш благородь!»; да пошли вы все! еще стаканчик; первая и самая сильная любовь; безумно красивая барышня по имени Виолетта: фи, говорят твои товарищи юнкера, жидовка; сногсшибательное юнкерское лето, тебя ждет в Бухаре мать, а ты фланируешь по Петербурге с Виолеттой; Хан, голубчик, говорит тебе твой друг, старый еврей Яша Бергер, темный делец и художник, у вас будут очень красивые дети, от поцелуев детей не бывает, думаешь ты, но не расстраиваешься, у вас все впереди; Валид-Хан, в нашем полку не принято представлять жидовку; где-то я ошибся: можно было жить красиво, сколько возможностей упущено из-за лени, из-за дурацкой добропорядочности; что-то сердцебиение никак не затихает; все еще можно изменить, начать сначала; и вдруг с особой ясностью понимаешь, что ничего не изменить; можно, можно, завтра мой дух примет другую телесную оболочку и начнется новое бытие; да пошел ты со своими сказками об атмане и брахмане; бежать, я начну новую жизнь – чистую, возвышенную; что же я наделал?! тоже мне исусик; козел вонючий! часовой, а позови ко мне капеллана; дам ему по башке, сниму рясу и бежать; эй, осужденный, капеллан велел сказать, что если ты хочешь ему по ряшке настучать, дык ты не надейся; часовой пусти в уборную; в камере параша, туда и ходи; ты ищешь утешения в том, что напеваешь «Strawberry Fields Forever», но утешение, конечно, слабое; ты ложишься на скамью и покрываешь себя самыми немыслимыми и непристойными ругательствами; ты доходишь до крайней степени отчаяния; и вдруг открывается дверь, а на пороге Степанов; он держит в руках твои штабс-капитанские погоны; я слышу ваши мысли, штабс-капитан; идите и живите себе с богом; ты хватаешь погоны и ходу, милые, ходу из этой тюрьмы; ты бежишь по темной дороге к дому; бежишь со всех ног, где-то потеряв фуражку, подальше, подальше от гиблого места; тайфун ревет и завывает, ломает верхушки деревьев и рвет провода; ты мокрый с ног до головы, ливень хлещет; ничего, ничего, это мелочь; я начну все сначала; домой, домой; сзади слышен шум самод-вижущего экипажа, чудесного новомодного изделия нижегородского автомобильного завода; там в теплой кабине сидит начальник гарнизона; может, подвезет? господин штабс-капитан, застегните пуговицу и наденьте головной убор; автомобиль уезжает; ты снова один на темной дороге; бежать, бежать, бежать…