Текст книги "Memento"

Автор книги: Радек Йон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Но ведь я и в самом деле никого не принуждал. Ну сколько еще раз я должен повторять? Никто никого не заставляет! Что вы тут выдумываете? Все, кто принимает наркотики, делают это добровольно. Они сами идут на это. Никто их не колет насильно. Так пусть не треплют, будто их кто-то совращает! В этом деле каждый за себя. Свобода.

– Свободный выбор в семнадцать лет, пан Ружичка? Как правило, это подражание тому, что делают другие. Чаще всего, разумеется, сверстники. Компания.

– Ладно. Допустим, кто-то совершил открытие. А потом его будут неправильно использовать и от этого кто-нибудь умрет. Разве первооткрыватель виноват?

– Начнем с того, что вы ничего не открывали. Вы всего лишь пропагандируете наркотики. А это, к несчастью, равнозначно нанесению тяжких увечий здоровью тех, кто вам вверился.

– А сколько людей умирает, ну, скажем, от спорта? Разве из-за этого надо перестать заниматься спортом?

– Значит, чувства вины вы никогда не испытывали?

– Нет ничего, что нельзя было бы не использовать во вред. Любое новое изобретение. Из-за этого ведь не остановить прогресс. Естественно, я говорю о комбинациях, сделанных по всем правилам. А не о каком-то там нюханье или всяких других суррогатах, от которых больше всего трупов. Вот почему я записывал результаты опытов со своими растворами. А вовсе не потому, что боялся, – объясняет Рихард.

– Однако ваши опыты не имели ничего общего с научными экспериментами. – Судья вдруг повысил голос. – Проводя их, вы играли с огнем. Ни один ученый не принял бы на свою совесть ничего подобного. Ваша дилетантская игра в бог знает какого изобретателя могла стоить жизни многим людям. И при всем при этом вы ничего не добились, кроме того, что наносили ущерб здоровью людей! У меня больше нет вопросов.

По сравнению с тем, о чем тут говорилось, кража в аптеке выглядит не так уж страшно. Допрос Евы, Михала, трассолога, свидетелей, эксперта, который обследовал душевное состояние подсудимых.

– Речь идет о бесконтрольных психопатах с частично сниженными способностями управлять собой и отдавать отчет в своих действиях…

Гран мерси, подумал Михал. А может, это смягчающее вину обстоятельство? Судебное следствие закончено. Суд удаляется на совещание.

Сердце где-то в глотке. А тут еще конвой наверняка не позволит перекинуться с Евой хотя бы словечком. Страх до оцепенения. Сидишь тут как чучело, а рядом решают нашу судьбу.

– Именем Чехословацкой Социалистической Республики…

Надо обернуться. Откуда-то сзади мамин затравленный взгляд. Хорошо еще, подсудимые в зале суда могут стоять спиной к публике.

– Пражский городской суд в открытом судебном заседании двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восьмидесятого года в составе…

Ну дальше, дальше, мысленно подгоняет судью Михал.

– Подсудимый Рихард Ружичка, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения, бывший служащий Аптекоуправления…

В ушах шумит кровь. Боже, пока судья пробубнит все эти анкетные данные своим идиотским, монотонным, безликим голосом, я поседею. И мама, пожалуй, тоже. Ну наконец!

– …признаны виновными в том, что: подсудимый Рихард Ружичка…

Да не тяни же, черт подери, повторял про себя Михал. Он впился ногтями в ладонь, изо всех сил стараясь не подать виду, что вот-вот лопнет от нетерпения.

– …подсудимая Ева Попелкова…

Значит, все-таки пришили аптеку, понял Михал. Неужели все было зря?

– …чем нарушили…

Ему показалось, что теперь-то уж голова точно лопнет.

– …подсудимый Михал Отава – в совершении уголовного преступления: хищение государственного имущества… – Сумятица параграфов, пунктов, статей уголовного кодекса.

Дальше, черт побери, дальше!

– И приговариваются, – наконец читает судья. – Подсудимый Ружичка…

Очередные параграфы и статьи.

– …по совокупности преступлений к окончательному наказанию в виде лишения свободы сроком на три года…

Михал пытается на ходу сориентироваться в юридических терминах. Исправительно-трудовая колония общего режима с применением принудительного лечения от наркомании, улавливает он в этом нагромождении фраз.

Теперь я, понимает он. Хорошо бы к чему-нибудь прислониться.

– Подсудимый Михал Отава…

На какой-то миг ему кажется, что он теряет сознание. Тридцать месяцев, исправительно-трудовая колония общего режима с применением принудительного лечения от наркомании.

А Ева? Восемь месяцев, замененные на два года условно, и стационарное принудительное лечение в наркологической лечебнице. Значит, все же поверили, что она была только на подхвате? Михалу вдруг кажется, что он уже черт-те сколько времени без перерыва ворочает камни. Невообразимая усталость. Ну, теперь уж недолго. Гонка финиширует.

Или только сейчас начинается?

Все тот же монотонный голос судьи.

– Установлено, что подсудимый Рихард Ружичка особенно интересовался несовершеннолетним Романом Карасом, при этом давал ему советы и снабжал квалифицированной информацией об использовании психотропных препаратов, а также приводил его в компании наркоманов, чем предоставлял возможность Роману Карасу испробовать различные наркотические вещества, тем самым расшатал его нравственные устои и склонил к аморальному поведению. Таким образом, он в значительной мере способствовал тому, что упомянутый Карас приобрел зависимость от наркотиков, и это в конечном счете привело его к смерти. Возражение подсудимого, что он предостерегал Романа Караса от вдыхания летучих веществ, при рассмотрении противозаконности его действий признано необоснованным. Подсудимый обязан был понимать, к каким результатам приведет объяснение эффектов от применения психотропных препаратов и дача конкретных советов по их использованию для дальнейшего развития личности несовершеннолетнего Караса, у которого он ранее наблюдал склонность к наркотической зависимости.

Фразы одна запутанней другой.

– Суд не счел убедительными показания Евы Попелковой…

Какая разница, мне все равно впаяли тридцать месяцев. А Еве – условно.

Вот так – сразу и наповал.

А что же будет сейчас?

Люди надевают пальто, выходят из зала суда. Зайдут куда-нибудь на чашку кофе или сразу домой ужинать? А я?!

Мама осталась где-то сзади. Неужели так и не скажет ни слова?

Я для нее теперь такой же, как Рихард? Впервые в жизни она не кидается меня защищать. Или тоже сдала?

Спрятаться бы у нее на груди.

Благодарный взгляд Евы. Хоть это.

– Михал, Михал, продержись! Мы все начнем сначала. – Мама наконец продралась сквозь толпу.

Нет времени даже кивнуть ей.

Конвой, наручники.

Конец.

Конец!

Низкие бараки, окруженные забором с колючей проволокой, и вдобавок бетонная стена. Сторожевые вышки по углам. Бетонный плац посередине. Тридцать месяцев. За вычетом двух, проведенных в камере предварительного заключения. Еще восемьсот пятьдесят один день и столько же ночей. И каждый день как последний. Кто же такое выдержит?

Разве что вмазаться пару раз за день. Но это уже из области чудес.

Ведь ты же хотел завязать? Благие надежды, будто сумею прожить без яда. На воле куда ни шло. А тут?

Вместо общей – колония усиленного режима! И всего-то за пакетик порошка, который нашли у меня в матраце. Сжалился тут один, достал кайфа в долг до первых карманных, а когда все вскрылось, само собой, прикинулся чистеньким.

Другой лагерь. Строгости на порядок хуже.

– Это еще ягодки, Отава! Вот к ходокам попадешь, тогда узнаешь, что такое зона.

Будильник на четверть пятого. Пятнадцать минут зарядка, за десять умыться, застелить койку, прибрать вещи, двадцать минут на завтрак, тридцать – на уборку помещений, потом линейка и – выход на работу… Армия? По сравнению с этим просто рай.

– Отава, номер тысяча пятьсот десять, в девятую бригаду.

– А что это там?

– Укладка рельсов. Открытый рудник. Можешь сразу гроб заказывать.

– Построиться в рабочие бригады! – надрываются громкоговорители.

– Эй, фрайера, есть тут кто из девятки? – Михал пытается придать голосу непринужденность.

– Ну, в чем дело? – оборачивается плечистый мужик.

Такой если сожмет, сок брызнет, соображает Михал.

– Меня к вам в бригаду определили.

Взрыв хохота.

– Ой, держите меня! Во силач. У этого носилки сами летать будут! – подмазывается к плечистому мужичонка с выбитым зубом.

– Ты, парень, молодец, что решил к нам податься. Мы тебя до ума доведем, верно?

Толчок в спину, Михал даже прогибается. Три-четыре шага рысью, чтоб не упасть. Очередной взрыв хохота.

Вот я и вляпался, думает Михал. Что посеешь, то и пожнешь. Известное правило зэков. Малость не так, как написано в стенгазете у главных ворот: «С коллективом, коллективу, для коллектива». Прямо блевать от всего этого хочется. Еще восемьсот двадцать восемь дней и ночей.

Один раз, всего одну только дозу. Выбраться отсюда хотя бы на пару секунд. А потом вернуться снова? Опять суд, опять приговор, и тогда уж наверняка колония строгого режима. Ни за что!

– Ну, малыш, пошли!

Всей бригадой к главным воротам. Шаг строевой.

За воротами автобус с заведенным мотором. Конвой пересчитывает, и ворота наконец открываются.

Еще восемьсот двадцать семь дней и ночей!

Автобус вроде бы совсем обычный, будто они собрались на экскурсию в Крконоши. Только несколько железных прутьев, чтобы нельзя было разбить окно и удрать. Изящная решеточка. Можно спокойно смотреть наружу, ее почти незаметно. Какая-никакая, а все же свобода. Нормальная жизнь. Сесть бы и уехать навсегда. Все бы отдал. Даже ампулу морфы? Будь она сейчас у меня в руке, никто бы в жизни не вырвал!

А как же без шприца?

Да просто раздавить в ладони. Может, через порезы хоть немного, да попадет в кровь.

– Номер! Эй, ты! Номер и фамилия!

– Тысяча пятьсот десять. Отава.

– Следующий.

Вот и две ступеньки в автобус. Знакомый запах…

Раньше он называл это вонью. Бензин, горелая резина и дороги. Школьные экскурсии. Перекинуться в картишки на заднем сиденье.

– Вы чего не глядите в окно, ребята? Вот там, посмотрите, замок Кост. Вы его вообще-то видали?

Где же было заметить, я как раз продул в карты два восемьдесят!

– Ты куда это лезешь, парень? У нас зеленые спереди сидят.

Как бы теперь я глазел из окошка! Каждый метр нормального мира – будто открытие. По деревенской площади прохаживаются две девчонки в мини, пялятся на нас, как на заморское чудо. Старикашка с бидоном тоже уставился.

– А ты зарвался, парень! Отзынь от окна. Место мое. Усек?

– Извини.

Тарахтенье мотора. Ехать бы вот так на сиденье для нормальных людей до самой смерти. Просто ехать, украдкой поглядывая на дорогу. Отмытая до блеска легковушка с семейством, отправились куда-то на прогулку. Дерево на горизонте. Парочка на проселочной дороге. Черт побери, снова парочка. Как будто мир населен одними влюбленными.

Что там, интересно, поделывает Ева?

Бросить торчать. Но уже на воле. А тут хоть немного облегчить себе жизнь. Господи, сколько же вокруг разных чудес, радуйся на здоровье. Все то, что раньше считал за норму. А сейчас? Несчастная пачка таблеток – двадцать талонов. Миллионером надо быть! Ведь здесь даже паршивая сигарета на вес золота. Откуда же взять такие бабки?

– Отделение, стройся!

Ощущения, когда ты почти на воле, как не бывало.

– Возьмешь подбойник, парень.

– Ладно.

Господи, и это я должен тащить один? Такая дура весит как мешок с цементом.

– А далеко нести?

– Ты что, спешишь? Я бы на твоем месте не торопился.

Снова хохот.

Охранники в черном с пистолетами на заду. Конвой впереди и сзади.

– Стой!

– В чем дело?

– У нас молодой встал.

Это ведь невозможно тащить. Да я дорогой пополам сломаюсь.

– Еще раз из-за тебя остановимся, дальше все пойдут строевым шагом. Марш!

Хоть бы сегодня выдержать. Хоть бы одну минуту!

Террасы открытого рудника.

– Поплотнее, мужики!

Отшвырнуть подбойку, спрыгнуть вправо на насыпь и прокатиться метров пятьдесят до другой террасы, перебежать ровный участок и снова упасть с откоса. Вот тебе и несколько сотен метров форы, прежде чем чернозадые и конвой добегут. Если, конечно, не убьешься.

Ну а потом что?

Выдержать еще хотя бы десять шагов. Ну еще пять. Два. Один. Еще один. И еще…

Есть тут барыга, он под проценты ссужает лагерными талонами, говорил тот парнишка с колесами. А когда будут давать очередные карманные, надо просто вернуть на один больше. Только почем я знаю, а вдруг еще раз захочется? И тогда… Тогда все сначала. Ломки сразу же после улёта. И вся эта жуть?

Ну хоть бы на пару часов расслабиться!

Не останавливаться. Господи, только бы не остановиться. Поднять левую ногу и толкнуть ее вперед. Теперь правую. И снова левую…

– Стой!

Охранники в черном наконец-то втыкают флажки, обозначая будущую колею.

– Вот это – рабочая площадка, парень. Три шага за флажки – конвой уже может стрелять. И не дури. Вон твои носилки.

– Что?

– Когда тебе на них наложат глину, ухватишься за передние ручки и вынесешь с напарником это говно вон туда.

Несколько секунд отдыха, пока грузят носилки.

– Ну, что с тобой, парень?

По сравнению с носилками подбойка легче перышка.

– Ты чего это прогибаешься, чувырло!

– Глянь, мужики, как закопался…

Вязкое месиво под ногами. Груз – килограмм девяносто. Сколько раз я смогу такое поднять?

– Ну вот что, паря, ты молодой – бери с места!

Мужики у задних ручек меняются, отдыхают, шутят. Размолотить бы вам хари за ваши хохмочки! Не будь вас двадцать на одного.

Сколько еще раз до обеда нагрузят эти носилки. 828 раз? Нет. Восемьсот двадцать восемь дней мне осталось. Пятьдесят раз. А сколько я смогу? Пять?

Еще четыре раза, и я ткнусь в глину.

Еще три раза. Два.

Вместо ладоней и пальцев кровавые, давно прорвавшиеся пузыри. Один.

– Ты что это, парень? Думаешь, тут можно запросто сачковать?

– Он позабыл, что в зоне, – ухмыляется выбитый зуб.

Как же такое выдержать? До субботы четыре дня.

А сегодня разве не в счет, ведь работать осталось часа четыре? Сколько же еще за сегодня они нагрузят эти проклятые носилки? 828 раз. Нет, мне осталось восемьсот двадцать восемь дней. Больше ста восьмидесяти недель. Шестьсот пятьдесят два рабочих дня. Двадцать лагерных талонов за пачку колес. Черт бы их подрал!

Он ухватил кровавыми ладонями ручки носилок и снова рванул вверх. Но на этот раз ноги заскользили в вязкой жиже. Упав, Михал остался лежать лицом в грязи, чтобы никто не заметил его слез.

– Обед!

– Ай-я-яй, парень, обедать в таком виде? – Плечистый приподнимает брови.

– Может, пусть лучше погуляет? – подхватывает выбитый зуб.

В котелке непонятная бурда с капустой. Как же удержать ложку? А потом вот этими руками поднимать носилки?

Сжать черенок ложки тыльными сторонами ладоней. Впихнуть в себя это полуостывшее месиво. Нужно все выдержать. Все! Вечером раздобуду дозу. Вечером полегчает. Я это переживу. И однажды вернусь к людям. Вернусь… и начну все сначала. Черта с два!

– Эй, паря, ты мне нитку вдеть не поможешь? – Мерзкая гримаса. – Глаза у меня слабые.

Взрыв хохота! Идиоты! Как же такими распухшими лапами удержать иголку! Чтоб вы все провалились!

Самая чумная неделя в моей жизни. Раньше в глюках хотя бы крысы, змеи, чудовища, пауки, а теперь только носилки. И на них – Ева.

Не ладони – а сплошные кровавые мозоли, день за днем раздираемые снова.

Опять ломки. Хорошо еще, после той дозы немного слабее.

Спасительная суббота, воскресенье. Уборка, линейка – вся та ерунда, которую раньше считал пределом идиотизма.

И снова утро понедельника. Построение рабочих бригад. Я, похоже, дойду, как тот алкоголик, что лечился у доктора Скалы. Стоило ему увидеть любую скалу, как тут же тянуло блевать. У меня такое начнется от носилок.

– Ты куда это, парень? – вдруг спрашивает плечистый.

– За носилками, а что?

– Оставь. Это для новичков. А ты ничего, нормально вкалывал… Вон там возьми лопату.

Снова какие-то идиотские шутки?

– На полном серьезе?

– Зачем нам тут друг другу на голову гадить?

Боже ты мой, до чего же легкая эта лопата!

– Нет, господа, вы только поглядите! Тебе что, малыш, чайку захотелось? – Тот белобрысый, что не понравился Михалу с первого взгляда.

Но кипятильник стоит, как обычно, в конце коридора. Чего это он привязался?

– Поди-ка сюда, отличник!

– Я думал, это можно.

– Ясное дело, можно, да не таким, кто всего месяц в зоне. Дай-ка сюда свою банку…

Толпа любопытных вокруг. Похоже, белобрысому захотелось покуражиться.

– Ну до чего ловкий малый! Ушки из проволочки приделал, чтоб, значит, пальчики не обжечь! Ах-ах-ах…

Руки Михала сами собой вылетели вперед, чтобы подхватить падающую банку.

Поймать банку, которую старичок желает разбить? За такую наглость можно дорого поплатиться, сигнализирует мозг. И в последнюю секунду Михал позволяет банке проскользнуть на пол.

Звяканье разбитого стекла.

– Да-а, тут сноровка нужна. Вот уберешь – и можешь потренировать рефлексы, фрайер, – самодовольно ухмыляется белобрысый.

Поднял свой авторитет в бараке, понимает Михал, провожая взглядом ненавистную спину. Даже не оглянется. И так знает, что я все сделаю. А мой авторитет? Как и был – на нуле. Дать бы ему разок по зубам. Ну, отметелил бы его, так мне накостыляют все остальные. В едином строю. Чтоб неповадно было. Зеленый, а старичка не уважает. Ненавижу вас! Всех! Понимаете?

– Ты чего, издеваешься? Подмести каждый дурак сумеет. Это надо вычистить, натереть, отдраить.

Выбитый зуб. Встретить бы тебя где-нибудь один на один! Сутенеры проклятые. Поглядеть бы на вас в ломках, как вы клянчите одну-единственную кретинскую дозу. Послать вас куда подальше, чтобы совсем с катушек соскочили. Или всучить перебор, чтоб вы до полусмерти уторчались, хотя бы на пару часиков! До удушья, до посинения, до боли в груди.

Я всех вас запомню! Будьте уверены.

– Ну-ка, постой! – Похоже, блондину скучно. – Это твое пятно так и прет в глаза. Придется все выровнять. Пройдись-ка хорошенько от кипятильника вон туда, до решетки. И чтоб ровненько! А потом все заново натрешь. Уловил? И мой тебе совет: пошевеливайся, а то до вечерней поверки не успеть.

Я убью тебя, убью, дай только срок, скотина! Михал застонал от злобы.

Наконец-то снова увидеть ее! Видеть! Не на скамье подсудимых. А на решетки глядеть вовсе не обязательно. И надзиратель не в счет. Глаза не прогляди, дедуля!

– Любовь моя.

Ева улыбнулась.

Сколько раз за всю жизнь я видел ее улыбку? Только разве под кайфом. Он посмотрел ей в глаза.

Зрачки не сужены. Завязала? Он оглянулся на надзирателя.

Ну чего зыркаешь?

– Как дела?

– Все в порядке, – сказала Ева, нервно покосившись в сторону надзирателя. – А ты?

– Я хочу быть с тобой. Давай, когда все закончится, махнем куда-нибудь вместе, а?

– Конечно, махнем… – И снова быстрый взгляд на надзирателя. – Спасибо, Михал.

– Да чего там… – И наконец прошептал то, о чем не переставая думал: – Принесла?

Ева покачала головой.

Что? Да будь я на воле, а тут гнил любимый человек, я бы в лепешку расшибся, но достал, пусть даже аптеку грабануть пришлось. Да еще зная, что тот за меня отдувается.

– В Праге облавы, – смущенно улыбаясь, оправдывается Ева.

Думаешь небось, где ему понять, как хреново сейчас на воле? А сама-то знаешь, каково тут?

Михал старался подавить растущую злобу.

– А мне что прикажешь делать? – Он покосился на надзирателя. Тот насторожился. – Знаешь, лагерь тем и хорош, что здесь начинаешь ценить даже самые пустяки, – громко говорит Михал. – Запах леса, солнечный день, минуту покоя… – Он снова покосился. Может, просто показалось? – Я в долгах по уши, – наконец решается Михал. – Не отдам – изувечат!

Успею сказать еще пару фраз, пока надзиратель прервет это подозрительное перешептывание?

– Я не могу больше, Ева!

– Ты должен выдержать, – громко говорит Ева, словно ничего не слыша. – Потом мы снова будем вместе. Я… Мне пора идти.

Она неожиданно поднялась.

– Но свидание еще не окончилось! – Михал схватил ее за руку.

– Мне что-то нехорошо, – добавила Ева.

– Тебя ждут на улице. – Молниеносное озарение наркоманской логики. С дозняком в кармане! Он изо всей силы сжал ее ладонь. – Так ты, значит, телегу гнала! Достала, если бы захотела!

Ему почему-то вдруг стало безразлично, поймет их надзиратель или нет. Влепить бы ей хорошенько по роже! Потом пусть хоть год добавят. Я ведь тут за тебя парюсь, не дошло еще, кошелка!

– Свидание окончено, – безучастно произнес надзиратель. – Отпустите ее руку.

Михал безвольно опустился на стул, сил ни на что больше не было. Кретин. Да будь я на воле, а ты тут, я бы вагон кайфа раздобыл. А ты? Кости бы тебе переломать!

– Прости, Михал. У меня, правда, ничего нет. Это у того парня, который меня привез, – донеслось откуда-то издалека.

– Ну все. Я сказал, свидание окончено! – вдруг закричал надзиратель. – Прощайтесь!

Вот почему ты с ним? Он тебе кайф дает? А может, еще что-нибудь? Шлюха! Плюнуть бы вам в рожи. Обоим. Убить тебя, гадюку. Проваливай! Да проваливай ты! Михал сидел на стуле с опущенной головой.

– Ну пойдем.

– Что? – не понимал он.

– Пойдем, – повторил надзиратель.

Ева исчезла неизвестно куда. Надзиратель подхватил Михала под руки и потихоньку вывел из комнаты свиданий.

Самое черное рождество в моей жизни. Позади шестьдесят дней тюрьмы и тридцать лагеря. А впереди? Не сосчитать.

– Через год привыкнешь, – утешал вчера на смене плечистый.

Я уже и так привык. Но к чему-то совсем другому. Долг у барыги как гора. Разве могло прийти в голову, что Ева придет пустая? Теперь даже часть отдать нечем. Шлюха.

Кинуться на нары и спать. Проспать все. Как паханы и их шобла. Все, кто умеет жить. Ставят меня в коридор на стрёме, а потом решают, в карты резаться или дрыхнуть. А стручки пока прибираются и перестилают постели.

Тень в дверях. Проверка! Кто-то в форме знаком показывает, что надо молчать. За ним второй.

– Внимание, всем встать! – истошно заорал Михал.

– Это что такое? – взрывается режимщик. – Вам ведь сделали знак молчать.

– Я не понял, – Михал изо всех сил корчит самую глупую физиономию, на какую способен. – Соблюдаю требования режима!

Вертухаи зеленеют от злобы.

– Молодец! – хлопает Михала по плечу выбитый зуб, когда те уходят.

– Парень, ты, говорят, наркоман, так растолкуй, что вот это такое?

Боже мой!

Полная горсть таблеток. У того белобрысого кретина. Снять бы у него штук восемь!

– Может, поделитесь?

– Ага, и стручок туда же? Ну, наглость! А как это действует?

– А если я научу, как в дело пустить?

– И так скажешь. И быстро, понял?

Столько колес – голова кругом. Рассыпать по полу? Заныкать парочку-другую, пока собираешь? Только ведь эта скотина мне все мозги вышибет!

Ну, ладно, ладно, чтоб тебе уторчаться, фрайер.

– Тут маловато. Ну, самое большее несколько часов в глюках. А если еще добавите, тогда заберет круто.

Прикрыть тылы. Чтоб не трепали, будто я не предупреждал.

– Ну, мужички, наш-то стручок и вправду спец, – шумит на следующий день в столовой белобрысый. – Точно расписал, как все будет. Сразу видать доку.

Дурачье убогое, злился про себя Михал. Я всего-то и сказал: чем больше примешь, тем сильнее заберет.

– Сегодня пусть чистит сортиры другой стручок. Нашего надо поберечь.

Ну и что хорошего? Завтра, как выдадут карманные деньги, барыга пошлет своих шавок вывернуть мне карманы в счет долга. Целый месяц потом даже сигарету в лавке не купишь. А расплатиться все равно не хватит.

Зловещая ухмылка барыги преследует даже во сне: «Не рассчитаешься до конца января, отделают так, что не очухаешься. Где взять – твое дело. Со мной ведь тоже не будут цацкаться».

Только где же мне взять?

Снова все пошло наперекосяк.

– Что же ты с нами сделал, Михал?

Мама сидит на краешке стула, стараясь не глядеть по сторонам. Тоже не хочет замечать решетку и надзирателя? Угодить в тюрьму. Для нашего образцово-показательного семейства – дело неслыханное. Да к тому же из колонии общего режима попасть в строгий.

Сделал с вами? Нет, в основном с собой.

– Я не хотел, мам. Это как-то вдруг… Само собой… Как те американские горки, помнишь, на ярмарке, в Матеев день? Площадка, а под ней дорога почти отвесно вниз. И вдруг нельзя остановиться.

– Ты постарайся, сынок, чтобы такого больше не было, ладно?

– Да я и сам понимаю.

– Теперь-то ты, наверное, выдержишь без наркотиков. Ведь ты же не хочешь опять… – Короткий взгляд вокруг, и снова глаза в пол.

Если б ты только знала, мама…

– Само собой, кто же захочет, – сказал Михал, ощущая себя где-то посредине американской горки. Кажется, что все вокруг смазано скоростью спуска.

– А как отец? – спросил он.

– Уж как-нибудь уговорю его помириться с тобой до твоего возвращения.

Значит, сейчас, похоже, он меня и видеть не хочет. Можно подумать, я сильно соскучился по его вечным придиркам.

– Будешь снова жить у нас. Я за тобой присмотрю.

Каждый шаг под присмотром, как в зоне? Опять ровно к шести дома? Взбучки, приказания, запреты, домашний арест? Ну а если по-другому нельзя? Если это единственный шанс вырваться с этих американских горок? Только мне все равно теперь без кайфа не выдержать.

– Ты ему привет передай, мам.

– Спасибо. Мы тебя из этого выцарапаем, вот увидишь. Вместе мы многое сумеем.

Неужели собирается снова делать все за меня? Как раньше. А мне что прикажете делать тут? Такого долга барыге нет ни у кого во всем лагере.

– Надо только захотеть, – подбадривает мама.

Но ведь я хочу! Господи, если б все было так просто. Не надо усложнять себе жизнь, я знаю. Словно мало того, что случилось.

Он кивнул.

– Я тебя понимаю. В сущности, ты ведь неплохой мальчик. Тебя совратили друзья. И она!

Имя, на которое в нашей семье табу. Интересно, а что мне вообще разрешат?

– Подыщу тебе какое-нибудь хорошее место. Начнешь все заново!

Что все? Ходить на работу, завтракать, обедать в заводской столовке, ужинать дома, глазеть в телик, ездить на дачу, копать грядки. Сколько все это можно выдержать? Но вот тюрьму вообще нельзя выдержать. Так что спасибо и за ваш вариант. У скольких вроде меня и такого-то нет.

– А вдруг тебя за хорошее поведение выпустят досрочно? Ты ведь себя хорошо ведешь, правда?

– Ты добрая, мама. Не переживай из-за меня.

– Я не могу по-другому. – На лицо ее вдруг легли тени от всех этих горестей и пустых обещаний последних четырех лет. Метания от одной иллюзии к другой. Четыре бессмысленных года.

Я должен… Хотя бы ради тех, кто меня любит… Знаю. Все знаю. Но как, черт возьми!

Он незаметно поглядел на часы. Невыносимо делать вид, будто все в порядке.

Скорее бы кончалось свидание! До того, пока мать не поймет, что на самом деле ничего не кончилось. И, похоже, не кончится никогда. Горка все раскручивается. Что, если я уже не сумею? Нет у меня сил делать, как вы хотите. Не хочется портить вам жизнь, но куда деваться? Там внизу черная дыра. Смерть. И оставьте меня в покое!

Раз и навсегда. Заманчиво.

Вот он выход.

Скорей бы она уходила! Пусть и ей выпадет хоть несколько дней покоя!

Наконец! Ева, Евочка, любовь моя! Надеюсь, ты хорошо все запрятала. Он сжимал сверток со своим и ее адресом. Если уж попал сюда, значит, все шито-крыто. Или там ничего? Нет, быть не может!

Михал лихорадочно сорвал упаковку и открыл коробку.

Апельсины.

Ни больше ни меньше. Но ведь это значит… Кайф должен быть в них. Не может же она… Ну, конечно. Достаточно впрыснуть шприцем в апельсин. Это выходит… он быстро сосчитал.

Двенадцать доз? Она ведь знает, что я не люблю апельсины.

Восемь штук – чтобы покрыть часть долга. Два припрятать на черный день. Двумя поделиться с плечистым и паханом.

– Ты чего это насвистел, парень? Совсем не забирает! Обыкновенный апельсин!

– Не может быть!

Ну, Ева, если вдобавок и этот сюрприз… Пригласить на балдеж двух ходоков и всучить им простые апельсины, да об этом до самой весны не забудут!

– Ты чего, решил наколоть нас?

– Погодите. Наверное, доза меньше, чем я рассчитывал. – Михал лихорадочно рылся в шкафчике. – Давайте еще два.

– Ну, гад, если накалываешь, гляди!

На кожуре ни следа уколов. Но ведь можно было проткнуть тонюсенькой иглой. Невероятно, не могла же она просто послать идиотские витамины?

А в прошлый раз на свидании? Хотя бы поэтому ты не должна была кинуть меня. Да я тебя задушу, дорогуша, если ты меня так подставила!

– Они все же горьковатые. Вы что, не чувствуете?

– Обычные подпорченные апельсины.

– Просто доза нужна больше! – Михал яростно швырнул сверток на койку.

Обыкновенные апельсины, нечего их и прятать.

– Брешешь, гаденыш, ни хрена в них нет!

И вдруг резкий свет. Войти в него. Воспарить в небытие, где нет никаких стен, колючей проволоки. Увидеть самого себя сверху, как смешно я гоняюсь за приязнью этих двоих в тюремном бараке.

– Ребята, я загудел, как телеграфный столб, – откуда-то издалека доносится до Михала собственный голос.

Чье-то лицо. Кто это?

– Ты чего меня трясешь, скотина? – выдавил из себя Михал.

– Помидоры с кнедликами. В честь национального праздника!

– Что?

– Ужин, мать твою!

Господи боже, какой еще ужин? А, ну да. Лагерь. Помидоры с кнедликами. Одна из немногих радостей, хоть есть можно.

– Ребята, оставьте мне на потом кусок хлеба. Снова вернуться в эту невероятную легкость.

– Он чокнулся, – услышал Михал, закрывая глаза.

– Эй, приятель, с которого часа лежать разрешается? – В дверь стучится надзиратель.

Михал перевернулся на нарах.

– С шести.

– Ну и делай как положено.

Михал повернулся на спину и снова закрыл глаза.

– Не дури, Михал, будет звон.

– А мне не привыкать, – ответил Михал. И непонятно почему рассмеялся над своими словами.

Снова голос из коридора:

– Я ведь, кажется, что-то сказал, а?

– Вы не знали, с каких разрешается лежать. Я вам ответил. – Михал подавился смехом.

– Слезай с нар, черт побери! – заорал надзиратель.

Михал почувствовал, как чьи-то руки приподнимают его.

– Это он так. Ему просто паршиво, – втолковывал надзирателю помощник старшего по камере.

Вечерняя поверка.

– Не вижу девятого.

– Михал, ну же, Михал, – шепчет кто-то.

– Что это ты там качаешься? Стоять не умеешь? Эй ты? Фамилия?

– Граф Монте-Кристо, – хихикает Михал.

– Отлично. Будешь объясняться в другом месте.

– Идиот. Корчит из себя фрайера. А когда кайф пройдет, наплачется!

Четыре дня и четыре ночи без сна. В голове гудит, словно в газовой горелке. А потом вдруг отход. И ни одного апельсина из посылки.

Как же теперь вернуть долг?

К тому же все знают, что я мог отдать его и все равно не отдал. Да мне теперь просто крышка! Наглядный пример, чтоб другим неповадно! Разбитая челюсть, сломанная рука, пара переломанных ребер, в лучшем случае синяки. Дело дрянь!

Как же я так оплошал? Все вдруг зацепилось одно за другое. Свидание с мамой. Веселенькая перспектива жизни с предками. И здешний мрак. Да плюс Ева кинула, едва очутилась на воле. Начинаются ломки. Как же поправить все эти глупости, что я натворил за последние четыре дня? И еще миллион будущих. Усталость. И эта черная пасть горы, от которой некуда скрыться. Теперь уже только падение. Так куда еще глубже?