Текст книги "Искатель, 2005 №4"

Автор книги: Рашид Валитов

Соавторы: Ирина Камушкина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

– Ксюша, ты счастлива?

Она покраснела и доверчиво ответила:

– Очень.

Они оба не могли себя заставить высказаться откровеннее.

Он, глядя в ее изменившееся, взволнованное лицо, почувствовал боль и сожаление и, не удержавшись, произнес:

– Но это так странно и нелепо.

Она подняла на него глаза и спросила:

– А разве могло быть иначе?

Тогда в кафе она сказала ему, что будет увольняться из «Петра Великого». Что он мог ей на это сказать?

А потом спустя месяц он увидел ее в окне кафе неподалеку от офиса.

Он вошел внутрь и, подойдя к ее столику, спросил:

– Свободно?

Ксюша молча кивнула.

Перед ней стояли две пузатые рюмки с ликером.

Он не стал спрашивать, что она здесь делает. За все время, которое они пробыли вместе, он сказал всего лишь несколько фраз. И одна из них была: «Как давно мы не виделись».

Он понимал, что глупо задавать вопросы. Что она могла на них ответить? Что она сделала непоправимую ошибку, что не может без него жить? Но это было понятно и без слов. Они смотрели друг на друга и молчали. Теперь между ними стоял еще и Костя, и они оба помнили об этом. Надо же, а ведь раньше ей казалось, что она страдает возле него…

И когда Сергей шел к машине, и даже когда подъезжал к своему дому, он чувствовал и спиной и затылком Ксюшин взгляд.

А потом вернулся домой Костя…

Казалось, никого нет и звонок трезвонит в пустой квартире. Что делать дальше, было непонятно. Сергей Владимирович уже два дня пытался дозвониться до Ксюши по телефону. Безрезультатно. Махнув рукой на осторожность, он стоял на пороге ее квартиры. Может, стоило поискать ее маму? Но это было не менее хлопотно. Черт побери! С какой стороны подступиться к этому? Неужели нужно сообщать в милицию и обзванивать больницы? Ему становилось все тревожней.

Ксюша лежала в кровати одетая. Тяжелый сон прервал какой-то шум. В дверь настойчиво звонили. Сердце гулко стучало в груди. Она в испуге огляделась по сторонам. Боже, что с ней? Что нужно делать? Она приподнялась на локте и, протянув руку к тумбочке, взяла бутылку. Не обнаружив поблизости стакана, жадно хлебнула прямо из горлышка. Сознание и память постепенно возвращались. Она никого не хотела видеть. Пусть себе звонят. Ее нет дома. Она исчезла. Ксюша опять потянулась к бутылке но, неловко взяв ее, уронила на пол. Остатки пахучей жидкости вылились на ковер. Она чуть не заплакала. Вскочив с кровати, задела пустые бутылки, стоявшие на полу. Так и есть. В доме больше не было спиртного. Как продержаться и не сойти с ума? Она с ужасом подумала, что придется выходить на улицу. А звонок все звенел. И мешал сосредоточиться. Кто это? В дверь настойчиво звонили. Может быть, следует открыть? Ксюша бросилась в коридор и в той путанице мыслей, которая у нее была в голове, уже нисколько не сомневалась, что что-то случилось и нужно немедленно открыть. Она откинула цепочку и широко распахнула дверь.

Сергей Владимирович шагнул через порог, и у него защемило сердце, когда он рассмотрел Ксюшу. Если бы он встретил ее на улице, то вполне мог не узнать. У него комок подступил к горлу, и он не удержался от бессмысленного вопроса:

– Что случилось с тобой, Ксюша?

Она пыталась казаться независимой, но при этом едва держалась на ногах. Изобразив на лице улыбку, хрипло сказала:

– Все в порядке, – а потом раскашлялась и, махнув рукой, пошатываясь ушла в комнату.

Сергей Владимирович проследовал за ней. В комнате был беспорядок и пахло вином. Было душно и пыльно. Он раздвинул шторы и открыл окно.

Ксюша мучительно прищурилась, а потом закрыла руками глаза.

Ему было жалко ее, и чувство, казавшееся мертвым, ожило. Ей было плохо. И в том, что она сейчас сидела в мятом халате, со спутанными волосами и опухшим незнакомым лицом, была и его вина. Он видел, как у нее задрожали плечи и из-под прижатых к лицу ладоней капнула на колени слезинка. У него перевернулось что-то в груди. Ни Костя, ни Тамара не имели права его осуждать, когда он подошел и обнял ее. Ксюша вся дрожала и не могла остановить поток слез. Она плакала, закрывая руками лицо, а он прижимал ее к себе и приговаривал, как маленькой:

– Бедняжка моя. Бедная моя девочка.

Она плакала все сильней, пытаясь при этом что-то объяснить ему:

– Я виновата. Боже мой, Костя… Я так виновата. Это невыносимо.

Он гладил ее по спине и приговаривал:

– Маленькая моя, я понимаю, я все понимаю.

Сергей сидел перед телевизором и пустыми глазами смотрел на экран.

В комнату вошла Тамара и молча села рядом с ним.

– Пойдем, уже поздно.

Сергей повернул голову на звук ее голоса и ничего не ответил.

– Пойдем, я Дашу уложила. Пойдем, Сережа.

Тамара первая вошла в темную спальню и включила нижний приглушенный свет.

Сергей взглянул на нее.

Тамаре исполнилось сорок три года. Они были ровесниками, но женщины обычно выглядят моложе. Тамара выглядела на свои – за счет лишних килограммов. У нее было килограммов семь лишнего веса. Но это не мешало ей быть настоящей красавицей. Все в ней было красиво. И блестящие немного навыкате карие глаза с тяжелыми веками, и густые волосы, которые она для блеска подкрашивала хной, и румяные губы, и улыбка. Кстати, когда она улыбалась, то в уголках губ у нее явно обозначались крохотные очаровательные ямочки. К тому же Тамара была умна. Она прекрасно знала, что ей идет, а что нет. Она никогда не гонялась за модой, но ее одежду всегда отличал свой особый стиль.

Тамара сняла серебристый шелковый халат и осталась в такого же цвета длинной ночной сорочке.

Сергей разделся и молча лег рядом с женой на большую, стоящую на возвышении кровать.

Они лежали молча с открытыми глазами и смотрели на украшенный лепкой потолок.

– Слава богу, Костя скоро уезжает в Америку. Раньше я бы с ума сходила, как он один в чужой стране, а теперь, поверишь ли, мне будет спокойнее, если он уедет. Ты слушаешь меня, Сережа?

– Да.

– Знаешь, мы так давно не были в театре. Мне очень хочется сходить на балет. В следующую пятницу в помещении Александрийского театра вечером будет «Красная Жизель». Может быть…

– На следующей неделе я уезжаю в Москву.

– Жаль… Сережа, а я не говорила тебе, что записала Дашу в школу искусств для малышей? Нет? Странно… Занятия начнутся через две недели.

– Зачем? Не слишком ли ей рано?

– Что ты, рано, в самый раз, ей уже три годика, пора…

– Разве ты сама не можешь с ней позаниматься?

– Сережа, ну что с тобой, что ты всем недоволен?

– Разве?

– Ты стал во всем мне перечить.

– А раньше я во всем с тобой соглашался?

– Не понимаю, что с тобой творится в последнее время…

– Не понимаешь?

– Нет.

– Но мы же всегда понимали друг друга без слов. Разве не так?

– Сережа, что ты имеешь в виду?

– Ты хочешь, чтобы я назвал все своими именами?

– На что ты намекаешь?

– Зачем ты это сделала, Тамара? Зачем?!

– Что сделала?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

– Сережа?!

– Зачем ты избавилась от Ксюши?

– Что ты такое говоришь?

– Подвинься, я пойду покурю.

– Сережа!

– Не надо, Тамара, я очень хочу курить.

Сергей встал и вышел на лоджию. Механически выкурил две сигареты, но не мог себя заставить лечь в кровать.

В спальне, спрятав лицо в подушку, рыдала Тамара.

Он вернулся и молча сел рядом с ней на кровать. Ложиться спать было бессмысленно. Он достал свою одежду.

Тамара повернула к нему залитое слезами лицо и спросила:

– Ты куда?

Он оделся и, ответив жене:

– Пойду покатаюсь, – взял с тумбочки ключи от машины и вышел из спальни.

Он въехал в лес, фары освещали только кусочек шоссе. Серебристый «Мерседес» бесшумно скользил в темноте. Сергей смотрел перед собой и думал, что сверху он, наверное, кажется большим одиноким светлячком, заблудившимся в темноте. Сейчас ему хотелось только одного: доехать как можно скорее до Токсово. Постучаться в знакомую дверь и уткнуться в родное тепло. Мама нальет ему в тарелку горячий фасолевый суп, сядет напротив и начнет говорить, что он замучил себя, что он похудел, постарел… Но что бы она ни говорила, звук ее голоса будет означать только одно: его любят…

Рашид ВАЛИТОВ

АНГЕЛ ДЛЯ КАПИТАНА

детективная повесть

Стены полуразрушенного дома были сложены из кирпича царских времен на какой-то крепкой кладке, и сломать их было очень тяжело. Десять матросов, вооруженные ломами, арматурой и обрезками труб, напряженно пыхтели, потели и матерились, но работа все равно двигалась очень медленно.

Неизвестно, кому помешали эти стены в так называемой «Верхней деревне» военного гарнизона «Остров Русский» под Владивостоком и зачем их надо было ломать. Капитан-лейтенант Андрюша Попов эти дурацкие вопросы себе не задавал. Он просто выполнял архиважное приказание командира учебного отряда: сломать стены старого полуразрушенного дома подчиненными силами и средствами и быть при этом лично, дабы обеспечить безопасность работ.

Андрюша служил уже не первый год, а потому, получив приказание, не стал его оспаривать и уточнять ненужные детали, рискуя нарваться на обычную фразу командира – «Я в ваших советах не нуждаюсь», а просто отправился это приказание выполнять. Был Попов не хухры-мухры, а целый командир роты, переведенный в учебный отряд с корабля по здоровью, и в августе он должен был получить звание капитана третьего ранга – должность и выслуга позволяли, и мог бы отправить руководить этой войсковой операцией старшину роты или какого-нибудь взводного, но раз командир соизволили…

И теперь он сидел на пригорке под еще нежарким приморским солнцем самого начала лета и наблюдал за действиями подчиненных. Вокруг толпились местные жители из соседних домов. Они горячились, ругались и много советовали.

«Доедет та коляска до Москвы или не доедет», – вспомнилось Попову. Он встал, размял ноги, дал матросам десяток ненужных указаний, преследующих одну цель – подчеркнуть руководство командования. Потом капитан-лейтенант стал разглядывать приевшуюся окружающую действительность. Действительность особой радости не доставляла. Старые неопрятные дома, ветхие крыши и покосившиеся сортиры создавали ощущение средневековья.

Верхняя деревня стояла на невысокой сопке, отсюда хорошо были видны высотные здания Владивостока, отделенного от острова нешироким проливом. Уже много лет жители и острова и Владивостока говорили о том, что с острова в город вот-вот построят мост, и паром, связывающий остров с Владивостоком, будет не нужен, приводили примеры удачного мостостроительства в мировой практике, но на самом деле в то, что мост действительно будет, не верил никто. Очень уж далеко были стамбульский, нью-йоркский и даже московские мосты. Да и Москва сама тоже была очень далеко, о ее существовании знали, видели по телевизору, но в глубине души в это существование не верили.

Да и вообще, с тех пор, как царь пожаловал земельку Русского острова военному ведомству, военное начальство всегда было радо изоляции этой естественной крепости, защищающей Владивосток с моря, от материка, и думать, что именно сейчас, в эпоху разброда и шатания, кто-то затеет строительство моста, было глупо.

Потом Андрюша уставился на паром, подходящий к причалу, и долго смотрел, как тот выгружал людей и машины, затем загружал людей и машины. Его посетила мысль о том, что хорошо бы съездить в город, решить кое-какие проблемы, а потом хорошенько поразвлечься. Но денег у него сейчас не было, а без денег в городе особо не развлечешься.

Попов перевел взгляд на суетящихся и кричащих жителей Верхней деревни. Их неопределенного цвета лица и странных форм фигуры не добавили ему настроения, и Андрюша сразу же отвел взгляд. Вообще-то не жители деревни определяли лицо острова, лицо острова определяли военные. На острове можно было смело снимать военный фильм о прифронтовой полосе. Разбитые дороги, военные УАЗы и грузовики, носящиеся вне правил дорожного движения, обилие людей в военной форме, бродящие без пастухов коровы, разбитые дома царской постройки составляли замечательный военный антураж. Гражданских людей на острове было немного, и как они оказались здесь, никто не знал. Остров был огромный, военные городки при частях были отделены друг от друга огромными расстояниями и друг с другом практически не сообщались никаким транспортом. Попов служил в части, находящейся на Подножье, культурном центре Русского острова, а культурным центром Подножье стало потому, что к его пристани ходил паром из города. Андрюша не был так сильно оторван от цивилизации. Именно у пирса Подножья был расположен единственный на острове приличный военный городок – четыре хрущевки и один огромный девятиэтажный «крейсер».

Попов представил, как живут офицеры и их семьи в части ракетчиков на Энгельме или радиолокаторщики на сопке Русской, и содрогнулся: ему вспомнились оторванные от всех благ их темные маленькие гарнизончики.

Попов задрал голову и стал смотреть на антенны поста наблюдения, расположенные на вершине сопки Русской. Почему-то его мысли приняли другое направление. Он вспомнил, как в прошлом году вместе с женой и сыном забрался на сопку, как они стояли и с высоты птичьего полета смотрели на Владивосток, на лежащий за Русским остров Попова (тоже не дай бог место службы и жительства), видели Славянку и даже Находку. Но сейчас семья была-на «западе» (в местных представлениях страна делится на «запад», Сибирь и «здесь»).

Вообще-то семья уже два года жила далеко, в большом городе с автобусами, метро и стадионами, где жена работала в искусстве и пыталась дать сыну приличное воспитание и образование в благодатном климате, чего в островном гарнизоне, где служил Андрюша, получить было невозможно. Попов с этим смирился и зимой в отпуск обязательно ездил к семье. Жену и сына Андрюша любил, тещу – не очень. Семейная жизнь, если можно было назвать такое существование, была близка к краху, но что с этим делать, Попов пока не знал.

Взгляд его переместился на худую и страшную корову. Животное увлеченно копалось в огромной помойке вместе с котами разных мастей. В поисках чего-нибудь вкусненького она так увлеклась, что на ее спине присели сразу несколько больших черных ворон.

– Уйди, корова, с помойки, – обратился к ней Попов. – Корова не для того, чтобы в помойке рыться; корова – чтобы молочко давать. Летом травку кушать надо…

Корова к его совету не прислушалась, Андрюша снова уселся на пригорок.

К Андрюше подошел капитан-лейтенант Миша Ноткин. Миша на камбузе взял миску жареной рыбы, которая готовилась к ужину, и принес ее Попову. Ноткин был лучший друг Андрюши. Они сдружились давно, еще до женитьбы Андрюши, Ноткин был холост до сих пор. Попов постоянно напоминал Ноткину правило английских офицеров: «Лейтенант должен быть холост, капитан может быть холост, майор должен быть женат, полковник может быть холост»; Ноткин оправдывался, что он еще не майор, и жениться упрямо не желал.

Миша тоже попал с корабля в учебный отряд Русского острова. Во время захода их корабля в какую-то иностранную державу Миша купил колоду эротических карт. То ли он забыл, что во время сходов за границей советские моряки ходят мелкими группками по шесть человек, из которых один офицер и один – стукач, то ли плохо скрыл от окружающих свой поступок. Но уже вечером к нему подошел особист, сообщил, что покупка порнографии не совместима со светлым моральным обликом советского человека, и потребовал эту колоду карт отдать.

– А ты что, не успел купить? – неудачно пошутил Ноткин.

И за эту неудачную шутку Мишу исключили из комсомола и сослали с корабля на Русский, в учебный отряд.

Дружба Попова и Ноткина помогала им выжить и не отупеть окончательно. Они понимали друг друга с полуслова, вместе устраивали вылазки в город, помогали друг другу в службе. Больше таких друзей у Попова не было.

Ноткин позаботился так же о вилке, хлебе и даже салфетке.

– Поешь, – сказал он, присаживаясь рядом с Андрюшей.

Попов с удовольствием поел рыбы, а потом, вспомнив завет Суворова «не будь сытым, когда подчиненные голодны. не будь голодным, когда подчиненные сыты», объявил в работе перерыв и отдал рыбу матросам.

– Что будем делать вечером? – спросил Миша.

– Денег нет, буду смотреть зловредный телевизионный ящик. Заходи…

– Зайду…

К заходу солнца стены все же сломали. Старшина повел матросов на ужин, а Попов прошелся вокруг кучи кирпича, любуясь на плоды своего руководства. Местные жители лихорадочно растаскивали кирпичи по своим дворам для нужд личного хозяйства. Капитан-лейтенант тоже взял в руки кирпич с царским гербом и стал его разглядывать. Полюбовавшись на царский герб, Попов отправил кирпич в общую кучу. Потом его внимание привлекла какая-то старая книга, неизвестно как оказавшаяся в этой груде кирпича и мусора. Попов очень любил читать, а потому он взял книгу в руки, любовно стряхнул с неё пыль, раскрыл. Это оказалась не книга, а толстая старая тетрадь, исписанная мелким ровным почерком.

«Почитаю, люблю старое», – подумал Андрюша.

Он отправился домой.

«Экая гадость!» – в очередной раз подумал он, зайдя в квартиру и взглянув на потолок, давно не беленый, с зелеными пятнами от убитых мух. Мух била летом его жена во время визитов к мужу в купальный сезон. Холостяцкий дух прочно поселился в доме, хотя Андрюша поддерживал корабельные порядок и чистоту. Хорошо было бы сделать ремонт, Попов каждый раз к приезду семьи собирался этим заняться, но как-то руки не доходили.

Андрюша уселся на диван и раскрыл найденную тетрадь…

17 июня 1908 года в строевой канцелярии флотского экипажа Военной Сибирской флотилии ничего не происходило.

Нет, что-то там, конечно, происходило, но это что-то вряд ли могло изменить мировой порядок вещей. За обширным письменным столом, весьма отдаленно напоминавшим роскошную булеву мебель, сидел старший лейтенант российского флота по фамилии Поконин и, шепотом отсчитывая петли, вязал теплый шерстяной носок.

За соседним столом, по обеим его сторонам, стояли два писаря строевой канцелярии и лихорадочно перекладывали картонные папки разных цветов с одного места на другое. Так как писари стояли лицом друг к другу и выполняли оба одно задание, а именно переложить папки из левой стопы в правую и как можно точнее счесть их, то, естественно, по всем законам математики, закончить свою работу они могли бы не раньше, чем буддистские монахи решили бы свою задачу о пяти столбиках. Если для писаря Сидорчука одна из стопок являлась левой и он пытался перебросать ее всю направо, то для писаря Иванова та же стопка, увы, уже являлась правой и он был заинтересован в ее скорейшем наполнении. Писаря злились, шепотом ругались, толкались, падали на пол, поднимая несусветную пыль и роняя книги, стулья и карандаши. Было шумно, но это не мешало Поконину. Закончив очередной ряд, он вскидывал взор на писарей, строго приговаривал: «Доблестней надо быть, старательней», и продолжал свое важное дело. Неумолимые законы математики на кухонно-обыденном уровне что-то говорили ему о сложности поставленной задачи, но Поконин эти мысли упрямо гнал.

Периодически в канцелярию забегал строевой помощник командира экипажа майор Кудреватов. Он бестолково, по-бабьи всплескивал ручками, отдавал многочисленные указания, которые, не достигнув сознания присутствующих, улетали куда-то в окно, и убегал. Кудреватов гордился тем, что был всегда замотан делами. Об этом в экипаже знали все и поэтому, едва завидев его, подходили к нему со своими проблемами. Конечно, от этого никакие проблемы не решались, но самоуважения Кудреватову прибавляли.

Командир второй роты штабс-капитан Заки Валид-Хан в это время лежал в постели в своем доме с красивой женщиной по имени Виолетта. В данную минуту в известной дилемме о том, что превыше – долг или чувства, штабс-капитан явно предпочитал чувства.

Через стену от них в кухне сидел денщик штабс-капитана Семен. Он пил чай из господской чашки и с интересом прислушивался к звукам любовного действа. Когда стоны женщины становились особенно громкими и чувственными, Семен потряхивал головой и громко говорил: «Однако!»

Когда любовники входили в раж, кровать под ними начинала очень сильно трястись и бить в стену, в эти минуты посуда в настенном шкафчике дребезжала и грозила свалиться. Степан бросался к шкафчику и пытался удержать резвящуюся посуду на месте, но все же две тарелки упали на пол и разбились.

Буря в соседней комнате утихла, и послышался голос Вал ид-Хана:

– Что, верблюд, опять что-то разбилось?

– Так точно, вашбродь, – доложил Сенька.

– Сколько можно говорить, перевесь шкаф, – забушевал штабс-капитан.

– Некуда, вашбродь. Коечку бы надо передвинуть…

– Я тебя передвину, туарег.

– Это что же такое, «туарег»? – подивился Сенька.

– Африканский кочевник.

– Нешто я арап какой…

– Я тебе устрою арапа, я тебе устрою кочевую жизнь, я тебя на миноносец отправлю… – снова забушевал Валид-Хан, но послышался тихий женский голос, и штабс-капитан успокоился. – Воды нагрел, Пиноккио?

– Нагрел, – доложил денщик. Кто такой Пиноккио, он спрашивать не стал.

– Неси.

Семен подхватил ведро с водой, занес в комнату, вернулся на кухню.

Из комнаты вышел голый штабс-капитан, прошел во двор и стал обливаться холодной водой.

Семен не выдержал, приник глазом к щели в двери в комнату. Женщина мылась. Она была красива: большая грудь, тонкая талия, широкие бедра, длинные черные волосы. Много он рассмотреть не успел, потому что вернувшийся штабс-капитан со всего маху заехал ему кулаком по затылку, Семен ударился лицом о дверь, разбил нос и лоб в кровь.

– Нечего на чужое пялиться, – пояснил свои действия Валид-Хан, – свое надо иметь. В следующий раз убью.

А потом любовники пили в комнате чай с конфетами и папиросами.

– Заки, а почему ты на мне не женишься? – спросила женщина.

– Потому что недостоин тебя, – привычно ответил мужчина. – Зачем тебе такой муж – без титула, без состояния, без будущего?

– А зачем же тогда были клятвы в вечной любви и преданности?

– Это было давно…

– А зачем ты увез меня из Петербурга?

Штабс-капитан задохнулся от негодования:

– Я тебя увез из Петербурга?! Веточка, опомнись! Ты сама приехала сюда!

– Но письма ты мне писал?

– Писал…

– О любви?

– О любви…

– Ну и вот. Я и приехала. А теперь ты меня бросаешь…

– Никоим образом я тебя не бросил. Как же я тебя бросил? Вот ты, вот я. Рядом. Вместе.

– Бросаешь. Ты даже у меня дома давно не был. Накажет тебя за это Бог, сгниешь в этой дыре. Завез женщину, а потом на попятный…

– Неправда. Не завез я тебя. Ты сама меня преследовала в надежде на титул и состояние. Ты напрасно делала это, потому что титул без состояния – это ничто. Нет у меня состояния, потому что папеньку, бухарского эмира, сверг с престола злодей Плеши-Ага.

– Знаю. Сто раз слышала. Что тебя уже в двенадцать лет, в знак преданности Белому Царю, отправили в русский кадетский корпус. Что из соображений политики сыновья эмира постоянно женились на иностранных титулованных особах и оставались в Бухаре, а дочери выходили замуж за таких же иностранных особ, но уже из Бухары уезжали.

– Да…

– Как ты учился в Николаевском кавалерийском…

– Где меня корили все за любовь к иудейке…

– Как с севера пришел Плеши-Ага и всех убил…

– Да. И мать убил, и отца, да будут благостны их реинкарнации. Поэтому я здесь, а не в Петербурге – без титула и без состояния.

– Как тебе не стыдно, Заки? Не нужно мне никакого состояния. Я тебя люблю…

– Не говори, что я тебя завез. Я же предлагал тебе оплатить возвращение в Петербург. Я же предлагал тебе посильного отступного.

– Не хочу в Петербург, не могу. Я все матери пишу, что я замужем за тобой. Как я вернусь?

– Скажи, что умер. Хочешь, документ сделаем официальный, что умер. С печатью, с подписью.

– Не хочу документ. Я вот ребеночка тебе рожу, – пригрозила женщина.

– Не надо ребеночка, – испугался Валид-Хан. – Какой он будет нации и веры? Вот будет весело: мать – иудейка, отец – вообще не пойми кто.

– Давай покрестимся. В конце концов, у тебя мать – полячка.

– Детей после свадьбы рожают, чтобы все по закону было.

– Вот и будешь знать, что ребенок твой незаконный.

– Замуж тебе, Виолетта, надо. Бросай наши, не освященные церковью, отношения. Возвращайся в Петербург, выходи замуж. Там же так хорошо – артисты, писатели, театры, деньги, родители у тебя там. Что тебе тут делать? Что хорошего тебе в этом ресторане выступать? Ты же хорошая певица. В Петербурге пой. Обрети душевный покой.

– Я вот здесь выйду замуж.

– Здесь не надо. Мне это будет тяжело.

– Здесь выйду замуж. Еще молить меня будешь вернуться. За мной князь Михайловский ухаживать пытается; между прочим, он капитан второго ранга.

– Князь Михайловский – сволочь.

– Да ты же его не знаешь!

– Все равно.

– И граф Панин обращает на меня внимание…

– Граф Панин – ничтожество.

– Да ты же с ним незнаком!

– Это неважно.

Внезапно загудела сирена боевой тревоги. Она гудела страшно, сильно. Маленькие дети в поселке, лежащем близ экипажа, в страхе летели к матерям. Проживающие там же грязные больные инвалиды японской войны цепенели, помимо воли вспоминая прошедшие сражения.

На кого этот страшный сигнал не произвел никакого впечатления, так это на военнослужащих экипажа. Очень неспешно, солидно, разговаривая и покуривая на ходу, офицеры, кондукторы, матросы стали появляться на строевом плацу экипажа нестройными и несколько легкомысленными стайками.

Отложил свои дела и Поконин и двумя сильными и точными толчками выпихнул писарей из канцелярии, при этом Сидорчук пребольно ударился ухом о косяк.

Сирена прекратила тягостные пререкания Валид-Хана и Виолетты. Семен пошел провожать женщину на катерную пристань, а штабс-капитан, рассудив, что в данную минуту долг превыше любви, отправился на построение.

Экипаж в этот раз строился не очень долго, не более сорока минут. Наконец появился и командир экипажа – полковник Романовский. Как и положено, Кудреватов доложил ему об успешном построении, и на плацу воцарилась нестройная и ломкая тишина.

Романовский прокашлялся и истошно завопил:

– Матросы! Только что мне стало известно, что почти сутки назад из шестой роты сбежал матрос Перебейнога.

Дальнейший его монолог, длившийся почти двадцать минут, можно было бы свести к следующему: есть не будем, пить не будем, спать не будем, учиться не будем, будем искать Перебейногу; все уйдем в сопки, леса и поселки, но беглеца найдем и в рыло как следует дадим, а тому кто найдет – чарку и отпуск.

Романовский уже стал назначать ротам поисковые районы, но тут его командирские действия решительно прервал полковой капеллан отец Федор. Капеллан подскочил к команде водителей гужевого транспорта и красивым густым басом зарычал:

– Где повозка?!

Ну и далее, и далее… Отец Федор поминал всуе имя господа и всех апостолов его, огульно обвинил всю команду в грехе пастуха Онана, и далее, и далее… Наконец один из водителей понял, чего от него хотят, и побежал запрягать.

Экипаж ждал.

Валид-Хан стоял у строя своей второй роты. Глубоко засунув руки в карманы, он прохаживался вдоль строя. От роты пахло, и пахло довольно сильно.

– Ты бы хоть мылся иногда, что ли, – пробурчал штабс-капитан какому-то матросу. Он хотел еще постращать матросов, но, подумав, что можно этого не делать, отошел от строя подальше. Неожиданно Валид-Хану предстало какое-то видение. Прямо перед ним в раскаленном воздухе возникла непонятная фигура в форме прапорщика, она раскачивалась в полуметре от асфальта, нелепо размахивая руками и ногами и совершенно нелепым образом изгибаясь. Лицо фигура имела молодое и незнакомое.

«Допился», – с грустью подумал штабс-капитан. И тут же с надеждой спросил себя: «Может быть, на солнце перегрелся?»

Мучиться сомнениями было невыносимо. Свято соблюдая заповедь полевого устава пехоты о том, что ошибка в выборе средств менее преступна, чем бездействие, штабс-капитан наклонил голову пониже и понесся с очень большой скоростью на видение. Валид-Хан очень сильно ударился о видение головой, из глаз посыпались искры, и он опрокинулся на спину, судорожно вздыхая, как большая рыба, выброшенная на берег, глядя вытаращенными глазами в небо. Небо было белесым от зноя, птиц в нем не было.

– Простите, господин штабс-капитан, я был неловок, – как из тумана донесся до Валид-Хана приятный молодой голос.

Над штабс-капитаном склонился незнакомый ему прапорщик. У прапорщика оказалось лицо видения, и это странным образом успокоило штабс-капитана. Валид-Хан, конечно, знал, кто был неловок, но ничего уточнять не стал.

Лежать было приятно, но вставать было необходимо.

– Жарко сегодня, – сказал штабс-капитан, поднявшись и отряхивая одежду. – Простите, с кем имею честь?

– Прапорщик Степанов, – представился прапорщик, – Юрий Николаевич.

– Вы к нам служить? Что-то я вас вижу впервые…

– Да так, знаете ли, с полномочиями…

Услышав это, Валид Хан снова загрустил… «Из «верхнего» штаба, – подумалось ему. – Проверяльщик». Начинать знакомство с очередным «проверяльщиком» с рукопашной было обидно и неприятно.

– Да нет, я не из «верхнего» штаба, не «проверяльщик», – успокоил штабс-капитана прапорщик. – Назначен к вам в полк.

– А на какую должность, простите?

– Да так, знаете… – снова уклонился прапорщик от ответа.

«Да и хрен с тобой, – подумал Валид-Хан, – шишка на ровном месте».

И снова прапорщик угадал его мысли:

– Я, господин штабс-капитан, просто не знаю, чем еще придется заниматься.

– Так вы меня знаете?

– Да, я знаю уже всех офицеров части. Надеюсь на ваше благосклонное ко мне отношение и на ваше расположение.

Помолчали.

Прапорщик не уходил. Он неосторожно приблизился к строю роты и немного изменился в лице. Вероятно, услышал запах.

– Пахнут, подлецы, – подтвердил его ощущения штабс-капитан.

Прапорщик тоже отошел от строя подальше.

Экипаж все ждал. Наконец на плацу, гремя ободами и несмазанными частями, появилась повозка, запряженная тройкой лошадей. Никто не знал, зачем полковому капеллану отцу Федору по кличке «Органчик», прозванному так за свое редкостное умение одним и тем же заученным им десятком фраз призывать матросов и к прополке грядок на огороде, и к истинной вере, понадобилась повозка, и поэтому высказывались различные предположения. Но в основном все сходились на том, что «Органчик» лично возглавит на повозке великий исход войска в сопки, леса и поселки.

Но этого не произошло. Капеллан просто взобрался на повозку и произнес речь. Речь была короткой. Как и все свои публичные выступления, проповеди и служения отец Федор начал со слов: «Вы знаете, какие требования предъявляет истинная вера в этом вопросе?» и закончил призывом действовать доблестно. После чего капеллан повозку отпустил.

Воинство, ведомое бравыми унтерами, стало разбредаться по «сопкам, лесам и поселкам».

– Простите, Валид-Хан, скажите, а зачем же мы так долго ждали на жаре повозку? Ведь отец Федор мог сказать свою короткую речь и без оной, – недоуменно спросил Степанов.