Текст книги "Джалалиддин Руми"

Автор книги: Радий Фиш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

 
Кто б ты ни был, приди все равно.
Ты безбожник иль пламя твой бог – все равно.
Сотни раз ты нарушил зарок – все равно.
Не в безнадежность ведет наш порог.
Кем бы ты ни был, приди все равно.
 

Гроб подняли на плечи. Снова зазвучали стихи, молитвы, музыка, рыдания. И снова под напором толпы остановилась процессия. Опять пошли в ход сабли и дубинки. И опять упал на землю гроб Джалалиддина.

За двадцать минут проходил он при жизни путь, который предстояло ему теперь пройти на плечах людей. Четырежды ломался на этом пути гроб. Четырежды избивали людей стражники. И четырежды ремесленных дел мастера – верная опора поэта – чинили его последнее обиталище.

Лишь под вечер процессия, тронувшаяся в путь ранним утром, достигла мечети.

–

Гроб поставили на каменную скамью. Вперед вышел шейх Садриддин Коневи, вынул из рукава четки. Ему-де завещал поэт прочесть последнюю молитву над его телом.

– Пожалуйте, о падишах шейхов! – крикнул Садриддину глашатай. Тот двинулся было к гробу. Но лекарь Акмалиддин, закрывший поэту глаза, не выдержал:

– Замолчи, глашатай. Падишахом шейхов был только Мевляна!

Садриддин так и застыл с четками в руках. Кровь бросилась ему в голову, точно перед лицом всего города уличили его в двоедушии. Горло перехватила судорога, и он упал на землю.

Когда его унесли, кадий Сираджиддин прочел последнюю молитву.

– Как вы знали покойного?

– Хорошо! – ответил гром голосов.

– Добром ли помянем его?

– Добром!..

–

Окончился наконец и этот страшный день. Рядом с надгробиями Султана Улемов из Балха, золотых дел мастера Саляхаддина из Коньи вырос еще один маленький холмик свежей земли. Нищие получили по куску мяса жертвенных волов, Толпа медленно расходилась.

Последним в сторону города, озаренного багровым закатом, повернулся Хюсаметтин… Нет, не в земле, в сердце Хюсаметтина пребывал теперь его друг, его наставник Мевляна Джалалиддин. В сердцах всех этих людей, расходившихся по своим темным, сумеречным жилищам. Учитель сказал правду:

 
После смерти моей ищите меня не в земле,
А в сердцах просвещенных людей.
 

–

Почти семь столетий минуло с того дня. И вот мы стоим на холме Аляэддина в Конье. От крепостных стен, окружавших город, не осталось и следа. Ветер шелестит листвой деревьев. Лишь полуразвалившаяся башня напоминает о том, что здесь некогда стоял дворец могущественнейшего султана мусульманского мира.

Отсюда с холма хорошо видны минареты мечети в конце главной улицы города. Купол мечети зеленоватый. Не то цвета морской волны, не то зимнего конийского неба.

По этой улице шестьсот девяносто четыре года назад несли в последний путь Джалалиддина Руми. Зеленый купол – «Куббе-и-хазра» воздвигнут над его могилой два с половиной века спустя.

В мечети теперь музей. Здесь хранятся стеганый ватный халат поэта, три серые шерстяные тюбетеи – сикке, первые списки его стихов, рукописные книги современников. И кованый набалдашник от палки да расписная шапка ладьей – все, что осталось от брошенного в колодец Шемседдина Тебризи.

В просторном внутреннем дворике неустанно звенит вода. И неиссякающим потоком с утра до вечера идут люди. Крестьянки окрестных деревень, по глаза закутанные в черные платки. Туристы из Европы в черных очках, в мини– и макси-юбках, с фотоаппаратами на шее. Приезжие из Анкары и Стамбула. Путники из Афганистана и Индии. Ремесленники, чиновники, школьники.

При входе в музей снимают обувь. Звучит записанная на магнитофон негромкая старинная музыка – любимые поэтом ребаб и най. В витрине застыли в пляске фигурки ашиков в белых одеяниях. Кто-то рядом шепотом читает начертанные на белой картонке строки Джалалиддина:

– Будь тем, чем ты кажешься, или кажись тем, что ты есть.

Стены мечети разукрашены славными каллиграфами XVI века сплошной вязью арабских букв. Невиданный цветник стихов. Кто-то рядом снова читает:

 
Предо мною плошка с кислым молоком.
И всех шербетов мира мне не надо.
Голодный я тружусь, чтоб утолить твой голод.
И ни за что свободу в рабство не продам.
 

Давно нет на свете султанов и визирей. Кто помнит их указы и повеления? Сколько людей знают по именам падишахов сельджукской державы и их временщиков?

Семьсот лет прошло. А люди все идут и идут к Джалалиддину. До шестнадцати тысяч в день. Зачем?

Мы выходим на улицу. Как в тот немыслимо далекий день, багровый закат пламенеет над Коньей. В небе медленно расплывается белая полоса, прочерченная реактивным самолетом. Семь столетий.

Но, думается, Джалалиддин Руми не удивился бы и первым шагам человека по Луне. Он был убежден, что, овладев силами своего разума и духа, человечество подчинит себе вселенную.

Его занимали не средства, а цель. Такой целью он считал Совершенного Человека.

4 мая 1971 г.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ К КНИГЕ Р. ФИША О ДЖАЛАЛИДДИНЕ РУМИ

Высшее достижение духовной культуры – смелая, вольнолюбивая мысль, проникающая в самые глубины действительности и вдохновляющая на преобразование ее, – свойственна и присуща всем народам мира на разных ступенях их исторического роста. Вместе с тем формы ее проявления в силу различия конкретных исторических судеб могут быть и бывают у разных народов различными, своеобразными, самобытными. К. Маркс и В. И. Ленин не раз отмечали, что революционная идея, раскрывающая закономерности развития природы и общества, проявилась, например, с наибольшей силой у англичан в политической экономии, а у немцев – в классической философии. Источники такого различия коренятся не в пресловутом непознаваемом «национальном духе», а в конкретно-историческом бытии, сложившемся в определенную эпоху в Англии и Германии.

Не место здесь говорить подробно о различии исторических условий у разных народов. Приходится ограничиться лишь констатацией того, что, как установлено историко-литературными исследованиями, вольная и взыскующая мысль проявилась в иранской культуре (и в тесно связанной с ней культуре народов Средней Азии и Ближнего Востока) в наиболее яркой и впечатляющей форме в поэзии. Именно это и придало этой классической поэзии мировое звучание. Достаточно назвать хотя бы всемирно прославленных Омара Хайяма и Хафиза. А ведь Гёте, напомнив о иранской традиции считать великими лишь только семерых своих поэтов, говорил, что в числе остальных, не включенных в великую семерку, немало таких, которые достойнее его, Гёте. Конечно, в гётевской оценке сказалась скромность гения, но вместе с тем в ней содержится и исторически верная характеристика мировой значимости иранской классической поэзии, правильное определение достигнутых ею высот художественного выражения гуманистической идеи.

Своим светом, особенно ярким, сверкает в этом поэтическом созвездии звезда Джалалиддина Руми, замечательного человека, поэта-диалектика. Но как противоречиво его творчество! Это приводит к полярно противоположному его восприятию разными читательскими кругами. Насколько невообразимо велика амплитуда колебаний в оценке сущности этого противоречивого творчества, можно судить хотя бы по такому примеру.

Один полюс. Преданный сын иранского народа, верный ленинец, Хосров Рузбех, казненный за свою приверженность идее коммунизма и за самоотверженную борьбу за нее, произнес свое последнее слово на суде, перед казнью – слово революционной исповеди и беспощадного разоблачения мира рабства и насилия. Это слово было услышано передовым человечеством, оно было опубликовано под названием «Сердце, врученное бурям» (Русский перевод. М., Издательство иностранной литературы, 1962.) В этой речи несгибаемый революционер, разъясняя положение К. Маркса о коммунизме как реальном гуманизме, иллюстрирует свою мысль стихами Руми, показывая всю их жизненность для нашего времени. Может ли быть более высокая оценка значительности и бессмертия поэта XIII в., чем использование его стихов как орудия в современной борьбе за высший идеал человечества?

А вот другой полюс. В известной повести основоположника таджикской советской литературы С. Айни «Смерть ростовщика» выведен омерзительный тип бухарского кровососа, религиозного ханжи, этакая помесь Плюшкина и Иудушки Головлева. В повести, кроме грязных делишек этого ростовщика, показано, что он особенно рьяно посещал мечеть, когда там читали вслух услаждавшие его грязное сердце стихи… Джалалиддина Руми. Можно ли представить бтльшую полярность оценок и суждений об одном и том же поэте?

Каков же действительный Руми? Советская литературоведческая наука дала аргументированный ответ на этот вопрос: это великий поэт, который в свой жестокий век произвола и деспотизма в формах мистической поэзии сумел поднять образ человеческой личности до высот обожествления; это – поэт, чье творчество воспринимается людьми XX в. как гимн Человеку с большой буквы. Концепция человека в творчестве Руми, во многом типологически родственная ренессансной, выражена в формулах мистического созерцания (между прочим, так же как и у некоторых представителей европейского Ренессанса). Вспомним глубокое высказывание Ф. Энгельса о том, что в условиях господства религиозного сознания в эпоху средневековья все оппозиционное феодально-церковному мракобесию не могло выражаться иначе, чем в религиозной форме, в частности, в формах ереси и антиортодоксального мистицизма:

«Революционная оппозиция против феодализма проходит через все Средневековье. В зависимости от условий времени она выступает то в виде мистики, то в виде открытой ереси, то в виде вооруженного восстания» (Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии).

Именно оппозиционно– мистическое содержание составляет саму душу гуманистического творчества Руми. И в соответствии с отмеченной ролью поэзии в иранской культуре гуманистическая концепция Руми выражена наиболее отчетливо не в его философской прозе, а именно в его поэзии, лирической и дидактической. Так, например, идею обожествления человека Руми излагает в своем трактате «Фихи-ма-фихи» так, что она может быть понята прямо в противоположном смысле – как идея о ничтожестве человека, о его самоуничтожении и превращении в ничто перед лицом бога.

Ход рассуждения и аргументация у Руми таковы.

Те, которые утверждают: «Я – раб божий» – безгранично высокомерны, ибо они смеют ставить себя хоть и в подчиненное положение, но рядом с самим богом. Такие дерзкие гордецы заслуживают порицания. Те же, которые, добившись высот самосовершенствования, утверждают: «Я – истина, я – бог» – скромны и справедливы, ибо они преодолели гордыню и, слившись в своем самоуничтожении (фана) с богом, стали ничем. Такие могут служить образцом для людей, взыскующих бога.

Такой глубокий ум, как великий азербайджанский писатель Мирза Фатали Ахундов, в силу своего, присущего обычно всем просветителям, прямолинейного рационализма сумел в образах, используемых Руми, усмотреть хитроумное прикрытие показной набожностью еретических взглядов, но не разгадал в искренних мистико-пантеистических философских построениях Руми возвеличения человеческой личности, Человека совершенного, живого и смертного. Это возвеличение и составляет подлинное содержание концепции о самоуничтожении человека путем слияния с богом (фана) и одновременного самоувековечения (бака) при прощании с бренным миром. Ведь взаимосвязанные самоуничтожение (фана) и увековечение (бака) наступают лишь при физической смерти человека, но при жизни своей благодаря своему моральному самосовершенствованию он, реальный человек, чувствует себя не рабом, а частицей бога, он самоотождествляется с богом, то есть тем самым обожествляется, становится Человеком с большой буквы. Рационалист, не разгадавший мистика, считал концепцию «фана» крупнейшей ошибкой Руми, разъясняя: «Каковая должна быть эта тленность, возможна ли она и что она из себя представляет, – на эти вопросы никто не в состоянии дать ясный, исчерпывающий ответ».

Но то, что выражено туманно и непонятно в философской прозе Руми, то ясно и необычайно смело высказано в стихах, которые показывают, что концепцию «фана» можно было бы характеризовать как «самоунижение паче гордости»; ведь в своем конечном смысле это – возвеличение каждой отдельной человеческой личности, которая сложным путем морального совершенствования уподобляется богу:

 
О те, что взыскуют бога, бог – вы!
Нет нужды искать его: вы, вы!
 

Именно такое обожествление человека, конечно не всякого, а человека высокого в своих нравственных, гуманных качествах, составляет суть поэзииРуми, в которой совершается свойственное суфийской поэзии двойное переосмысление поэтического образа, его удивительная метаморфоза, благодаря которой язык символов превращается в язык любви к человеку, воспевания ценности человеческой личности.

Повторю, что по этому поводу довелось мне писать в своей работе «12 миниатюр» (М., Гослитиздат, 1966, стр. 191–192).

Каков же механизм такой двойной метаморфозы? Он основан на метафорическом, иносказательном характере поэтического образа. Художественная форма суфийской поэзии трансформировала, преобразовала мистико-суфийские понятия, придав им иное содержание, не мистическое, а поэтическое, ибо известно, что диалектика формы и содержания состоит не только в оформленности содержания, но и в содержательности формы.

Сначала в суфийской поэзии абстрактные категории – отождествление человека и бога – облекаются с целью популяризации в конкретные поэтические образы, понимаемые иносказательно; конкретный образ понимается как выражение чего-то сугубо абстрактного, потустороннего. Это первое осмысление: абстрактное через посредство конкретного. Но поэтический образ живет своей внутренней жизнью, развивается в сознании воспринимающих его людей по законам поэтической красоты и вторично трансформируется: конкретное переосмысляется как абстрактное, но другого порядка. Например, метафора Мотылька и Свечи. Поэт-суфий употребил этот конкретный образ для выражения абстрактной, мистической идеи. Продолжая поэтизировать эту яркую метафору, он переосмысляет ее путем нового, вторичногоиносказания и, сам того часто не замечая, тем самым лишает мистического содержания.

У поэта же немистика, принимающего эту символическую метафору, подобное переосмысление может осуществляться совершенно намеренно.

Так произошло в стихотворении Гёте «Блаженное томление» в «Западно-восточном диване». В этом стихотворении, где воспроизведен образ мотылька, сгорающего в огне свечи, содержится призыв: «Умри и возродись» (то есть, следуя суфийской терминологии – переход от состояния «фана» в состояние «бака») – но уже не в мистическом смысле, а в общефилософском, даже материалистическом, толковании: тот, кто умирает за высокий идеал, будет вечно жить в памяти людских поколений.

Вот так и в суфийской, мистической поэзии Руми многие абстрактные категории, передаваемые через весомые, зримые, конкретные метафоры, в результате поэтического переосмысленияпредстают перед нами, читателями XX века, перед Хосровом Рузбехом вовсе не в мистическом, а в философском, гуманистическом смысле – как поэзия обожествления человека в смысле реального возвеличения живой человеческой личности.

В этом и состоит бессмертие поэзии Руми, ее созвучность нашей эпохе. Таковы некоторые выводы советской науки, исследовавшей иранскую классическую поэзию и творчество Джалалиддина Руми.

О Руми и его творчестве опубликовано немало статей и работ, но до сих пор нет на русском языке ни одной книги о нем.

Книга Р. Фиша – это первая ласточка. Может быть, не все удалось автору раскрыть: он и не претендует на то, чтобы развернуто изложить философскую систему Руми, его стихотворное наследие. Избрав биографический жанр, автор поставил задачей раскрыть замечательную личность поэта. Конечно, эта личность раскрывается не столько в фактах его жизни, сколько в фактах его творчества, в его стихах. Р. Фиш намеренно ограничил себя преимущественно фактами жизни, создав художественную книгу о поэте. Эта книга может послужить хорошим введением к изучению всего разностороннего творчества поэта и его вклада в мировую поэзию, к тому, чтобы понять и почувствовать поэзию Руми. Достоинства книги и ее недостатки связаны с тем, что это именно перваякнига, написанная по-русски о великом поэте, который, увы, еще не обрел той популярности, которую он заслужил. Это не значит, что читатель должен быть снисходителен к тому, что он сочтет недостатком книги. Но хочется все же подчеркнуть заслугу автора, решившегося написать первую книгу о замечательном человеке – о Джалалиддине Руми и хорошо справившегося с поставленной задачей, ибо книга эта, бесспорно, обогащает серию «Жизнь замечательных людей», усиливает ее воспитательно-эстетическое воздействие на читателя.

И. С. БРАГИНСКИЙ, член-корреспондент АН Таджикской ССР

Москва, 19 июля 1972 года

КОММЕНТАРИЙ

I. ТЕРМИНЫ

Азраил– ангел смерти.

Айран– напиток из простокваши, разбавленной водой.

Акче– мелкая серебряная монета.

Алаи– золотая монета в сельджукском султанате. Название ее говорит о том, что она начала чеканиться в царствование султана Аляэддина Кей Кубада I.

Алиф– первая буква арабского алфавита, обозначающая звук а.

Альп– бывалый воин, богатырь.

Ариф– «Познавший», «гностик». По суфийской терминологии так именовался суфий, прошедший путь самосовершенствования.

Атабек– титул воспитателя, дядьки султана у сельджукидов.

Ахи– военно-религиозное мусульманские братство, распространенное в средние века на всем Ближнем и Среднем Востоке. Объединяло главным образом городских ремесленников и торговцев. Имело своих старейшин – шейхов, которые возглавляли общины и обители ахи на местах, и главного старейшину – ахи-баба в столице. В Малой Азии в связи с ослаблением власти султанов после монгольского нашествия братства ахи стали играть важную общественную роль. В качестве военной силы защищали горожан от произвола феодалов и монгольских наместников. Ахи были связаны обрядами и уставом – «футувва», из которых во время крестовых походов многое было позаимствовано рыцарскими орденами Европы.

Ашик– (букв.)«Влюбленный». Суфии понимали под ашиком влюбленного в бога подвижника. После XIII века в Малой Азии так стали именовать всех странствующих поэтов.

Бабуши– туфли без задников и каблуков, с загнутыми кверху носками.

Бака– (букв.)«Вечность». Термин, обозначавший такое состояние, когда суфий ощущает уничтожение своего «я», погружается в море абсолюта и тем самым как бы становится вечным и бессмертным.

Батман– мера веса, которая в зависимости от местности составляла от 2,5 до 7,5 кг.

Бахадур– богатырь.

Башбуг– предводитель, военачальник, вождь.

Бей– феодальный титул, глава племени, военачальник.

Бейлербей– (букв.)«Бей над беями». В султанате сельджукидов – командующий войсками.

Вара– (букв.)«Осмотрительность». Согласно теоретикам суфизма этап самосовершенствования, на котором следует с крайней скрупулезностью различать дозволенное от запретного.

Газель– лирическое стихотворение.

Гузы, или огузы, – объединения тюркских кочевых племен, ведущих свое начало от легендарного предводителя Огуза.

Гази– участник священной войны против немусульман, герой. Так в Малой Азии называли себя члены дервишской секты воинов.

Джавляки– (букв.)«Голыши». Дервишская секта, приверженцы которой брили бороду, усы, ресницы, брови, волосы.

Джуббе– длинная верхняя одежда, часто стеганая.

Джумада-ль-ахира– название шестого месяца арабского лунного года.

Диван– (букв)«Собрание». 1) Высший совет при султане или бее. 2) Сборник, собрание стихотворений.

Дирхем– серебряная монета большего достоинства, чем акче. Впервые отчеканена сельджукидами Рума в 1185 году. Впоследствии называлась также султани.

Дэв– злой дух иранской мифологии.

Дюмбелек– небольшой глиняный барабан, который носили у пояса.

Зухд– (букв.)«Воздержание». У суфиев этим термином обозначался этап самосовершенствования, при котором воздержанность постепенно распространялась до отказа от всякого желания и всякого душевного движения.

Зухра– (Нахид древних иранцев, Венера римлян). Название планеты, считавшейся покровительницей любви и плодородия. На древних иранских миниатюрах изображалась в виде пляшущей женщины, украшенной браслетами и бьющей в бубен. Обычно перед нею изображалась сидящей вторая женщина с младенцем на руках. По астрологическим представлениям с Зухрой сочетается зеленый цвет и сухая и холодная погода, из дней – пятница, из ночей – среда, из металлов – олово, из страстей – чувственность, из чувств – обоняние, из возрастов – молодость, из животных – рыба, из птиц – соловей и аист. Человек, родившийся под знаком Зухры, должен обладать красивым лицом, приятным голосом, добрым нравом, повышенной чувствительностью, страстью к украшениям, азартным играм. Зухра считалась покровительницей цеха певцов и музыкантов.

Иджазе– «Дозволение». Так называлось письменное свидетельство суфийских шейхов и мусульманских богословов, удостоверявшее, что ученик постиг все, ведомое наставнику, и потому имеет право собирать вкруг себя послушников и проповедовать идеи учителя. Так же, как в хадисе приводилась длинная цепь передатчиков предания, в иджазе перечислялась цепочка учителей, обычно доводившаяся до времени Мухаммада.

Ильхан– «Повелитель народов». Титул монгольских ханов.

Имам– духовное лицо, главный служитель мечети, руководитель религиозной общины.

Итманина– «Душевное спокойствие». По терминологии суфиев обозначало состояние блаженной уверенности в милости бога.

Иснад– первая необходимая часть хадиса. Длинная цепь передатчиков предания о деянии или изречении Мухаммада, восходящая к его подвижникам и современникам. Если среди передатчиков назывались люди, «заслуживающие доверия», то сам рассказ считался достоверным.

Кавук– высокий головной убор вельможи, вокруг которого обычно повязывалась чалма. От должности при дворе султана зависели форма, цвет и отделка кавука. После смерти вельможи клался поверх надгробия. Впоследствии кавук, соответствующий званию и должности, вырезался из камня на могильном столбе.

Каландар– «Бродяга». Так именовали самых буйных бродячих дервишей, которые не гнушались вином и музыкой. Так же, как джавляки, каландары брили бороду и голову, выщипывали ресницы и брови.

Кантар– мера веса, около 60 кг.

Кулан– дикий осел.

Курб (букв.)– «Близость». По суфийской терминологии – мгновенное ощущение непосредственной близости суфия к божеству.

Кутас– хвост яка или тигра, вделанный в золотое или серебряное украшение, которое подвязывалось к шее коня или к локтю воина в качестве награды за подвиги и доблесть.

Кыбла– направление, куда должен обращаться лицом молящийся мусульманин, то есть направление к Мекке.

Лям– буква арабского алфавита, обозначающая звук «л».

Маджлис– у суфиев – духовное собрание, где читались стихи и проповеди, исполнялись песни и звучала музыка.

Макалат– «Беседы», «Речения». Название бесед Шемседдина Тебризи, Бурханеддина Термези и др.

Макам– «Стоянка». Устойчивое психическое состояние суфия на пути самосовершенствования.

Маламати– «Человек упрека». Представитель религиозно-нравственного учения, выступавшего против злоупотребления святостью. Основы учения были заложены в Нишапуре в IX веке. Представители этого толка не носили обычной для аскета власяницы, ничем не отличались внешне от остальных людей, ибо очищение сердца и помыслов, по мнению маламати, личное дело каждого, тайна, касающаяся его и бога. Учение «маламати» впоследствии стало одной из основ хорасанского суфизма.

Мангыр– мелкая монета в сельджукском султанате, появилась в первой половине XII века.

Мардж-аль-Бахрайн (арабск.)– «Место встречи двух морей». Так впоследствии было названо место в Конье, где Джалалиддин Руми встретился с Шемседдином Тебризи.

Мевляна(букв.) – «Наш господин». Титул высоких духовных особ – кадиев, богословов, факихов. Впоследствии стало как бы именем поэта. Когда ныне говорят «Мевляна», то имеют в виду Джалалиддина Руми.

Мевлеви– последователь секты, основанной в xiii веке сыном Джалалиддина Руми Султаном Веледом. Известна в Европе как секта «вертящихся дервишей».

Медресе– школа, обычно при мечети. Образование строилось на изучении арабского языка, Корана, богословия, шариата, а также классической арабской и персидской литератур.

Месневи– двустишия. Поэма, написанная двустишиями. После Руми стало также собственным именем его шеститомной поэмы.

Мимбар– кафедра в мечети, с которой произносятся проповеди.

Миндер– подушка, тюфячок для сидения на полу.

Михраб– ниша в мечети, указывающая на кыблу.

Мушахада– «Созерцание». У суфиев такое психическое состояние, в котором подвижник не только ощущает присутствие бога, но как бы видит его.

Мухабба– «Любовь». У суфиев – приступ горячей любви к подателю всех благ.

Мухтасиб– надзиратель, инспектор рынков. В обязанности его входил надзор за соблюдением правил торговли, установленных шариатом, – исправностью весов и мер, соблюдением установленных цен и т. п.

Муэдзин– служитель мечети, призывающий верующих на молитву.

Мударрис– ученый богослов, настоятель медресе.

Мюрид (букв.)– «Желающий». Человек, вступивший под начало духовного наставника – шейха, вручивший ему свою волю, последователь.

Наиб– наместник, посланник султана, властителя.

Най– тростниковая флейта.

Намаз– ритуальная молитва мусульман, совершаемая пять раз в день.

Насх– почерк арабского письма.

Нойон– термин, обозначавший светского феодала в монгольской державе.

Огуз-наме– «Книга огуза». Эпическое сказание о происхождении и обычаях огузов, источник обычного родового права огузских кочевых племен.

Пазвант– стражник.

Пайдза– серебряная, реже золотая таблица с надписью, игравшая у монголов роль охранной грамоты.

Пахлава– сладкое слоеное печенье с медом.

Пердэдар– «Слуга занавеси». Пердэдары занимали внутренние покои султана и были подчинены особому эмиру.

Раджа– У суфиев – проблеск утешения при мысли о милосердии бога.

Раис– городской голова, городской начальник.

Рамазан– название девятого месяца арабского лунного года, в течение которого правоверные мусульмане обязаны соблюдать пост от восхода до захода солнца.

Рамль– гадание на песке.

Расулуллах– посланник аллаха, пророк.

Ребаб– струнный музыкальный инструмент, род лютни.

Рибат– подворье, военная станция с помещением для воинов, несших охрану караванных путей.

Риза– «Покорность». У суфиев – последний этап самосовершенствования, определяемый как «спокойствие сердца в отношении течения, предопределения».

Ракят– часть молитвы мусульман. Каждый ракят состоит из следующих элементов: стоя, вложив левую руку в правую, молящийся читает фатиху, первую суру Корана; затем склоняется так, чтобы его ладони коснулись колен; выпрямляется и поднимает руки, произнося: «Аллах слушает того, кто воздает ему хвалу»; опускается наземь, сначала став на колени, затем приложив к земле ладони, и, наконец, распростершись так, что касается носом земли, здесь кульминация молитвы, присаживается, не вставая с колен; простирается снова. Ритуальные молитвы, совершаемые в полдень, во второй половине дня и вечером, состоят из четырех ракятов, на утренней заре – из двух, на вечерней заре из трех ракятов.

Рубаи– лирические или философские четверостишия.

Рум– наименование Рима, а затем и Восточно-Римской (Византийской) империи в странах мусульманского Востока. У тюрок-сельджуков Румом называлась Малая Азия, до XI века входившая в состав Византии.

Руми– Румийский.

Сабр– «Терпение». У суфиев состояние, при котором покорно принимается все труднопереносимое.

Сахиб– начальник султанского дивана у сельджукидов, высшее должностное лицо, главный визирь.

Сарраф– ростовщик, меняла.

Сеид– почетный титул потомков основателя ислама Мухаммада.

Сельджуки– объединение огузо-туркменских племен, ведущих род от легендарного вождя – Сельджука. Основали династию, завоевавшую в X веке большую часть Передней Азии. Одна из ветвей этой династии в конце XI века укрепилась в Малой Азии и царствовала до начала XIV века.

Серпуш– головной убор, напоминавший ладью, часто украшенный священными письмецами, именами аллаха и т. п.

Синджари– военный походный марш сельджукских войск, получивший свое название от имени Синджара (ум. 1157 г.), могущественного султана Великих Сельджуков.

Сипахи– общее название военных ленников султана.

Сиясет-наме– «Книга управления». Трактат о принципах управления государством, написанный визирем Великих Сельджуков Хасаном ибн Али Низам аль-Мульком (1018–1092), одним из наиболее знаменитых государственных деятелей мусульманского средневековья.

Софта– ученик медресе.

Сура– глава Корана, священной книги мусульман.

Суфий– последователь мистико-аскетического направления в исламе.

Сэма– слушание музыки и пения на собраниях дервишской общины и маджлисах у суфийских шейхов.

Таваккул– «Упование на бога». У суфиев – такое состояние психики, при котором они связывают представление о жизни с единым днем и отбрасывают всякие заботы о будущем.

Талайсан– конец чалмы, выпущенный на плечо и закрывающий часть затылка.

Тамга– клеймо.

Тауба– «Покаяние». У суфиев – решимость отдаться самосовершенствованию.

Тарикат– «путь». Разработанный поколениями аскетов, подвижников и суфиев путь нравственного самосовершенствования.

Тафсир– толкование текста священной книги мусульман – Корана.

Тахаллус– псевдоним, обычно включаемый в последнее двустишие газели или другого поэтического произведения.

Тугра– знак в виде монограммы, подтверждающий принадлежность распоряжения или грамоты султану.

Тюмен– войсковая единица у монголов, равная десяти тысячам всадников (ср. русское «тьма»).

Тюре– обычное родовое право кочевников-огузов.

Улем– ученый, мусульманский богослов.

Факих– мусульманский ученый-правовед, знаток шариата.

Факр– «Нищета». У суфиев – этап самосовершенствования, при котором добровольно дается обет нищеты, отказ от земных благ, обречение себя на нищету.

Фана– «Небытие». У суфиев – полное растворение собственного «я» в божестве.

Фарсах– мера длины, равная примерно 6–6,5 км.

Фатиха– название первой суры Корана.

Ферадже– род длинного верхнего платья с широкими рукавами.

Фетва– юридическое постановление, вынесенное на основании шариата мусульманским духовным лицом.

Френк– общее название европейцев-католиков (невизантийцев) на мусульманском Востоке.

Хадис– предание о речах и поступках Мухаммада, основателя ислама. Хадис состоит из двух одинаково важных частей: иснада и собственно рассказа, повествующего, как в том или ином случае поступил пророк, как он высказывался по тому или иному поводу. По иснаду судили о достоверности хадиса. Хадисы различаются и размером: от нескольких строк до нескольких страниц, и характером: от простого изречения до развернутой новеллы с живыми сценами и диалогами. Двумя наиболее полными каноническими собраниями хадисов считаются сборник мусульманского законоведа ал-Бухари и сборник Муслима-ан-Нишапури (IX в.). Поскольку единственным критерием для достоверности хадиса был иснад, сочинение их не составляло большого труда. Идеологи боровшихся групп и течений оперировали многочисленными вымышленными хадисами, обвиняя противников в «сокрытии предания». На хадисах и Коране построена мусульманская юриспруденция – фикх.