Текст книги "Искатель, 2005 №4"

Автор книги: Рашид Валитов

Соавторы: Ирина Камушкина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Позвали шамана по имени Слышащий Небо и спросили об этом. Всю ночь и весь день шаман спрашивал Великих духов, плясал с бубном и выкликивал заклинания. А вечером следующего дня он явился к вождям и сказал им:

– С неба мы пришли на Землю. А на эту землю пришли мы с великих холодов. Через много-много лет предстоит нам вернуться обратно на небо. Должны дети наши и внуки остаться жить и дождаться посланца оттуда. А своих идолов каждое из четырех оставшихся племен спрячет на границах нашей земли – южной, северной, западной и восточной.

На том и порешили. Племени Белого Тигра предстояло захоронить идолов на восточной границе земли чурчженей – в Бухте Трепанга.

Ранним утром в обстановке абсолютной секретности Слышащий Небо и еще семь воинов, груженные золотом и самым легким оружием, выступили в поход. Им предстояло пройти на север до границы тунгусских племен, а потом повернуть к востоку и по узкой полоске ничейной земли, разделяющей тунгусов и китайские войска, добраться до Бухты Трепанга и надежно спрятать святыню предков до лучших времен.

Они шли целых два месяца. Шаман ни разу не позволил воинам напасть на китайцев, сжечь их продовольствие или похитить оружие. Великие духи вели воинов, спасающих святыню, и никто не погиб, никого не задрал титр или медведь.

В прекрасный солнечный день восемь чурчженей вышли к Бухте Трепанга. В бухте стояли китайские корабли, на берегу стоял новый город, в котором люди говорили на чужом языке. Воины задохнулись от ненависти. Но они знали, что сделали то, что должны, и успокоились.

Чурчжени спрятались в лесу под самым носом у китайцев, но их никто не заметил, хотя Слышащий Небо снова бил в бубен, творил заклинания и спрашивал духов, где им спрятать сокровище.

Утром шаман велел воинам перебраться через узкую полоску моря на большой остров, закрывающий вход в Бухту Трепанга. Духи не сказали, как это сделать, но это знал воин по имени Играющий Лосось. Он срубил дерево, очистил его от веток, и на этом бревне со своей тяжелой ношей чурчжени перебрались на остров.

И снова шаман спрашивал духов, где спрятать сокровище. Он спрашивал день и ночь, потом еще день и ночь, и на третий день Великие духи указали место.

Воины начали тяжелую работу. Палками-копалками они рыли яму, потом прятали святыню предков, потом ставили туда свои самые хитрые охотничьи ловушки. Когда все было готово, шаман запечатал хранилище своим страшным заклятьем.

Степанов идее поиска золота не удивился, а, напротив, даже пожелал принять в данном предприятии активное участие.

Остаток дня они провели в каких-то бестолковых занятиях, не переставая при этом пить коньяк, и, естественно, напились сильно. Все развлечения они запомнить, конечно, не могли, и в памяти осталось что-то бессмысленное. Сначала Валид-Хан взвешивал на кухонных весах философские книги, пытаясь определить, чья же философия весомей, а Степанов, лежа в кресле, твердил, что так он может определить только степень уважения издателя: кто тяжелее, тот и победил.

Потом штабс-капитан играл на виолончели музыку эпохи Возрождения. Иногда он переставал играть: в эти моменты он прикладывал смычок к плечу и прищуривался, как будто целился в Степанова, и спрашивал: «Степанов, вы представляете, как разлетятся ваши мозги, если вам в башку попадет разрывная пуля дум-дум?»

Степанов соглашался, что эстетики в подобном зрелище маловато, а стену белить будет трудно. Потом виолончелью завладел Степанов и начал играть странную редкую музыку, объясняя, что это музыка будущего. Валид-Хан сначала морщился, как от зубной боли, но вскоре пооб-выкся, уловил гармонию, взял перо, чистый лист бумаги, да и зарифмовал довольно длинное стихотворение, которое с ходу посвятил Степанову.

Изваляться в росе нагишом,

Провопить ей вакхический гимн,

Исступленно грозить палашом

Всем врагам – и своим, и чужим.

А потом стать спокойней, мудрей,

Позабыть сквернословную быль,

И на скрипочке старой своей

Поиграть тихо «Звездную пыль».

Заиграет, заплачет свирель,

И придет всем владеющий Пан.

Он расспросит тебя о любви,

Выпьет доброго пива стакан:

«Ведь неправда, что время ушло,

Наши чресла способны на бой».

В сопках ночью вдруг стало светло,

В ноябре потянуло весной.

Унесись тихо мыслью своей

В Петербурга заснеженный рай,

Грустно слушай осеннюю песнь

И Кармайкла тихонько играй.

Потом они пошли на берег моря (естественно, с бутылкой и краюхой хлеба). Солнце к тому времени клонилось к закату, собираясь спрятаться за чахлые строения на мысе Бобкова, и задумчиво висело где-то на уровне трубы кирпичного завода. Море было синим и блистало, небо – голубым, а земля – зеленой. Было жарко. Валид-Хан и Степанов лениво сидели на песке, так же лениво болтали и смотрели на стоящие на рейде корабли. Иногда штабс-капитан вскакивал и поднимал руки вверх, как будто сдаваясь, прося при этом дозволения покаяться в грехах публично. Степанов тут же останавливал его, сообщая, что он не из контрразведки и не из охранного отделения, а покаяние, как и любовь, – дело весьма интимное, и в публичном акте покаяния есть что-то неприличное. Валид-Хан соглашался и присаживался на песок.

Мимо проходили самого разного рода люди. С катера, прибывшего из города, возвращались по своим домам обыватели. Они тащили на своих могучих плечах самую разную поклажу – продукты, водку, мануфактуру, пакеты с битым стеклом, клочья бумаги и мотки проволоки. Их ноги стесняла узкая парадная «господская» обувь, поседевшие на суровых ветрах головы оскверняли шляпы самых разных фасонов, неопределенного цвета спитые лица с сизыми носами странно контрастировали с крупными чистыми воротниками роскошных рубах. Женщины были в кринолинах моды семнадцатого века, им было страшно тяжело, но они не сдавались и упрямо брели по песку, волоча за собой упиравшихся, рвущихся к воде детей. Какая-то селянка неопределенного возраста подошла к Валид-Хану и, назвав его «заинькой» и намекая на какие-то давнее знакомство, сообщила, что сгорает от любви. Она предложила заняться любовью немедленно, но штабс-капитан вежливо отказался, и женщина не стала настаивать, только выпила немного коньяку из рюмки, вероятно специально для этой цели приготовленной Валид-Ханом.

Пробежали два человека в черных балахонах и масках; они истошно вопили и размахивали кривыми ятаганами. Степанов пожалел, что не взял с собой оружия, и испуганно спросил штабс-капитана о том, кто это такие. «А, – отмахнулся тот, – Давыдов с фон Лером в «ниндзя» играют».

– Как? – удивился Степанов – Но им, по-моему, уже слишком много лет, чтобы играть в войну.

– Ерунда, – снова отмахнулся Валид-Хан.

Прошел мужчина с огромной рыбиной в вытянутых руках. Он хотел подарить ее офицерам, выпил коньяку и ушел, а рыбину оставить забыл. Потом подошел мужчина в домотканой рубахе и сделал важное научное открытие: на острове много дубов, на них растут желуди, следовательно, будущее острова – в свиноводстве. Валид-Хан налил и ему.

Все эти люди исчезли у Степанова и Валид-Хана за спиной. Куда они пропадали, смотреть было неинтересно, да и незачем.

Бутылка опустела, день кончился. Бережно поддерживая друг друга, штабс-капитан и прапорщик встали, обернулись и очень удивились. За то время, что они общались, за их спинами собралась преогромная толпа людей, которая молча глядела на них, выпучив глаза и раззявив рты. Фон Лер с Давыдовым, крепко ругаясь и угрожая ятаганами, пытались выстроить эту толпу в колонну по восемь, но все их попытки успеха не приносили. Люди из задних рядов рвались вперед, чтобы лучше разглядеть происходящее, ряды передних держались стойко.

Степанов, сегодня уже в который раз, удивился, а Валид-Хан обратился к толпе:

– Ну, что, ребята, о чем толкуем?

Толпа молчала и угрюмо надвигалась.

Тогда Валид-Хан заговорил о поэзии. Он говорил хорошо, страстно и нетерпеливо, и язык его при этом почти не заплетался. Он говорил о том, что поэзия – это не рифмованные сообщения о найденных деньгах и постиранном белье, а целый мир образов и метафор. О том, что поэзия делает человека чище и добрее и вообще будит в нем лучшие человеческие качества, тогда как пьянство их губит. Он с завидной легкостью цитировал Брюона, Д'Аннунцио, Пушкина, Мореаса и, увлекшись, донес до благодарных слушателей, что только поэзия помогла Сантос-Дюмону подняться в воздух. Он говорил о поисках формы и чувстве прекрасного. А в заключение тут же сымпровизировал свое:

Вот и вечер, над островом блещет луна,

Освещая плоды мирозданья.

В этом райском краю мудра жизни волна,

Позабыты все цепи страданья.

Распахнув на ходу книги давних веков

И Вольтера клеймя лизоблюдом,

Кавалеры во фраках ведут в хлевы быков —

Дорогих куртизанок причуды.

И отринув натуру, без нимбов и митр

Живописцы болтают о цвете,

А потом, прокляв все, не жалея палитр

За очки убивают гвардейца.

Неприметно оправив манжеты свои,

Сэр Семен, интеллектом блистая,

Говорит об уроках прошедшей войны,

С двух фрейлин одежды срывая.

Под балконом орет гениальный поэт,

Пьяный вдрызг от любви к бедной даме,

И читает в ночи свой последний сонет,

Описав, что в ней щупал руками.

Ночь, под островом плещет волна,

Недра скрыв океанов глубоких.

Как прекрасна, Создатель, Карма моя —

Средь людей жить и мыслей высоких.

Люди в толпе молчали и только шевелились сильней, вероятно выискивая по сторонам и кавалеров во фраках, и живописцев, и сэра Семена, и поэта, и фрейлин. Валид-Хан топнул ногой и хотел было вернуться к мысли о том, что поэзия – не рифмованное сообщение, но махнул рукой и, передумав, внезапно закричал:

– Ребята! К Немакиной в лавку мануфактуру завезли!

Толпа мгновенно сломалась, люди бросились к лавке, истошно голося и занимая на ходу очередь. Путь домой был свободен, чем Степанов и Валид-Хан не преминули воспользоваться.

Дома Попова ждало неприятное открытие. За время его отсутствия кто-то выбил окно, влез в дом и устроил форменный погром. Все было разбросано по полу, воры что-то искали. Андрюша бросился проверять, что взяли. Телевизор, музыкальный центр и кожаная куртка были на месте, и Попов успокоился. Он сбегал в сарай, притащил два листа фанеры и забил злосчастное окно.

Андрюша бросился на диван, но почему-то не спалось. В голову лезли грустные мысли о бренности человеческого бытия, о собственной слабости и безволии, ошибках и нерешительности. Андрюша подверг себя мучительному самоанализу, переходящему в самобичевание, вскочил с дивана и принялся метаться по комнате.

На глаза ему попалась газета, неизвестно как оказавшаяся в доме, чтение газет Попов презирал и называл их неизменно как «средства массовой дезинформации». Это был «Конкурент» двухнедельной давности. Андрюша устроился удобнее и принялся читать. Объявления о продаже автомашин и норковых шуб он пропустил сразу же – как всякий не ворующий русский офицер Попов не был обременен деньгами, и покупка этих товаров не грозила ему во веки веков. Он подивился странноватой логике киноведов Стройкова и Тыркина и перешел к рубрике «Телефон». Чтение этой рубрики знакомств сначала заинтересовало его, а потом захватило и увлекло. Здесь была целая россыпь заманчивых предложений, например:

«Опытная в жизни и любви женщина ищет постоянного партнера».

Или:

«Забудешь мир со мной наедине, сгоришь дотла, до основанья! За эту сумасшедшую любовь я сокращу твои страданья. Голубоглазая леди ждет обаятельного джентльмена».

Все женщины, согласно объявлениям, были молоды, красивы, опытны в любви, но при этом одиноки и глубоко несчастны.

«Спасу какую-нибудь от одиночества», – решил Андрюша и стал выбирать. Его взгляд долго блуждал по объявлениям и остановился всё же на голубоглазой леди, изыскивающей обаятельного джентльмена. Воображение живо нарисовало ему молодую блондинку. У женщины оказалась большая грудь с аппетитными сосками, мягкий грушевидный животик, круглая попка и стройные длинные ноги. «Э… э…» – остановил себя Андрюша, потому что испытал сильное вожделение и тут же одел блондинку в вечернее платье, отчего вожделение утихло, но не намного.

В дверь позвонили. Попов открывать не стал. Позвонили ещё, очень требовательно, вероятно, пришел рассыльный звать капитана-лейтенанта на службу. Андрюша опять не стал открывать. Он мечтал о голубоглазой леди, а потом начал писать ей письмо. Он писал с огромным вдохновением, горячо, быстро. Он поделился с незнакомой, но уже близкой в воображении женщиной своими мыслями и мечтами, подкинул мысли Шпенглера и Ницше, выдав их за свои, и в конце письма объяснился ей в горячей и страстной любви. Потом Андрюша, разгоряченный эпистолярным азартом, написал письмо и жене, начав его со слов «Ангел, обожаемая мною», ей тоже рассказал о своей любви, боли разлуки и тоске одиночества.

Потом Андрюша долго делал гимнастику, страшно и вонюче потея, брился, чистил зубы, топил дровами титан и стоял под горячим душем и через два часа привел себя в порядок и даже с удовольствием посмотрел на себя в зеркало. Он надел свой единственный приличный костюм, немецкий, серый в едва заметную полоску, купленный по знакомству в гарнизонном военторге, повязал пестрый галстук, рассовал по карманам письма и оставшиеся деньги и отправился к паромному причалу.

Когда паром причалил к берегу, Попов услышал по трансляции речь капитана парома. Суть ее была такова: «Что ж вы, сволочи, делаете? На остров ходит всего один паром, беречь его надо как зеницу ока. А какой-то козел свинтил вместо этого в гальюне крантик, другой семечками излузгал все утлы, особо одаренные творческие пассажиры измалевали все переборки непотребными надписями и рисунками». Капитан беседу вел по громкой связи, выражаясь, конечно, исключительно культурно, но пассажиры уже давили друг друга на выходе. Судьба гальюна и кран-тика рыбаков, военных и других разношерстных пассажиров мало волновала. Капитан сорвался на мат…

На пароме в грязном пассажирском салоне на жесткой скамье, прислонившись к переборке, Андрюша уснул тихо и спокойно, с чистой совестью и без снов. Объедки и окурки в квартире, неизвестные воры, проникшие в его дом, островная грязь, матросы и недовольство командиров остались позади. В кармане у Андрюши в небольшом конверте лежало начало новой любви, а впереди его ждали столица, трамваи, интересные люди и радость…

Попов очнулся оттого, что кто-то пребольно ткнул его под ребра. С усилием идентифицировав себя во времени и пространстве, Андрюша обнаружил себя сидящим на паромной скамейке в трюмном салоне, голова его лежала на руках, руки – на спинке впереди стоящей скамейки. Попов только собрался разразиться какой-нибудь едкой тирадой по поводу бестактности и неосторожности соседа по скамейке, как его внимание привлек предмет, упершийся в его ребра.

Это был пистолет Макарова в чьей-то огромной грубой пятерне.

«Глупая шутка», – подумал Андрюша и медленно и осторожно выпрямился.

Рядом с ним молча сидели два больших толстых коротко стриженных мужика.

– Вы чего, мужики? – глупо спросил Андрюша.

Ближайший бритоголовый наклонился к уху капитана-лейтенанта и горячо зашептал:

– Пойдешь с нами… Тетрадочку отдашь и все расскажешь…

– Какую тетрадочку?

– Ту самую… Старинную… И не вздумай выкинуть чего, застрелю.

– На острове тетрадочка, дома. Кататься, что ли, взад-вперед будем?

– А надо, так и будем. А не отдашь, запытаем до смерти.

«Эти могут, – подумал Андрюша. – И застрелить, и за-пытать. Чего им эта тетрадка? Читать, что ли, умеют?»

Он подивился, как все же неудачно начался и как неудачно продолжается день. Его мысли снова понеслись неведомо куда, но Андрюша отвлеченные мысли усилием воли остановил. Размышлять об истоках вселенского зла и вероятности его послежизненного наказания было не время.

Попов заложил правую руку на грудь в районе сердца и застонал.

– Валидол! – громко закричал он. – Есть у кого валидол?

Толстомордый на мгновенье растерялся, а пассажиры салона стали оглядываться.

Андрюша продолжал стонать.

– Смотри-ка, молодой такой, а сердечко слабенькое, – услышал Попов.

Стали подходить люди, искать в карманах и сумочках таблетки. Никто не нашел.

«На воздух бы его надо», – послышались слова.

Бритоголовые крепко взяли его за руки и повели к трапу.

– Ничего, на воздухе отдышится, – сказал один из них обеспокоенным пассажирам салона.

Один громила пошел впереди Попова по узкому трапу, второй был сзади. Собрав все силы, Андрюша сильно толкнул заднего и, не удержавшись на ногах, скатился в машинное отделение, открыв туда дверь собственным лбом.

Он побежал по узкому проходу среди работающих механизмов. Увидел механика, прокричал ему:

– Дед, там у тебя сепаратор крадут!

Механик бросился к двери и тут же попал под ноги бегущих бандитов. Наверное, ему было больно, но на несколько мгновений он их задержал.

Люк на верхнюю палубу был открыт. Андрюша выпорхнул через него на верхнюю палубу и ногой выбил распорку. Тяжелая крышка люка хлопнула, придавив пальцы одному из преследователей.

На верхней палубе пассажиров не было, стояло несколько автомобилей. Слева по борту, совсем рядом, находился берег, полуостров Эгершельда. Андрюша побежал на надстройку и дернул за рычаг спуска спасательного плотика, плотик упал за борт. Андрюша побежал на корму и, не останавливаясь, прыгнул в плотик.

Ему повезло: плотик устоял под его тяжестью и не перевернулся, Андрюша не промочил даже ноги, хотя сильно ушибся при прыжке. Попов стал сильно загребать в сторону берега.

По трансляции парома неслась страшная матерная брань и угрозы, это было понятно – никому неприятно, когда у тебя из-под носа крадут дорогую вещь, но Андрюша до берега доплыл, никто его не догнал.

В этот момент выстрелила полуденная пушка. На кораблях начали отбивать полуденную склянку, и над бухтой Золотой Рог понесся мелодичный перезвон.

Он побежал по порту, потом по длинному крутому портовому трапу наверх, к остановке автобуса, вскочил в автобус и без сил упал на свободное место. Сердце разрывалось, что было делать дальше, оставалось неясным.

И пока автобус не спеша двигался мимо торгового порта, Андрюша обо всем напряженно размышлял.

День, конечно, не задался. Во-первых, на службу опоздал, а потом и вовсе ушел. Замполит прихватил, выговора не миновать. Но это ерунда, дело привычное. Во-вторых, в квартире погром, что-то искали. В-третьих – бандиты. Далась им эта тетрадь!

Но, пожалуй, Андрюша уже знал, зачем им эта тетрадь…

Неизвестно, где бы надо было бы жить Степанову и чем ему заниматься следовало, но только не на Острове. Казался он в этом похабном мирке инопланетянином – матом не ругался, мебель и фураж в дом из части не тащил, матросов не обкрадывал, в преферанс не жульничал и жен чужих, несмотря на все их ухищрения, не соблазнял. Кроме того, думать и возражать отваживался. Идиот.

Началось с того, что на очередном еженедельном совещании офицеров Степанов попросил слово и обнародовал следующий вердикт:

– Господа офицеры! У нас же совершенно небоеспособный полк! Мы все свои силы отдаем тому, чтобы с колоссальными усилиями прокормить й обуть себя и залатать прорехи в штанах и крышу над своей головой! Мы калечим молодые души и прививаем матросам стойкое отвращение к военной службе! У нас же нет никакой боевой учебы, а только постоянная ее имитация, множество докладов и отчетности об успехах в обучении и воспитании, внедрении передовых методов обучения и рапортов о достижениях обучаемых! В экипаже процветает мордобитие, воровство, пьянство, встречаются случаи половых извращений и дезертирства!

Все насторожились уже тогда, когда Степанов попросил слова. А когда он заговорил, так все просто очумели и рты в безумном удивлении пораскрывали, хотя ничего для офицеров нового прапорщик не сообщил. Первым опомнился командир и удалил Степанова с совещания под домашний арест на пять суток.

На следующем совещании Степанов опять начал обличать:

– Господа офицеры! Вся наша деятельность направлена на то, чтобы, как вы выражаетесь, «не пролететь»! Как вконец обленившийся школяр все свои помыслы направляет только на то, чтобы его не спросили, а уж если и спросили, то спасительная «троечка» будет пределом его мечтаний, так и мы желаем только такой оценки во всех сферах своей деятельности. Мы забываем, что с каждым днем запускаем предмет все больше, что с каждым днем «троечку» получить все сложнее. У нас же атмосфера взаимной ненависти и недоверия! Матросы ненавидят унтеров и офицеров, унтера – офицеров и матросов, офицеры – матросов и унтеров и командование полка. Строевые офицеры ненавидят капелланов, матросы – денщиков и писарей, и вместе с тем заискивают перед ними; офицеры рот ненавидят штабных – те платят им тем же. А если опять война?!

Командир снова удалил Степанова с совещания, опять под домашний арест, теперь уже на десять суток. Больше прапорщика на совещаниях не было: его или отправляли куда-нибудь с поручением, либо он дежурил.

Но не это было удивительно, мало ли их молодых отважных, и не таких жизнь ломает, даже командир экипажа не особо удивился такому хамству молодого офицера, почти буквально повторив слова Столыпина, сказанные им в Киевском университете: «Он станет старше, и будет таким, как мы». Но потом все происходящее вокруг Степанова приобрело весьма странный, если не сказать мистический характер.

Он как-то сразу не очень вписался в офицерский коллектив и сдружился только со штабс-капитаном Валид-Ханом.

Валид-Хан личностью был гигантского гуманистического значения (в масштабах «говенного полчка», разумеется). И матросики у него в роте были сытые, и стрелять умели. И не тащил Валид-Хан ничего из части. И уважением пользовался немалым.

Но приспособился к полковой жизни, ох, приспособился. Внимательно в лицо отца Федора смотрел, когда тот речи говорил, громко восхищался деловыми качествами командира, мог похвалить в присутствии интенданта отвратительный матросский обед. Не принимал, правда, военную службу всерьез и патриота из себя не корчил. Но, судя по всему, смирился со всем и мир перевернуть не пытался. И хоть говаривал Валид-Хан иной раз: «На Карму надейся, а сам не плошай», но, видно, сам не очень в это верил – служил себе на Острове, книжки почитывал, жалованье подкапливал, а слова: «Горек наш хлеб от слез и пота нашего» приговаривал с ухмылкой гаденькой. И только перед Степановым произносил витиеватые фразы типа «Когда летом 1860 года офицеры с транспорта «Манчжур» начали творить историю юга Дальнего Востока России и основали укрепрайон Владивосток, они не предполагали, что вершиной русской военной мысли будет наш «говенный полчок».

Сначала между этими офицерами возникла легкая симпатия, как-то незаметно они подружились и стали не просто собутыльниками или партнерами по преферансу или охоте. Это было тем более удивительно, что Валид-Хан никогда ни с кем не сближался, предпочитая держаться с людьми просто, доброжелательно, но осторожно.

– Вы знаете, Степанов, каково основное правило нужно соблюдать, чтобы нравиться людям? – спрашивал он.

– Какое же? – с интересом спрашивал Степанов.

– Не иметь с ними никаких дел.

Эта дружба даже широко обсуждалась, но постепенно к этому привыкли.

Штабс-капитан видел в Степанове не только желторотого птенца, перед которым можно пощеголять своим знанием жизни, хотя он, конечно, и пытался сдержать юношеские благородные порывы прапорщика и направить его молодую энергию с неблагодарной стези служения Отечеству в русло служения собственному брюху. Это была настоящая мужская дружба с взаимным пониманием, умными беседами и бескорыстной помощью.

Валид-Хан сначала журил прапорщика за необдуманные слова:

– Степанов, прекратите кричать, как потерпевший. Вас же не слышат. Вы кому это все проповедуете?! У них же руки, как грабельки, в глазах – «чего изволите», в уме – пожива, а в ушах – вата…

– Да не могу удержаться! – отвечал Степанов. – Вы посмотрите вокруг! Графы, князья, бароны, отказавшись от привилегий «Указа о вольности дворянства», покинули свои имения и города. На окраине Империи они служат Державе верой и правдой. Сколько их нашло вечный покой в Порт-Артуре и Мукдене! А тут такое! Знал бы Государь…

– Если материя особым образом спрессовалась и образовался наш «говенный полчок», то это – вселенская неизбежность, – пожал плечами штабс-капитан, – относитесь к жизни с должным реализмом.

Валид-Хан даже представил прапорщика Виолетте Анатольевне. Виолетта нашла Степанова «очень милым мальчиком». А прапорщик удержался от комментариев по поводу отношения штабс-капитана к женщине, хотя было видно, что таких отношений он не одобряет и Виолетту Анатольевну жалеет.

Степанов был молод, гибок и хрупок. Он употреблял неслыханные в этих краях слова, такие как «пожалуйста», «будьте любезны» и даже «не могли бы вы»; как-то на Светланской одна милая барышня, услышав его разговор с Валид-Ханом, приняла его за иностранца и даже сообщила им обоим, что «мужчины в нашем городе так не разговаривают». Внешняя хрупкость и впечатление, что это «парень не наш», постоянно вызывали у «наших парней» жгучее до зуда желание поучить его жизни. Но здесь они допускали такую же ошибку, какую допускает молодой неопытный борец, схватившийся с опытным мастером. Пыхтя и сопя, сжавшись в комок и судорожно ухватив мастера за шею, ощущает он расслабленность известного борца и предвкушает, как сейчас сломает он его одной своей силушкой. А потом глупо удивляется, сделав неловкое движение, что натыкается на стальную груду мышц и уже летит куда-то по воздуху вниз головой под смех и улюлюканье публики, собравшейся в цирке.

Прибегая к тем же дурацким интеллигентным словечкам типа «да будет позволено мне», Степанов как-то очень ловко ставил своих оппонентов на место, да так, что тем оставалось только грясти головой и глупо приговаривать известное русское «однако», а известного драчуна фон Лера Степанов свалил с ног одним ударом, за что имел неприятное объяснение с командиром полка.

Степанов постоянно лез на рожон, пытаясь подвигнуть своих сослуживцев на свершения, укоряя их за мелкое воровство, лень, безделье и другие не самые страшные грехи, и даже нагло заявил отцу Федору, что и на кухонно-обыденном уровне не стоит отвергать феноменологию духа. Естественно, все это любви к Степанову не прибавляло.

А тот продолжал хулиганить.

Степанов крепко брал за локоток Мыскова, тащившего мешок с чем-то украденным, и долго водил его по части, задавая вопросы о детях, здоровье и погоде, не обращая внимания на то, что Мысков пихается, толкается, пинается, всячески пытаясь вырваться. Степанов отпускал Мыскова только тогда, когда тот бросал мешок и размазывал слезы по щетинистым мордасам. Откуда появлялся Степанов, Мысков определить не мог. Прапорщик являлся бесшумно, внезапно, наводя на Мыскова просто первобытный ужас. А когда Мысков убегал, высоко подбрасывая колени и оборачиваясь к Степанову с поднятым кулаком и криком «Мы еще с тобой встретимся!», тот растворялся в воздухе. Однажды Мысков проснулся дома в холодном поту и прямо перед собой увидел Степанова. Тот сидел на стуле и улыбался.

– За что ты меня так? – жалобно спросил Мысков.

– А ты не воруй, – ласково ответил Степанов и исчез.

Мысков стал щипать себя, чтобы убедиться, что это не сон, а потом, дрожа, залез под одеяло и уже не мог спать до утра.

Степанов по-прежнему доводил до бешенства интенданта капитана Потапенко, блестяще на пари определяя, сколько и каких продуктов не доложено в матросский котел. Потапенко вдруг стал испытывать жуткие, мучительные, невыносимые муки, которые наступали сразу после того, как продукты из матросского котла попадали в его дом. Чаша терпения интенданта переполнилась после мистического случая при закупке рыбы для экипажа. Когда Потапенко собрался закупить гнилой селедки, чтобы скормить ее матросам под видом полноценной горбуши, уже прикидывая, какой будет навар и сколько денег из навара придется выкатить Романовскому, перед ним вдруг материализовался Степанов с ласковой улыбкой и дурацкими вопросами. Потапенко вдруг понял, что Степанова кроме него в данную минуту не видит никто. Это было самое страшное. Интендант решил, что он сходит с ума, и срочно отказался от гнилой рыбы. Потапенко плакал, когда расплачивался за горбушу, рыдал, когда вместо сэкономленных денег привез Романовскому дурацкие объяснения, да так рыдал, что Романовскому пришлось отхлопать его по щекам, чтобы привести в чувство.

Известный доносчик прапорщик Чухлов ничего написать не мог – всякий раз после удачного завершения очередного творения ему являлся Степанов и со словами «Стыдно! Стыдно!» опрокидывал чернильницу прямо на испещренный лист бумаги. Однажды Чухлов переписал донос семь раз, но послание так и осталось неотправленным. Он пытался писать доносы дома, спрятавшись под одеялом при тусклом свете карманного фонаря, но засыпал, не успев закончить свою важную работу.

Степанов сделал обстановку в полку настолько нестерпимой, что старшего преподавателя майора Иванова-Первого видели, как он, воровато озираясь, пробирался в полковую библиотеку и читал там «Грамматику русского языка», радуясь и удивляясь при этом.

Офицеры ходили по части, мучаясь похмельным синдромом, падали от этого в глубокие обмороки, но пить с утра опасались, почему-то обвиняя в этом Степанова.

Словом, Степанов был личностью весьма неприятной. Сначала все думали, что Степанов применяет черную магию, стали всем полком за ним пристально следить, но ничего не обнаружили – Степанов не сушил лягушачьи лапки, не варил снадобий, не баловался заклинаниями.

Подумали, что это гипноз, но как это проверить, так и не решили. Да и не похож был Степанов на гипнотизера.

Это становилось смешно и вместе с тем ужасно – мальчишка наводил ужас на ветеранов, привыкших творить вдали от государева ока всё что угодно.

Говорили, что не обошлось без Степанова и в случае с капелланом 3 роты Еременко, который несколько ночей кряду крал серебряные трубы полкового оркестра, прятал их у себя в амбаре, но на утро трубы снова оказывались в оркестрантской. Еременко истово молился, осенял себя крестным знамением, ночью ходил вокруг амбара с дубиной, но все его усилия пропали втуне, и трубы так и остались в оркестрантской.

Говорили, что не обошлось без Степанова в странном, поистине мистическом случае с главными снабженцами спиртным полкового командира подъесаулом Ферлети и майором Смирновым. Каждый раз, когда они открывали свои шкатулки, чтобы нести заветную бутылочку Романовскому, шкатулочки оказывались пустыми. Ферлети и Смирнов дрались между собой, подозревая друг друга в воровстве, потом мирились, клялись и божились, они перепрятывали бутылочки в другие потайные места, но все было тщетно – бутылочки по-прежнему бесследно исчезали. Их репутации в глазах полкового командира были изрядно подмочены, грозил полный крах карьеры, и оба были на грани самоубийства.