Текст книги "Memento"

Автор книги: Радек Йон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Заточенная крышка от консервной банки, спрятанная в матраце белобрысого урки. Приложить к запястью, стиснуть зубы и резануть.

Рана, ощерившаяся, как ухмылка того сутенера с выбитым зубом. И огонь в руке.

Он стиснул зубы и впился ногтями здоровой руки в плечо той, с перерезанной веной. Но боль была сильнее. И мгновенная ее вспышка вырвала из Михала остатки сознания.

– Пан Отава, пан Отава… Вы меня слышите?

Где я? Круги в глазах. Пот. Ах да, больница. Врачиха с веерами морщинок. Последний акт? Только что-то неохота на нем присутствовать.

– Я вам укол сделаю. Вы меня слышите? Слышите? – повторяла докторша.

Михалу вдруг показалось, будто он давно переступил тот порог, до которого человек изо всех сил цепляется за жизнь. Переступил и, кажется, даже не однажды. Интересно, а тогда, в лагере, неужели мне повезло, что вовремя нашли? Во всяком случае, все хоть вид делали. А больше всего тюремный врач, коренастый дядька лет пятидесяти, с волосами, тщательно постриженными ежиком. Господи, сколько же кошмаров, боли и унижений я мог избежать? Мне говорят, надо жить. А я уже не могу жить без кайфа. Рак воли. Какого черта надо было цепляться за жизнь, если я так и так загнусь, словно беспомощный подопытный кролик. Ну, не сейчас, значит, в следующий заход. Сколько можно начинать сначала, если конец все равно один? Посади дерево, построй дом, роди сына. Ха-ха-ха. А я что сумел? Выучил балдеть парочку идиотов.

– Не понимаю, как же так получилось? – Наивная попытка перехитрить этого человека с широким лицом, которое внезапно появилось над его койкой в палате тюремной больницы.

Искорка надежды, вдруг не догадается, почему я так сделал.

– А то вы не знаете? – улыбнулся врач. В первый и последний раз.

– Похоже, ум за разум зашел. – Михал сосредоточенно разглядывал перевязанную правую руку, чтобы не видеть глаза врача. – Сам не понимаю, чего это я.

– Ты и правда думаешь, мы тут совсем кретины? Или по тебе не видна твоя профессия? Стаж-то небось приличный!

Михал почувствовал, как на него снова надвигается чудовищная лавина.

– Какая профессия? – слабая попытка остановить ее.

– Наркоман, – отрезал врач. – Ты где кайф доставал?

– Кайф? – скорее по инерции переспросил Михал.

– Ты меня и в самом деле за дурака держишь? Знаешь, чего не выношу? Таких вот токсикоманов, которые упорно называют черное белым.

– Не понимаю, о чем вы. – Михал пытался продолжать эту бессмысленную борьбу, но нечеловеческая усталость снова затаскивала его почти за порог сознания.

– По твоему дурацкому разумению, мы вообще ни черта ни в чем не смыслим. Вот уж и впрямь повезло – получить себе на шею еще одного из вашей братии. Счастья полны штаны. Ей-богу.

Минута молчания. Словно этот тип вычисляет, что я еще способен проглотить.

Не напрягайтесь, почти ничего.

– Неужели не видишь, что ты уже приехал? И другого шанса вылезти может и не быть? Неужели тебя не тошнит от самого себя? – вдруг рявкнул врач.

– Не знаю, о чем вы говорите, – пытается выкрутиться Михал, прекрасно понимая, что только подливает масла в огонь.

Спрятаться под одеяло. Забиться куда-нибудь в угол. Оставьте меня в покое. Не могу я больше. Не могу!

– Только в тюрьме. А не в какой-нибудь специализированной лечебнице после отбытия срока. Там с вами возятся до тех пор, пока вы сами помогаете. Как только охота пропадает, вас тут же выписывают. Кроме тюрьмы, нет ни одного заведения, где вас можно изолировать по-настоящему. Помешать раздобыть наркотики, когда вам взбредет в голову разочек кольнуться. Государство о вас заботится, даже платит пенсию по инвалидности. То есть общество кормит вас, хотя перспективы получить этот долг почти никакой. Вот и отлично, чего еще человеку надо, небось думаете вы?

Михал заметил, что врач судорожно сжал спинку кровати.

– У наркоманов одна забота – провернуть свои делишки так, чтобы получать, не работая. Пенсия по инвалидности! А спросишь кого-нибудь из вас, кто за это должен платить? Вы отвечаете – общество. Но не кажется ли вам, что это слегка безнравственно? Знаете, как мне сказал один ваш коллега? Подумаешь, лишних пару крон выбросили на ветер! Не все ли равно!

Я всегда старался работать, думал Михал. Пока мог. А если не мог? Чем я отличаюсь от тех, про кого говорит этот фанатик?

– В конце концов вы накайфуетесь до пенсии по инвалидности, просто заработаете цирроз печени, вот и все. Это в лучшем случае. И, значит, до самой смерти станете требовать, чтобы общество вас кормило, а сами будете продолжать колоться. Неплохо устроились, а? Вы себе ищете острые ощущения, а общество за них расплачивается. Но как быть с теми, кто всю жизнь надрывается и исправно платит налоги для того, чтобы прокормить бездельников, вроде вас, за свои двадцать лет только и сумевших, что заработать себе больную печень. Лично я обещаю вам сделать все возможное, чтобы покончить наконец с этим абсурдом. И не я один. Уж вы поверьте. Во Франции и других европейских странах быть токсикоманом – уже преступление. Не хочешь прямиком за решетку – иди лечись. В некоторых американских штатах тюрьма полагается уже за то, что врач обнаружит на вашем теле следы уколов. У нас же сам факт токсикомании вообще ничем не грозит. Мы дожидаемся, пока вы начнете грабить аптеки или совращать других. И вот тогда наконец общество переходит к самообороне. Несколько поздновато, не правда ли?

Его голос как будто все время приближается. Что ему от меня надо?

– Впрочем, так не может продолжаться до бесконечности. Подумайте об этом… Послушайте моего совета: кончайте с этим прежде, чем в самом деле докатитесь до ручки. Лагерь в этом смысле – эффективнее любых других мер. Представьте себе, сколько старых наркоманов давно лежали бы под дерном, если бы их вовремя не вынудили хотя бы к частичному воздержанию в заключении? Если бы не было этой передышки?

Чем же он так напоминает отца? – думал Михал. Внешностью вряд ли, он намного солидней. Может, этим пафосом и презрением?

– Используйте свой последний шанс! Каждая неделя воздержания увеличивает надежду выкарабкаться. Да опомнитесь же в конце-то концов!

– Вам не полегчало, пан Отава? Слышите? Вам уже лучше? Попробуйте попить.

Новая сестра. Ее он тут еще не видел. Михалу до обморока хотелось пить, отмерять больничный чай по глоточкам казалось пыткой. Если б хватило сил самому удержать чашку, он влил бы чай в себя, пусть даже почти все протечет мимо.

Лучше. Ну и что с того. В лагерной больнице в тот раз целых три недели без дозы.

– Главное, смотрите, чтоб вас не совратили сразу после выхода из лагеря. Вы ведь для них герой, – напутствовал врач. Сейчас он говорил едва слышно и без прежнего пафоса.

К счастью, отбывать срок меня перевели в другой лагерь. Наверное, чтобы изолировать от дружков, ведь я так и не выдал, кто меня снабжал наркотиками. Больше двух лет без дозы! И без известий о Еве.

Может, тогда и вправду был шанс завязать? Не будь моего доброго духа. Милого Гонзика. А если бы он в тот раз не пришел? Как знать, чем бы все закончилось.

– Не таскайся за Михалом! И всем твоим дружкам передай, если они сюда заявятся – будут иметь дело со мной! – неистовствует в передней мама.

Я уже снова заснул, понимает Михал. Какая-то непреходящая вялость, прямо зло берет. Неужели она останется мне на память? До самой смерти? Быстренько вылезти из постели и выйти в коридор.

– Что тут такое?

– Марш назад! – поворачивается к Михалу мать.

Словно я двенадцатилетний шибздик. Вдруг до Евы дойдет, что со мной обращаются как с первоклашкой… Интересно, что с ней?

– Ну иди, иди, – выгоняет мама того, за дверью.

Но мне уже двадцать три! Кто это был? Черт его знает. Предки не только роются в моей сумке, нет ли там чего, но и разглядывают руки и ноги, не колюсь ли я снова, а скоро начнут проверять, как я вымыл уши. Да еще гонят взашей всех моих знакомых! Теперь нельзя и поговорить ни с кем, кроме матери. Будто я прокаженный. Только о чем нам говорить? О чем же еще…

Узнать бы про Еву. В квартире, где мы с ней жили, никто не открывает. Даже туда я ходил украдкой. Забежал после смены – и опрометью домой, чтобы мать не заметила опоздания. Она даже отпуск за свой счет оформила. И все ради меня.

Что же с Евой? Может, сейчас приходила она? Хотя бы ради этого нужно ускользнуть от твоей слежки, мама. Если хочешь знать, я люблю ее. А это разве жизнь? Восемь часов в день носиться курьером по типографиям. И то еще мать черт-те кого подняла на ноги, чтобы меня вообще взяли. Наркоман, да еще с судимостью. Кому такие нужны? Вечно обиженное выражение отцовского лица. Словно этой своей отсидкой я навредил не себе, а ему. Но ни слова попреков. Похоже, мама его здорово обработала. Потому и предпочитает помалкивать. Только постоянный контроль. Все в боевой готовности, как мышеловка на взводе. Никакой личной жизни. И это в двадцать три года!

По дороге с работы заскочить к Зденеку. Никто другой не пришел в голову. До его квартиры – крюк небольшой, мама и не заметит. Вдруг он знает что-нибудь про Еву?

Осторожные звуки. Наконец шарканье ног за дверью.

– Кто там?

– Михал.

Смотрит через дверной глазок. Плавающий зрачок, расширенный чуть не на полсантиметра. Ломки!

– Тебя кто послал?

– Никто. Просто хочу кое-что узнать. – Михал переступает с ноги на ногу. Снова допрос. Господи боже.

– Никто? – угрожающе повторяет Зденек.

Михал качает головой.

– Никто! – на всякий случай громко говорит он.

– У меня ключа нет, – доносится изнутри.

– Не заливай! Как же ты выходишь? – Михал невольно улыбается.

От этой улыбки Зденек, похоже, конфузится.

– Через окно во двор.

– Ну и дела, – заключает Михал. И по коридору, ведущему к подвалам, выходит на двор.

– Правда тебя никто не посылал? – еще раз спрашивает Зденек, отступая от окна, чтобы Михал мог влезть.

– У тебя окно все время открыто, даже когда тебя нет?

– А что тут красть? Уже нечего. Так всем и передай.

– Ну какого черта ты идиотничаешь? – взорвался Михал.

И наконец влез на подоконник. Да, ничего себе видик…

На полу ворох грязных вонючих тряпок, разбитая мебель, вдоль стен какие-то останки конструкций из досок и брусков, распоротые матрацы, полупустые консервные банки, грязь и тлен. Ни одной вещи, которую не побрезгуешь взять в руки. Михал вдруг понимает, что просто не сможет войти в эту комнату. И облокачивается на оконную раму.

– Что тут случилось? – вырывается у него.

Трудно даже вообразить, что такая помойка – результат постепенного распада. Скорее, тут взорвалась граната или кто-то в один миг перевернул все вверх дном.

– Они мне тут микрофоны понатыкали. Постоянно приходится все проверять.

– Кто? – ужасается Михал. До него наконец доходит, что Зденек мечется в тисках психоза.

– Да Рихард же! Он мне мстит. Хочет меня уничтожить! – Зденек лихорадочно шарит глазами по комнате.

– Рихард в тюрьме. Не сходи с ума! – как можно осторожнее начинает Михал.

– А эти его глаза каждую ночь? Эти раскосые глаза убийцы? – выдавливает Зденек.

– Сдурел? Не может же он каждую ночь из тюрьмы сматываться, – возражает Михал.

– Значит, это его люди! Он ими на расстоянии управляет. Гипнозом! – Зденек сам поразился своей догадке и схватил Михала за рукав. – Он все может!

Только теперь Михал заметил, что Зденека колотит лихорадка.

– Тогда скажи, как ты до этого допер, ну, скажи, – Михал старался говорить спокойно.

– Он хотел, чтобы я снова втянулся в эти его свинства. А то ты не знаешь? Не валяй дурака! Сразу, как умерла бабка, он подсунул мне в ящик бутылку с кайфом!

Бабка, отметил про себя Михал. Вот почему здесь такой бардак…

– Ну, а ты?

– Само собой, перестал лазить в ящик. Покупал только чистый кайф. На толчке. Чтоб он не мог свою погань подсыпать.

Михал недоверчиво оглядел разоренную квартиру.

– А на что брал?

– Не корчь из себя идиота. Мне бабка сто двадцать тысяч оставила. Накопила с пенсии. И с утиля.

Сто двадцать тысяч? Ничего себе! Да на сто двадцать тысяч уже можно кое-что предпринять. Ну, хотя бы кругосветное путешествие.

– Не дури! И ты вот так живешь? – Он еще раз огляделся вокруг. По куче грязного тряпья, похоже, прошмыгнула мышь.

– Да денежки давно уже тю-тю! – взорвался Зденек. – И не свисти ты, черт подери, будто ни хрена не знаешь. Эти суки в конце концов спелись с Рихардом. Все вы с ним заодно! Толкали мне дозу за сотню. Потом за две! Как пить дать, его работа! Думаешь, я ничего не знаю? Вы сожрали меня, вот чего он добивался. Кинули!

– Зденек, не дури…

Тот раскинул руки, как Христос на распятии.

– Нет у меня ни шиша! Все, что было, давно спустил! Так и скажи ему. Я ведь знаю, это он тебя послал. Все вы у него на службе. Скоты! За дозу и родную мать продадите! Он меня выпотрошил, понимаешь? Я пустой. Выставил вчистую! Теперь-то он может успокоиться. Чеши к нему. Что тебе я? Нет у меня бабок. Так и передай. Может, на радостях он тебе кубиков пять отвалит. Ну, все. Просек фишку? Я в ауте. Двигай отсюда! Ну понял, двигай!

Он вдруг нагнулся.

– Зденек, – начал было Михал. И еще успел заметить, как тот замахивается отломанной от стола ножкой. – Не валяй дурака…

Свистящий звук. Смертоносный кусок дерева пролетел где-то рядом с его головой. Михал машинально присел. Больше ничего нельзя было сделать. Треск за спиной. Ножка от стола угодила в деревянный сарай у забора. Ноги Михала вдруг начали действовать самостоятельно, раньше, чем получили сигнал от мозга. Еще не успев что-либо сообразить, он уже выскакивал через окно.

– Скоты! Скоты! Скоты! – неслось вдогонку. И снова удар в деревянную стену сарая, едва Михал свернул к выходу.

Однажды утром у дома поджидает Гонза.

Словно вычислил, каково мне теперь.

– Это ты заходил? – проясняет Михал ситуацию.

– Ну да, – Гонза не собирается комментировать. – У меня ломовая идея. Гешефт на все сто.

– Если ты о химии, сразу говорю нет.

Вот бы мама порадовалась! Не может же она всю жизнь оберегать меня от жизни.

– Брось. Тут совсем другое. Никакой чернухи. Слушай, я на принудиловке был с одним типом, так он про это в каких-то книжках вычитал. Вроде есть наркотик, который давали японским камикадзе перед последним вылетом. Амилопикрин! Никакого привыкания, это тебе не морфа. Иногда можно вмазаться для легкой таски, и все. И сырье продается свободно. А теперь, внимание, – Гонза поднял палец, словно иллюзионист перед коронным номером: – Он не проходит по списку наркотиков. Понял?

Наконец-то Михал замедлил шаг, так что Гонза мог уже не бежать рысцой.

– Вари себе сколько влезет, ну прямо как манную кашу! Дошло теперь? – Его голос дрожал от самолюбования. – Потрясно, а?

– Такого не бывает. – Михал покачал головой.

– Этот чувак, который его раскопал, тоже не идиот.

А вот о тебе такого не скажешь, Гонзик. Шестерка на всех балдежах. Кролик, которого держат, чтоб зажигать спички элите, шастать за лимонадом и вообще быть на подхвате. Мальчик на побегушках. И за это, когда хватало кайфа, тебе швыряли подачку. Кто его знает, что за фуфло ты мне хочешь всучить? Хотя в тот раз с кокаином у тебя выгорело. Что правда, то правда.

– А чего ты суешься с этим ко мне?

– Ты же в школе с химическим уклоном учился, разве нет?

Михал невольно улыбнулся:

– Тебе бы прийти годочка на три пораньше. До того, как мы грабанули аптеку. Теперь поздновато.

– Чего поздновато? – Гонза схватил Михала за локоть.

– Неохота опять в зону. Привет. – Михал двинулся в сторону типографии, полный благих намерений. Он и так уже опаздывал.

Но Гонза не отставал:

– Ладно. А Ева, выходит, пусть торчит как есть?

– Что?

– Помнится, когда ты сидел, она тебе приличную посылку справила. Думаешь, ей легко было кайф раздобыть?

Нет, не могу это слышать. Сколько раз еще в лагере я ломал себе голову, чем же она расплатилась за ту посылку. Выводы были и впрямь вдохновляющие.

– Что с Евой, скажи? – Он резко повернулся к Гонзе.

– Она в обломе. Ей нужна помощь. – Гонза прямо наслаждался смятением Михала.

– Всем нам нужна помощь, – буркнул красный от злости Михал.

– Ей сейчас в самый раз такое. Подъем, клевое настроение, эйфория, привыкание – ноль… Для зоны лучше не придумать.

– Ее замели? – Михал остановился.

Ведь я прикрывал ее до последнего. Она же отделалась условным…

– Они с Владо взяли аптеку. И для тебя старались. Только кто-то на них настучал.

– Кто такой Владо? – Вопрос в упор.

– Да ты не знаешь! Новый шеф в команде.

Укол ревности в животе.

– Сколько ей пришили?

– Два года.

Паскудство, злился про себя Михал. Разве там, в зоне, я мог понять, что никто на воле не захочет во все это ввязываться? Разве в тот раз, когда Ева пришла пустая, я не талдычил сам себе, что, будь она на моем месте, я бы в лепешку расшибся, но достал для нее хоть вагон кайфа? Даже если б пришлось оприходовать аптеку!

– Кто ее заложил, черт подери!

– Никто не знает. Факт.

– Этой штуки правда нет в списке? – спросил Михал.

– В том-то и дело, – осклабился Гонза.

– Где можно варить?

– Мне от деда квартира досталась.

Примерно полквартала они шли молча.

– Ну что? – в конце концов не выдержал Гонза.

– Гм, – пробурчал Михал.

– Я так и знал! А как тебе вот такой подарок?

Пластиковый пакет с десятью ампулами морфия.

Господи боже!

Кажется, ничего другого мне в тот раз в голову не пришло?

Раздобыть нужные для реакции химикаты – тут пришлось попыхтеть побольше, чем мы рассчитывали. Хорошо еще, Гонза обеспечил бабки. Из моей тщательно контролируемой зарплаты, которую мама надумала откладывать на молодежную сберкнижку, не удалось бы выкроить.

При этом надо было являться с работы вовремя, как обычно. Дома никто ни о чем не должен догадываться. И о том, что я написал Еве в лагерь, тоже. Мама, бедолага, вся сияет. Планирует отпуск на даче, всем семейством. Три недели ходить мимо папаши, как мышка около кота. Кладбищенский юмор.

– Мы тебя из этого выцарапаем, Михал, – все твердит мама.

Таким вот макаром вряд ли.

Пара пропущенных смен. Иначе было нельзя. Хоть бы меня не выперли. Если все вскроется и карусель завертится снова…

– У нас на работе поездка в ГДР. Культурно-познавательная экскурсия.

– Как здорово, а куда? – сияет мама.

Добывать катализаторы.

– В Дрезденскую галерею, – напрягается Михал.

Только бы она не вздумала проверять.

Лента машин, тянущаяся к Циновцу[21]21
  Пограничный пункт на границе с ГДР.


[Закрыть]. Шоссе, прорубленное среди холмов. Леса, в которых ничего не стоит потеряться. Пока их, конечно, не сожрет древоточец или короед. Хорошо бы и в самом деле поглазеть на картины в Цвингере. Выпить чашечку кофе, поесть шоколадных вафель, посидеть на скамейке на Прагерштрассе, чтобы фонтан окропил тебя своими брызгами. Погреться на солнышке, подержать за руку Еву и порадоваться, что вечером можно тайком проскользнуть в ее номер.

Только ведь Ева сейчас в лагере.

Тех двух девиц, что ехали с ними, Михал раньше не видел. Гонзик чисто сработал. Одна незаметно стащила ключи от отцовской машины, у другой – права.

Легковушка пыхтит на длинном подъеме перед границей.

Вот так же мы ездили с нашими, когда мне было лет десять-двенадцать. Балатон, Мазурские озера, Руяна… Пока отцу не стали давать авиабилеты в мир. Два. Докупить третий не позволял семейный бюджет. К тому же я хулиганил в школе. Помахать со смотровой площадки великолепному ИЛ-62, проглотить злобу…

– Да нет, мам, я совсем не обижаюсь…

– Я тебе что-нибудь привезу. Вот возьми на мороженое. – Три сотни в карман брюк, чтоб не видел отец.

Четырнадцать дней свободы у бабушки, пока та была жива.

– Михалек, где же ты был? Я чуть не умерла со страху.

– В кино, бабуля.

– Но кино ведь до десяти.

– В кинотеатре «Кунратице». А оттуда пешком.

– Нельзя так поздно домой возвращаться. Мамочка бы стала ругаться…

Все равно ты не выдашь, бабуля, я знаю.

Вереница машин вдруг остановилась.

– Проклятье, – чертыхается черненькая за рулем. Гелена.

Еле-еле ползти до тех двух бессмысленно огромных коробок таможни. Час или два?

– Вот и отлично. Времени не хватит шмонать, когда вся эта кодла попрет обратно, – объявляет Гонза.

Экскурсия. Цвингер. Мы-то едем туда совсем за другим. Разведать, что продается в аптеках, и отыскать магазин химикатов.

– Изображать туристов! – приказывает Гонза.

Вроде тех, что отправились в Дрезден за зимней обувью.

– Пожалуйста, ваши документы. – Папашка, втиснутый в зеленую форму.

Две парочки поехали наслаждаться жизнью. В лесу пообжимаются, домой девицы повезут сапоги, а ребята «саламандру», с первого взгляда определяет таможенник.

Только бы не стал шарить, мысленно заклинает Михал.

Тот парень справа сзади – белый, как кефир, замечает таможенник. Похоже, запрятали деньги где-то в багажнике?

– Товарищ водитель, откройте багажник…

Так осматривают одну машину из десяти. Закон подлости, мелькает у Михала. Он вскакивает с сиденья.

Злобный взгляд Гонзы.

– Ты чего шарахаешься? Нормальные туристы сидят себе спокойно. Это дело водителя.

Я знаю. Только в моей сумке две ампулы морфы!

– Откройте вот это.

Жернова господни мелют без пощады. Или меня кто-то заложил? Но кто? Даже Гонза не знал, что я прихватил с собой кайф. Он бы еще в Праге выкинул меня из машины.

У Михала подкосились ноги.

Очередной вопрошающий взгляд Гонзы.

Сейчас ты кое-что увидишь, мысленно сказал ему Михал. Он схватился за молнию и трясущимися руками стал открывать сумку.

Таможенник ловко ворошил вещи. На самом дне заблестела металлическая коробочка.

Паскудство, мысленно выругался Михал. Он оглянулся, словно ища, куда бы податься.

Шоссе запружено машинами, кругом одни таможенники. Влево и вправо скошенный луг без единого кустика. До самого горизонта ровная зеленая площадка. Так куда же бежать?

Таможенник вытащил хромированную коробочку. Солнечный зайчик заиграл на лицах девиц в машине.

Гонза вдруг замер, будто в следующую секунду изготовился броситься на Михала.

Да скажу я, скажу, что вы ничего не знали, думает Михал, заранее представляя их злобные физиономии. Оставьте меня в покое! И вдруг понимает, что ругать надо самого себя, а не их.

– Откройте вот это. – Таможенник подает Михалу коробочку.

Шприц, иглы, ампулы с морфием.

– Я диабетик, – пробует Михал. И сует прямо в лицо таможеннику надпись на крышке: «Просим выдать подателю сего инсулин и шприц». То же самое на пяти самых распространенных языках.

– И вы, значит? – тает таможенник. – Такой молодой, и уже диабет? Это ужасно. Вот и моя жена тоже мучается.

Стебелек надежды. Но таможенник вдруг берет одну из ампул.

– Дружище, что это за инсулин? Чье производство? Таких ампул я еще не видел!

– Экспериментальная партия… брат работает в лаборатории, – блеет Михал.

Слава богу, что вчера вечером я на всякий пожарный налепил на ампулы морфия этикетки от инсулина!

– А не могли бы вы одну оставить? Если б жене помогло, я попросил бы достать.

Михал чувствует на спине липкий пот. Оставить ампулу, чтобы этот папашка вколол на пробу жене? Для человека, который к морфию не привык, доза почти смертельная. Как же теперь вывернуться… Ни один кретин не откажется от столь мелкой услуги всемогущему таможеннику! Надо что-то придумать!

– Простите, но тут доза точно на дорогу. Мне нельзя рисковать, вдруг не хватит. Да вы и сами знаете, – промямлил он. – Но если что-то останется, я вам отдам на обратном пути…

Вернуться через другой пограничный пункт!

– Или лучше знаете как, я пришлю одну упаковку на ваш адрес. Вы мне скажите фамилию…

– Йозеф Яндера, Садовая, три, – усердно диктовал таможенник.

Михал записывает адрес на каком-то клочке бумаги, который подсунул Гонза.

– Спасибо.

Еще и поблагодарил, идиот!

Михал запрятал бумагу и ручку в карман.

– Ручка моя, – напомнил таможенник.

– Ради бога, извините.

– Ничего. Счастливого пути!

– До свидания.

– Садись, – пихнул Михала Гонза. – Идиот, – процедил он, когда машина в конце концов выехала на шоссе между таможнями и Йозеф Яндера, махая рукой, остался далеко позади.

– А что я мог поделать? Не надо было меня брать! – огрызнулся Михал. И только от этого крика с него вдруг спало напряжение. Он вытер со лба пот, съехал на сиденье и закрыл глаза. Сучья жизнь!

– Очухайся. Слышишь? Еще немецкая таможня.

Судороги по всему телу. Я уже не могу. Если они снова откроют коробочку, я расколюсь. Пропади она пропадом, такая жизнь!

Первая экспериментальная варка. Хорошо еще, мать Гонзы верит, что ее примерный сынок, которого вечно совращают приятели, забросил это свинство. А посему неотрывная слежка отменена и ему верят на слово.

Утро. Я выхожу на работу. В сумке завтрак, все как обычно.

Гонза ждет за углом.

Он даже припас табличку «Я в отпуске», чтобы никто нас не беспокоил.

Отпуск? Я уже и слово такое забыл.

Гонза прикрепляет табличку к дверям квартиры. Она досталась в наследство от деда. Теперь заткнуть одеялом дверные щели, чтобы вонь не шла на лестницу, и с богом. Нужно только соблюдать условия реакции и температуру на всех этапах. Главное – внимание! Отпарить, расслоить, отделить, осадить, разбавить, взболтать, слить, ошпарить, добавить, что надо, медленно нагреть, а потом очень быстро охладить, взболтать, расслоить, отделить, осадить, отпарить, выкристаллизовать, высушить. Вот они, белые кристаллики «болтушки»!

Получилось!

Первый пробный улёт. Минут двадцать лежим просто так и кайфуем от предвкушения. И вдруг этот мир как будто отходит на второй план. Мы шатаемся по комнате, чумные от счастья, и мелем какую-то белиберду. Знатоки по части болтушки называют это «приход». Хлопаем друг друга по плечу, точно сами открыли новый препарат. Даже обнимаемся.

Такого кайфа у меня давно уже не было.

Для поднятия тонуса колемся раз в два-три дня. Что еще может порадовать в этом мире? Опять химичим. Надо состряпать передачку для Евы. Достать бы денег на исходное сырье. Это уж забота Гонзы. У нас кто дает бабки – берет половину товара. Постепенно все возвращается на круги своя. На третий день без дозы руки и ноги как свинцовые. Непреодолимая усталость. Мама тщетно будит меня на работу. Дайте поспать! Не могу я так. Оставьте меня. Что же я опять натворил… Плюнь на меня, мам… Ну, прошу тебя. Не могу я.

– Что с тобой, Михал? – В голосе легкое подозрение.

– Не знаю. Наверное, грипп. Все тело ломит, – выкручивается Михал. Вроде успешно.

– Позвоню к тебе на работу, предупрежу. Надо вызвать врача…

– Ну, пожалуйста, не надо. – Из последних сил Михал хватает мать за руку.

– Не дури. Заболеть может каждый. Что, тебе голову оторвут?

Михал чувствует, как мама ласково поглаживает его. Словно пять, десять, пятнадцать, двадцать лет назад. Наконец идет к телефону.

Найти бы силы встать и помешать этой ее бессмысленной затее.

На работе наверняка протреплются о прогулах. Их ведь не меньше пяти. Скандала не миновать. А я не могу даже отключить телефон. Да ладно, плевать. На все плевать. Глаза машинально блуждают по комнате. И вдруг все становится серым – мебель, стены и свет за окном. Все серым-серо без дозы. Как страшно. Все против меня. Даже мама. Конец семейной идиллии. А когда она вызовет врача и тот все поймет? Допустим, о болтушке они еще не знают. А если станет искать свежие следы уколов под языком? Бред. С меня хватит скандала и на работе.

Мама опять входит в комнату. Слава богу, пока еще улыбается.

– Позвонила? – не стерпел Михал.

– Конечно, не волнуйся.

Она что, думает – у меня приступ производственной активности?

– И что?

– Заведующий в отгуле. Они все передадут.

Значит, скандал откладывается? Небось подошел к телефону кто-то, кому я до фонаря. Несколько часов отсрочки? Встать бы и раздобыть чем вмазаться. Сразу оживешь. Надо всегда держать дома заначку. До такого нельзя доводить.

Надеялся протянуть недельку-другую, а все решилось через пару дней. Врач, правда, не понял. Но с работы все равно выперли. На больничный даже и не взглянули.

Хотя бы до пятницы изображать, что снова хожу на работу. Последние дни покоя.

А когда все всплывет?

– Можешь жить тут, – великодушно предлагает Гонза. – Будешь отдавать половину доли с каждой варки.

Пошел он в задницу со своим великодушием! Только мне ничего другого не светит.

Кроме ломок.

А что с Евой? Скроить бы для нее приличную дозу. Нельзя же не помочь подружке. Но если по-честному, то это не ради Евы, а лишь бы самому не завязывать.

В последний раз воспользоваться удобством нашей лоджии. Исчезнуть до того, как все раскроется. Взять только пару своих шмоток.

«Мама, прости меня». И подпись.

Уйти, пока все спят.

Знакомый тюремный дух. Только на этот раз все наоборот. Теперь там Ева.

– Они меня преследуют, Михал. Преследуют! – едва усевшись на стул, истерически шепчет Ева.

А ведь надзиратель был прав, в растерянности осознает Михал.

– Кто же тебя преследует, ну скажи, кто? – спрашивает он.

Ева кивает головой в сторону надзирателя, прохаживающегося от окна к дверям.

– Да ерунда все это, – успокаивает Михал.

Ева качает головой, пытаясь улыбаться. Выжидает, когда надзиратель отходит в самый дальний угол.

– Прикидываюсь, будто ничего не знаю, а то они придумают, как меня по-другому ухлопать. Тогда и вовсе не догадаешься, не то что про эти таблетки.

Михал пораженно глазеет на надзирателя, который вышагивает от двери к зарешеченному окошку. Тот только ухмыляется. А на запястьях Евы свежие шрамы вдоль вен.

– Какие таблетки? – наконец спрашивает он.

– Яд. Я их выплевываю. Но они догадались. Пытаются всучить мне порошки.

Ева ждет, пока надзиратель перейдет в другой конец комнаты, и понижает голос до шепота.

– Я тут меняюсь едой с одной девчонкой из камеры. Случись чего, ей наверняка дадут противоядие. Но все равно они меня достанут…

Длинная пауза. Надзиратель снова прохаживается по комнате.

– А вчера на прогулке две цыганки всю дорогу о чем-то шептались. Не иначе как про меня. Их на меня натравили!

И вдруг кричит:

– Все вы тут спите и видите, как бы меня кокнуть! Все! Просто потому, что я наркошка!

– Ну хватит. Пошли, что ли, назад в отделение, а? – Надзиратель берет Еву за плечи, приподнимает со стула.

Она и пятидесяти не весит, отмечает про себя Михал.

– Ну, что я говорил? – моргает ему надзиратель. – Я ведь предупреждал. Жаль, конечно…

Проклятая жизнь.

Согнувшаяся тень в коридоре. Какое-то жалкое подобие того, с кем несколько лет назад я виделся на дискотеке.

– Хоть одну дозу! – канючит он в дверную щель, подстрахованную цепочкой. Рука просунулась прямо в переднюю.

– Чего тебе? – спрашивает Михал, словно не знает наперед. Словно каждый раз не повторяется одно и то же.

– Гонза мне не дает. А я в обломе…

– Мы не можем варить для всей Праги. Пойми ты. Мы завязали.

Захлопнуть дверь. Тринадцатый проситель за день. Квартира Гонзиного деда постепенно становится местом паломничества. А от такой известности добра не жди.

Испариться, что ли, отсюда? Но куда? Михал, нервничая, поджидает условного звонка. Наконец-то Гонза!