Текст книги "Искатель, 2005 №4"

Автор книги: Рашид Валитов

Соавторы: Ирина Камушкина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

«Бежать, бежать, бежать», – думает капитан-лейтенант русского флота Андрей Попов и бежит, бежит, бежит. «Уйду от Лисы», – проносится у него в голове.

Не ушел.

Его догнали, несколько раз хорошенько приложились, посадили в машину.

Попова привезли к какому-то сооружению Владивостокской крепости. Присмотревшись, Андрюша узнал: Спортивная гавань, значит, они на батарее Безымянной. Он был когда-то и здесь, вспомнил ее устройство – бетонный массив на 9 орудийных барбетов и два отдельных блока, две 57-мм пушки Норденфельда, дальномерный павильон, один блок для скорострелок. Центр города – идеальное место для музея.

На входе в батарею висела вывеска «ТОО Эксплуатационная контора Владивостокской крепости». «Ну вот, и у этих легальный бизнес, – подумалось Андрюше. – Пропала батарея. Все украдут, пушки распилят, продадут…»

А потом его вели в глубь батареи в хорошо отремонтированный кабинет. Там били, выспрашивали про тетрадь, снова били, пока, наконец, они не послушались его и не включили радио. И когда они услышали про то, что «…офицер Тихоокеанского флота Попов передал в дар краевому музею ценные документы, проливающие свет на судьбу золота чурчженей», они просто утратили те немногие остатки человеческого, что наверняка в них когда-то были, набросились на Попова и стали его избивать.

– Люди! – кричал им Андрюша, корчась от боли. – Что же вы меня так?! Соотечественники! Ведь война начнется – в одних окопах лежать будем, на одних кораблях тонуть будем!..

Но соотечественники не слушали его. Они били его, упавшего, ногами все сразу.

Андрюше немного повезло – он лежал спиной к стене, и поэтому по почкам его не били. Он закрыл голову руками и прижал колени к груди, но это помогало мало, все равно было больно.

И успел Андрюша простить и друга бывшего Ноткина, и Титкина, и даже всю нечисть, с которой он сталкивался весь день. И молился он всеми молитвами, хотя слов ни одной не знал, даже «Отче наш».

А потом ему все виднелись встревоженные лица жены и сына – чувствует она, голубушка, что нехорошо ему.

Но вот и их лица пропали, и чудилась Андрюше только оторванная рука старшего матроса Савкина, обхватившая его шею.

Валид-Хан без сил упал на лавочку возле своего дома. Он громко застучал в дверь, хриплым голосом позвал денщика. Тот не отзывался, вероятно, спал.

– Семен, скотина, туарег, верблюд, – изо всех сил заорал штабс-капитан.

Дверь отворилась, вышел недовольный заспанный Семен:

– Тута я. Чего ругаться-то…

– Дай воды, Санчо.

Семен принес в ковшике воды, Валид-Хан жадно стал пить. Напившись и успокоившись, он приказал:

– Возьми на столе книгу амбарную, перо и чернильницу. Да оденься, пойдем кое-куда. Чернильницу не опрокинь. Лампу возьми…

Через пять минут Семен вышел из дому, и они пошли по тропинке в направлении Второго Городка. Тайфун продолжал свирепствовать, ветер сбивал с ног, дождь шел непрерывной стеной, путники промокли мгновенно. Они шли довольно долго, Валид-Хан думал о своем, потом прислушался к причитаниям денщика.

– Чего по ночам шляемся? Ладно бы по бабам, а то все пустое. И ходим, и ходим…

Штабс-капитан даже не стал останавливать эти страдания, они уже пришли.

Целью их перехода был дом поручика Румянко. Валид-Хан громко постучал в дверь. В окно кто-то выглянул, и почти сразу из дому вышел уже одетый поручик.

– Что случилось? – затараторил он. – Бой? Тревога?

– Не беспокойтесь, поручик, – ответил Валид-Хан. – Мы на минуту.

Штабс-капитан присел на лавочку, Румянко примостился рядом. Валид-Хан положил на колени амбарную книгу, положил на неё листы бумаги, протянул перо поручику:

– Подпишите, господин поручик. Это – прошение о помиловании, это – кассационная жалоба на формальности известного вам процесса.

Румянко стал читать, выражение патриотической готовности на его лице сменилось выражением патриотического негодования.

– Я не стану этого подписывать! – заявил он. – На прошении о помиловании не нужна моя подпись. А процесс был справедливым и честным.

Валид-Хан спрятал прошение о помиловании в амбарную книгу, жалобу оставил. Спокойно заговорил:

– Вы отвергаете мою просьбу и просьбу осужденного на казнь с таким негодованием, как будто я обвинил вас в педофилии. Чего вы боитесь? Имеете полное право на любую жалобу.

– На любую, да не на такую…

– А как жизнь ваша проистекает? Все хорошо?

– Вы мне угрожаете, штабс-капитан?

– Нет, просто интересуюсь. Какие проблемы?

– Деньги нужны. Есть альтернативный проект застройки моего дворика.

– Какой проект? Альтернативный?

– Крышу нужно перестелить и туалет переставить, а то старый у черта на куличках, пока зимой добежишь, все отморозишь. И хотя капиталовложения нужны небольшие, никто пока не клюнул.

– Кто не клюнул?

– Денег нет, говорю.

– Может быть, я могу выступить в качестве вашего мецената с учетом моих возможностей?

Поручик замахал руками:

– Что вы! Я просто так сказал! Еще выгонят со службы и сошлют куда-нибудь в Сибирь.

– А в Бога вы веруете? Как насчет воздаяния за дела наши?

Но поручик уже был у двери дома. Обернувшись, он строго сказал:

– Господин штабс-капитан! Вы иноверец, и тему веры христианской я попрошу вас не затрагивать.

Румянко взялся за ручку двери, и в этот момент Валид-Хан бросился к нему и, схватив за ворот, оттащил за угол дома. Там штабс-капитан сбил поручика с ног, завернул руки за спину.

– Смертельная борьба барину, – объявил штабс-капитан. – Болевой прием на руку.

Поручик застонал, а Семен бросился в кусты, и уже оттуда донеслись его слова:

– Ничего не знаю, ничего не видел. Живот прихватило, сидел в кустах, гадил…

А штабс-капитан негромко говорил поручику на ухо:

– А я хотел бы все же поговорить о вере. Нам кажется, что Бог не контролирует нашу жизнь. А более всего нам кажется, что он обязательно забудет нам дать то, что так важно и необходимо для нас. Причем, мы, конечно, сами решаем, что для нас наиболее необходимо. Мы привыкли думать о себе, как о верующих, раз мы верим в Бога. Но «и бесы веруют». Мы же становимся верующими, когда начинаем доверять Богу! Вам надо учиться доверять Ему. Что Он контролирует вашу жизнь. Раз Бог привел меня к вам этой ночью, значит так необходимо. Пусть эта ситуация послужит для вас уроком. А сейчас вам нужен духовный наставник, старший товарищ, который поможет вам разобраться с собой, и своими отношениями с Богом и людьми, кто будет молиться о вас. Сейчас я ваш наставник. Подпишите документ.

Валид-Хан перешел на удушающий прием и продолжил проповедь уже более прозаически:

– А не подпишешь – удушу.

Поручик замычал.

– Семен! – крикнул в кусты штабс-капитан. – Подай их благородию господину поручику перо и документы на подпись.

Семен подал лежащему поручику амбарную книгу, сунул в свободную руку перо. Румянко подписал, и непрошеные визитеры бросились вон с его двора.

Они быстро двигались в сторону полка. Но поручик Румянко двигался быстрее – почти настоящим легкоатлетическим бегом на носках и с хорошей работой рук он обогнал их с криком: «Вы свое получите! Подам рапорт командиру!».

Валид-Хан отправил Семена домой, а сам пошел в строевую часть полка. Там находился писарь Сидорчук.

– Был здесь поручик Румянко? – спросил его штабс-капитан.

– Так точно, были. Рапорт принесли.

– Фельдъегерская почта на завтра готова?

– Так точно.

Валид-Хан протянул ему бумаги:

– Забрось туда.

– Не могу. Командир посмотреть должны… Да и опечатано уже…

Далее последовал долгий базарный торг. Собеседники божились, крестились, матерились и клялись, в результате торга стороны заключили следующее соглашение.

Первая сторона в лице писаря Сидорчука обязалась распечатать фельдъегерскую почту, заложить туда бумаги штабс-капитана и снова запечатать почту. Также первая сторона выдавала второй стороне рапорт поручика Румян-ко для последующего уничтожения вышеупомянутого документа. Вторая сторона в лице штабс-капитана Валид-Хана обязалась в срок до полудня следующего дня оплатить оказанные первой стороной услуги. В качестве оплаты первая сторона принимала: сапоги хромовые новые («муха не сидела»), десять рублей и книгу о похождениях знаменитого любовника Гонсалеса с картинками. Кроме того, вторая сторона обязалась в два ближайших дежурства не заметить ночное отсутствие в полку первой стороны.

В дальнейшем стороны свои обязательства исполнили.

На рассвете Степанова расстреляли…

Можно было бы много рассказывать о том, как это было. Как под счет раздавали патроны, как офицеры и унтера умоляли неуклюжих матросов ничего не перепутать, нажать именно на курок, наводить оружие только на Степанова, а ни в коем случае ни друг на друга, не лезть под выстрел, не закрывать глаза при стрельбе. Дух боязни пролета витал и здесь.

Можно было бы рассказать, как тяжело, в муках умирал Степанов от множества ран, ни одна из которых не оборвала его жизнь сразу, как полковой врач, изрядно нетрезвый, пошевелил сапогом его тело и, вяло махнув рукой, произнес: «Можно вскрывать…», как плакал, упав на землю Володин, размазывая по лицу грязь и слезы, как Чух-лов, глядя на Володина, заносил очередные пометочки в свой блокнот… О многих деталях можно поведать.

Но мы не станем этого делать.

Нам и так тяжело.

Попов очнулся. Он лежал на спине, во рту было полно слюны, голова была в чем-то липком и страшно болела. Андрюша находился на каком-то чердаке – над головой в тусклом свете, проникавшем с улицы, виднелись чердачные перекрытия. Попов хотел повернуться, но при малейшем движении голова страшно раскалывалась, и Андрюша мысль о движении на некоторое время оставил. «Здорово они меня», – подумалось ему. Потом он стал вспоминать подробности прошедшего дня. При мысли о том, что вслед за пьянством придется оставить и случайные связи, Андрюша загрустил, но тут же ему стало легче, и он нашел в себе силы повернуться. То, что он увидел, радости ему не добавило.

У чердачного окна лежал человек, время от времени поглядывая то в окно, то в оптический прицел лежащей рядом с ним винтовки.

«Вот же влип!» – подумал Андрюша и стал потихоньку отползать, не обращая внимания на состояние головы, рук и единственного приличного костюма.

Человек заметил его и спокойно, даже как бы нехотя, подошел к нему. Снизу он казался просто огромным. Его заляпанные грязью кроссовки уперлись прямо Попову в лицо. Человек навел на Андрюшу пистолет с глушителем и прошипел:

– Лежи, падла, как лежал, а то пришибу!

Андрюша замер, но когда человек снова занял свое место у окна, он снова пополз неизвестно куда, подальше от страшного человека. Тот снова подошел к нему, но на этот раз очень больно ударил Попова ногой в живот, и снова занял свою позицию. Андрюша снова пополз, и снова получил удар. Так продолжалось несколько раз, и снайпера это даже развлекло и развеселило. А когда Андрюша отполз, по его мнению, слишком далеко, он с легкостью подтащил Андрюшу за ногу на прежнее место и снова уставился в окно.

– Мужик, отпустил бы ты меня, я знать ничего не знаю, я тут случайно… – заканючил Попов, но мужик дотянулся до него на этот раз рукой, и Андрюша замолчал.

Сколько было времени, где Попов находился, было неясно. Много было и другого неясного, особенно туманными были ближайшие перспективы. Андрюша неудобно лежал на каких-то камнях. Он зажал камень в кулаке и стал ждать. Ждал он долго, и когда снайпер на какое-то мгновенье отвлекся, Андрюша собрал все свои силы и решимость и обрушил камень на голову врага. Он снова и снова лупил врага по голове, то страшно крича что-то нечленораздельное, то приговаривая: «Вот тебе власть сильного, вот тебе индивидуальный террор, вот тебе партизанщина! Патриа о муэрте!» Снайпер затих. Попов пощупал его пульс, пульс был. Андрюша, покачиваясь, куда-то побрел, нашел выход и стал спускаться по лестнице вниз. Когда Попов услышал наверху отдаленный выстрел, он, как мог, ускорился, но все равно двигался очень медленно. Андрюша очень устал, ему было очень плохо.

На улице он осмотрелся. Попов стоял у девятиэтажного здания, неподалеку светились огни «Роял Парка».

Остаток ночи Андрюша пробирался к 36 причалу, умываясь у колонок, прячась во дворах и подворотнях, избегая освещенных улиц, и все это время он клял себя за безволие, за авантюризм, за потакание страстям и просто глупость.

Тайфун потихоньку-полегоньку затих, уснул, ярче засветило солнышко; небо по-прежнему дарило свою голубизну, море больше не сердилось, не грозило – оно улыбалось спокойно и необычайно по-доброму. О тайфуне забыли.

О Степанове тоже. Вернее, просто не вспоминали, пытались не вспоминать. Его просто не было. Не было шепотка в курилке, не было громких верноподданнических восторгов, призывов искоренить, уничтожить, выжечь каленым железом, четвертовать и тому подобных воззваний к применению столь сильных мер воздействия на умы людей, выработанной долгой человеческой историей. Была тихая радость. Жизнь вошла в свою колею.

Ночи стали темные. Луна никого не тревожила, все спали спокойно. Не спали спокойно лишь три человека: командир флотского экипажа – он тихонько сбрасывал пухлые ножки с кровати и в течение долгих часов шлепал ими по полу и напевал «Догорай моя лучинушка»; полковой капеллан – ночами он жадно глядел на Богородицу, истово крестился и, воровато оглядываясь, доставал из-под половицы книгу Иммануила Канта и, пробираясь между кухней и уборной сквозь дебри философских концепций, пытался понять всю прелесть категорического императива; не спал и Заки Валид-Хан – ему было тяжело.

Что их волновало? Повседневные заботы, финансовые трудности? Светлые идеалы? Осенние грезы, муки творчества?

Пришла суббота. Все шло своим чередом.

В 13 часов был объявлен сбор господ офицеров. И здесь не произошло ничего необычного.

Поконин бодрым голосом начал читать приказы командира экипажа, постепенно его голос терял звонкость, становился глуше, до той поры, пока его обладатель, запнувшись на фразе «Настоящим довожу до господ офицеров…», не уснул стоя с открытыми глазами. Как обычно, полковой командир разбудил Поконина, вылив ему на голову воды из графина и неодобрительно отозвавшись о матери, родившей такого идиота. Как обычно, по столам ходила очередная фотография, изготовленная штабс-капитаном Граве, на которой была изображена милая селяночка, скинувшая все одежды, и пытавшаяся заменить их отсутствие какой-то медалькой бравого штабс-капитана. Как и всегда, Мысков старательно вычерчивал план очередного хранилища для овощей, а фон Лер с Давыдовым играли в «очко» на будущее жалованье. Но не успел еще капеллан третьей роты выразить свое негодование по поводу изысканий фототехники Граве, не успел еще Мысков решить, где будет храниться сельдерей и морковка, не успел Давыдов просадить все жалованье, как произошло нечто неожиданное, если не сказать необычайное.

Валид-Хан встал, выбросил в окно фуражку, сюртук и медленно двинулся к выходу. Полковой капеллан закрыл лицо руками. Ужас охватил всех. Но не разверзлись хляби небесные, не повергла в прах дерзкого молния.

– What can you do, old man? – тихо спросил Валид-Хан полкового командира.

– Nothing, – тихо ответил командир экипажа и сам удивился своему ответу. Он никогда не знал английского, всегда довольствовался своим малоярославским, с изрядной примесью русского матерного, говором. И теперь столь внезапное овладение языком англосаксов ужаснуло его. На язык лезли цитаты из Харингтона и Китса. «Молчать!» – хотел закричать командир экипажа, но вместо этого он прокашлялся и начал:

– То be or not to be…

Хотя и в скверной манере провинциальных актеров, он дочитал монолог до конца и тихо сказал:

– Какая прелесть…

Капеллан тоже не остался в долгу и без всякой подготовки ошеломил окружающих «Нравственными письмами» Сенеки. Сказать, ошеломил – значит пойти против истины. После первой же фразы, сказанной не по-русски, все вернулось в свою колею. Капеллан третьей роты сообщил Граве со всем негодованием, на которое был способен, что грудь у малютки слаба. Мысков решил, что с сельдереем больше связываться не будет. Фон Лер содрал расписку на 100 рублей с Давыдова, а Поконин, которому никто не лил воду на голову и не сулил невзгод, тихо уснул, свернувшись калачиком под столом.

С необычайной грустью, тихой печалью в голосе Романовский сказал капеллану:

– Нас не понимают.

– Идем отсюда, брат, – сказал капеллан, вынимая из-под рясы потрепанный томик Шопенгауэра.

Полковой командир сорвал с себя вицмундир, с неизъяснимой русской тоской швырнул его на пол и стал топтать ногами. Отец Федор разорвал на груди рясу и остался в исподнем. После этого они вышли и тихонько прикрыли за собой дверь.

Непредубежденный наблюдатель был бы удивлен, если бы увидел через несколько минут поднимавшихся в сопку блестящего командира экипажа и грозного полкового капеллана.

Романовский был босиком, в домотканой рубахе на выпуск, в холщовых штанах, с холщовой сумой через плечо. В руках он держал связку воздушных шаров. На его голове была бурлацкая шапка, и только бритые щеки, непомерная упитанность и ухоженные ногти выдавали в нем выходца из дворянской семьи, которому только отцовские долги закрыли дорогу в гвардию. Он беспрестанно цитировал Рембо, говорил по-французски с легким марсельским акцентом и прерывался только для того, чтобы крикнуть «Бог мой, какая прелесть…»

Отец Федор тоже принарядился. Он был одет в костюм кочующего цыгана и толкал перед собой тяжелую тачку, груженную щебнем и булыжниками. Булыжник срывался, тележка не хотела подниматься в сопку, но сравнение с Сизифом не приходило в голову полковому капеллану, и не хулы и молитвы срывались с его языка; отец Федор цитировал нравственные законы Канта, периодически произнося фразу «Страдание очищает…»

Они поднимались по узкой тропинке. По обочинам стояли статуи, присмотревшись к которым отец Федор воскликнул:

– Смотрите, это же Мишка Волк. А это – купчина из городского лабаза… А это – контрабандист Прохор…

Романовский тоже присмотрелся к статуям:

– Да нет. Это статуи из московского музея изобразительных искусств. Эпоха Рима, статуи римских императоров.

– А что же у них рожи такие бандитско-купеческие?

– Такова диалектика жизни, отец Федор. К власти приходят люди как раз с такими лицами.

Отец Федор бросил свою тачку, остановился и, подбоченившись, стал очень пристально смотреть на командира экипажа.

– Может, и государя императора лицо вам не нравится? – спросил он и, не дожидаясь ответа, бросился на Романовского. Отец Федор схватил командира экипажа обеими руками за бурлацкую шапку, отчего она налезла Романовскому на глаза и уши, и стал сильно трясти, приговаривая: «Я тебе покажу, как о Государе без почтения…» Романовский от неожиданности выпустил из рук шарики, и они полетели вверх. Потом командир экипажа изловчился и сильно ударил капеллана под дых, соперники крепко схватились и упали на землю. Некоторое время они еще барахтались в жаркой схватке, а потом успокоились и снова стали подниматься по тропинке.

Они остановились только на небольшой полянке на вершине сопки Сибирской. Уставших путников не удивил небольшой костерок, заботливо поддерживаемый штабс-капитаном Валид-Ханом. Штабс-капитан был в полосатом купальном трико и грубых матросских ботинках.

– Это где-то здесь, – задумчиво произнес Романовский.

– Да, наверное. Вон и Валид-Хан, – поддержал его полковой капеллан. – Мясо, наверное, жарит.

При этих словах Романовский и отец Федор почувствовали голод и подошли к костру.

– Мясо жарите? – спросил отец Федор.

Штабс-капитан отрицательно покачал головой.

– А костер зачем? – поинтересовался Романовский.

Валид-Хан молча пожал плечами. Полковые начальники уселись на поваленное дерево и замолчали. Они сильно устали.

Первым заговорил Романовский:

– Что-то сегодня день как-то не так идет. Тревожно мне что-то. Да и вы, господа, странные фортели выкидываете. Что это было на совещании? Вы чего так вырядились?

«На себя посмотри», – хотел сказать Валид-Хан, но промолчал.

– Вера меня позвала, – ответил полковой капеллан. – А вы зачем?

– Что-то праздника захотелось, такое дело сделали важное…

– Будет нам праздник! – злобно вмешался Валид-Хан.

– О чем это вы? – испуганно спросил отец Федор. – Не надо нас пугать, нам и так очень тревожно.

– А вы прислушайтесь, – предложил штабс-капитан.

Капеллан весь напрягся:

– Я ничего не слышу…

– Я тоже. Птицы не поют.

– Ну и что?

– Ничего. Не поют.

Воцарилась тишина. Потом офицеры услышали заунывные звуки маяка – на бухту Новик лег туман. Туман медленно поднимался.

– Туман идет, надо бежать отсюда, а то заблудимся, назад тропу не найдем, – заволновался Романовский.

Но никто не успел последовать его совету. Туман лег внезапно и плотно. Собеседники почти не видели друг друга. И тут вдруг страшно стемнело.

– «Мгла падет на города ваши…», – запричитал отец Федор.

– Заткнитесь, отец Федор. Сядьте и успокойтесь, – попытался успокоить его командир.

– Будет нам праздник, – снова злобно сказал Валид-Хан.

Звук маяка приближался, это тоже было непонятно и страшно. Офицеры сели на землю и прижались спинами друг к другу.

– Молитесь! Молитесь! – кричал капеллан.

– Да уймись ты, инквизитор, – уже грубо одернул его полковой командир.

– Тогда я за вас помолюсь, – сказал отец Федор и стал шепотом молиться.

А звук маяка в темноте все приближался, а потом перешел в какие-то ритмичные гулкие удары. Послышалась незнакомая речь.

– Японцы пришли, – ахнул Романовский.

– Нет, японский бы я узнал, – возразил капеллан.

Голос и ритмичные удары все приближались. Отец Федор молился.

Внезапно стало как-то светлее, а туман стал сжиматься, и через несколько минут офицеры увидели белое плотное облако, которое перемещалось по поляне. Они бросились за поваленное дерево и спрятались там, а когда высунулись посмотреть на облако, увидели очень странного человека. Он был одет в восточного покроя одежду, в руках держал бубен. Человек приплясывал, бил в бубен и что-то выкрикивал на незнакомом языке.

А потом человек повернулся к офицерам лицом, и они еще сильнее вжались носами в землю.

Это был Степанов.

– Не оставит нас в покое, – зашептал Романовский. – Колдун чертов.

– Не поминайте дьявола, – зашипел на него капеллан.

– Отомстить пришел, – продолжал полковник, не обращая внимания на капеллана. – Сейчас наведет порчу, и все – здоровье псу под хвост. Или бомбу бросит. И все – погиб при исполнении.

– Тихо, тихо, – снова зашипел отец Федор. – Может быть, не заметит?

Но Степанов уже заметил. Он присел на упавшее дерево, за которым скрывались испуганные офицеры, и спросил:

– Что это вы, господа, так неудобно устроились?

Засмущавшиеся офицеры вышли из своего укрытия, а Романовский спросил:

– Что это на вас наряд туземный?

– А я и есть туземец. Тихий Лис меня когда-то звали.

Все замолчали.

Молчание нарушил Романовский. Тихо и нерешительно он произнес:

– Все это кажется дурно написанной пьесой, в которой я должен играть… По-моему это действительно выглядит так. Вам не кажется, господа?

Степанов рассмеялся и сказал:

– Простите, господа, за этот маскарад. Каюсь, похулиганил немного. Не смог удержаться.

Все промолчали. Тогда снова заговорил Степанов:

– Пьеса, говорите. Давайте сыграем. Начнем со зрителей. Один из них перед вами. Прапорщик Чухлов, ваш выход!

Никто не появился.

– Господин, штабс-капитан, пригласите его.

Валид-Хан поднялся, исчез в темноте и через несколько минут появился, ведя за пояс прапорщика Чухлова. Тот был несколько бледен, с гадливой улыбкой на лице; под носом, переливаясь всеми цветами радуги, висела большущая капля, руки прапорщик держал за спиной.

– Чудесный вечер, не правда ли, господа? – игриво начал он, но почему-то осекся и замолчал. Вероятно, его остановило выражение лица Романовского, неприятно пораженного присутствием здесь своего любимца.

«Все видел, – молнией пронеслось в голове командира экипажа. – Вложит…» И, не в силах сдержаться, Романовский завопил:

– Как стоишь, сучья лапа! Руки по швам!

Чухлов от неожиданности вздрогнул, принял строевую стойку; из его перемазанных чернилами рук выпал листок бумаги и ручка.

– Зачитайте, штабс-капитан, – попросил Степанов.

Валид-Хан двумя пальцами осторожно взял бумагу и прочитал:

– Начальнику контрразведки флота. Рапорт. Настоящим довожу, что командир флотского экипажа тайно в лесу в ночное время встретился… сентября 19.. года с прапорщиком Степановым, накануне подвергнутым расстрелянию. Говорили о театрах, клоунах и свержении власти. А еще были преподобный отец Федор, штабс-капитан Валид-Хан (иноверец, давно подозреваю в измене). А еще полковой командир был в холщовых штанах и не нашего покроя шапке (подозреваю в связях с пугачевцами). А еще был расстрелянный Степанов. Подозреваю всех в связях с иноверцами и инородцами. Молю Господа за здоровье Государя нашего. Всегда подозреваю, зачеркнуто, всегда готов услужить. Прапорщик Чухлов. Ниже приписка: Веду дальнейшее наблюдение.

Все время, пока штабс-капитан читал это произведение, прапорщик стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, в наиболее удачных местах он улыбался и смахивал с носа каплю, но она снова упрямо вырастала до невероятных размеров.

– За государя жизнь положу, – застенчиво пояснил он. – А за здоровье ваше, господин полковник, молю Господа ежечасно.

– Вон! – закричал, багровея, полковник, и Чухлов побежал, неловко по-козлиному выбрасывая ноги, нащупывая в кармане ручку и чистый лист бумаги.

«Напишу новый, еще больше, – думал он на бегу. – Иноверцы…» В голове его рождались новые сильные концепции, и Чухлов торопился выплеснуть всю их сложность и полноту на все переносящую бумагу.

Они молчали, глядя в темноту, слыша треск ломаемых сучьев, пока молчание не нарушил Степанов:

– Вот такая пьесочка, вот такие идеалы. А вот новый образ – штабс-капитан Граве. Прошу…

Перед присутствующими предстал штабс-капитан Граве. Он был пьян, из-под распахнутого кителя виднелась волосатая грудь, которую штабс-капитан время от времени жестоко расчесывал неухоженными ногтями.

– Не, ангел ты мой, – заговорил он хриплым голосом, обращаясь к Степанову, на котором почему-то появился голубой жандармский мундир, – не было насилия, девчонка сама пришла. «Хочу», – говорит. А триппером это уже она меня наделила. Да и грудь у нее так себе, сам видел, тьфу, а не грудь. Ты это дело давай того, закрывай. Денег я ей дал.

Степанов призвал штабс-капитана к порядку и нудным козлиным голосом, путаясь в терминах «вышеупомянутый» и «нижеуказанный», пояснил, что допрос проводится с целью выяснения истины во имя безопасности, чьей безопасности он не сказал. Граве присмирел.

– Отвечать только на вопросы, – приказал Степанов.

Граве хотел возразить, но неожиданно для себя встал, прокашлялся и снова сел.

– Политические взгляды? – продолжил допрос Степанов.

– Приказ начальника – закон для подчиненного. А за государя жизнь положу.

– Каким образом?

Здесь Граве замешкался, стал что-то судорожно соображать, закатывая глаза к небу, проводя языком по пересохшим губам, но так ничего и не надумал, а только повторил, что в случае необходимости непременно за государя жизнь положит.

– Перечисли психические качества личностей твоих нынешних нижних чинов.

– Скоты.

– Что, простите?

– Скоты, вот и все их качества.

– Воспитывать, развивать, сеять разумное, доброе, вечное будешь?

Граве поднял над головой свой здоровенный кулак и, страшно ругаясь, сообщил присутствующим, что это, по его мнению, главный инструмент в воспитательном процессе. Степанов мельком взглянул на кулак и снова уткнулся в свой опросный лист:

– Законы воспитания и обучения славных русских воинов знаешь?

Граве не знал. Не знал он, как выяснилось из дальнейших жандармских вопросов, еще многого. Не знал песен, не знал Толстого и Чайковского, не знал, как надо воевать, зачем живет, зачем в молодости женился. И многого другого. Зато и знал он многое. Знал, сколько жалованья с выслугами будет получать через пять лет, где ночью достать бутылку водки, как зажарить мясо на костре и как написать рапорт на отпуск.

Степанов взмахнул рукой, Граве исчез.

– Ну и что? – вдруг дерзко спросил Романовский. – Се человек – поганый, вонючий, живучий. Каков уж-есть. На таком уж этапе эволюции находится. Сам творит свое счастье.

– А как насчет личной ответственности за происходящее? – прервал его Степанов. – Слишком глобально? Продолжим. Пошли следующие персонажи.

И пошли персонажи. Промелькнули фон Лер с Давыдовым, Кудреватое; прошел целый строй кондукторов во главе с Мысковым; промелькнул Поконин и прочее и прочее. Но это уже было скучно, ничего нового Романовский и отец Федор для себя не открыли. Наконец Степанов прекратил этот хэпеннинг и присел.

– Ну и что? – снова дерзко спросил Романовский. – Вы что думаете, я этого не вижу и не знаю? Вы что, как Гапон, глаза мне открыть пытаетесь? Глупость какая! Да я побольше вашего знаю: кто ворует, кто берет, кто мне отстегивает и сколько. Знаю, кто нижних чинов истязает и в отношении местного населения бесчинствует. Знаю, кто доносы на меня строчит – не проживет он здесь долго. И что делать?

– Меня, между прочим, расстреляли, – сказал Степанов. – Следовательно, сентиментальной жалости и нерешительности у вас нет. Расстреляли-то вы.

– Я выполнял свой долг. Я должен был спасать полк. Вы – дурная овца. Я все сделал по закону. Не я вас судил.

– В этом-то и беда – в вашем понимании долга. Оно почему-то поощряет жадность, тупость и жестокость.

Потом Степанов сказал:

– Я ухожу, господа. Вряд ли мы когда увидимся, в этом нет особой необходимости. Но вы влипли. Будете обо мне вспоминать, а совесть будет мучить очень сильно. От этого вам уже никуда не деться. А теперь финал.

Тут же на полянке возникли бюсты Фрейда, Бетховена, Аристофана, Рафаэля, Вергилия…

– Не сотвори себе кумира – гласит известная мудрость. Но попробуйте все же прислушаться к ним, не отмахивайтесь от них под предлогом, что они не ходят строем.

Романовский, пожав плечами, двинулся к ближайшему бюсту, за ним засеменил полковой капеллан. Валид-Хан и Степанов остались у огня.

– Скоро полночь, – сказал Степанов, – мне пора идти.

– Куда? – спросил штабс-капитан.

– Дальше… Здесь я уже помог всем, кому еще можно было.

– Что-то изменилось?

– Да.

– К лучшему?

– А вот уж этого я не знаю. Это уж кому как. Прощайте, Валид-Хан. Может быть, я ещё вернусь.

Внезапно Степанов наклонился к уху Валид-Хана и прошептал:

– Под нами развалины старой церкви. Сходите туда, возьмите лопату, не пожалеете…

Степанов пошел вниз в темноту. Валид-Хан помахал ему рукой, но Степанов этого уже не видел.

Вернулся Романовский и отец Федор, оживленно переговариваясь и жестикулируя.