Текст книги "Memento"

Автор книги: Радек Йон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

О чем же она тогда говорила? Что мы друг о друге знали? Все и ничего.

– Ты замечательная. Я люблю тебя.

– Я никогда не умела знакомиться с мальчишками. Боялась. Теперь все по-другому. С тобой мы знакомы всего пару дней, а мне кажется, будто много лет.

С тобой и с кайфом, позабыла добавить Ева в тот раз, думает сейчас Михал.

Рассвет среди панельных коробок. Как же мы забрели сюда ночью?

– Пора на работу, – соображает Ева. – Вот тебе и на.

– А кем ты работаешь?

– Секретаршей. В гимназию не приняли, хотя экзамены я сдала, но в связи с недостатком мест…

– А тебе обязательно надо?

– У меня прогулов до чертиков.

– Не повезло. Значит, пойду домой спать. Не идти же в гимназию в таком виде.

– Может, поспишь у меня? – предлагает невесть откуда взявшийся Рихард.

Неужели шпионил за нами?

До меня еще не доходит.

– Нет, надо домой. Пока мама спит.

Как-то раз я пришел всего минуты на три раньше отца. Успеваю раздеться и шмыгнуть в постель.

Смешливые лучики морщинок у глаз и возле рта. Чему уж тут улыбаться.

– Дайте-ка взглянуть на вашу ногу… Да, признаться, такого я еще не видывала. А почему вы вовремя не обратились к врачу?

А что бы он мог сделать? Мне ведь надо было ширяться в ту ногу, а не валяться с ней по больницам. И в загноившейся ране не видно следов уколов.

– Вы понимаете, что могло быть поздно, не попади вы к нам? Вы вообще отдаете себе в этом отчет?

Я-то отдаю.

Михал почти незаметно кивнул, лишь бы отвязались.

– Не говорите, что вам все равно, если вдруг придется ампутировать.

Инвалидная коляска, промелькнуло у Михала. Но ведь это… Он вспомнил свой сон: коляска с безвольно лежащим телом. Вместо головы череп, в свисающую поверх поручня руку воткнут шприц. В тот раз он проснулся совершенно взмокший от пота. И почти до рассвета думал, кто это был, он или не он. Ну разве можно что-то распознать по черепу?

– Сказать по правде, мне определенно не нравится ваша температура.

Ломки, и ничего больше, ворочаясь в постели, пытался убедить себя Михал.

– Похоже на гнойный тромбофлебит – глубокое воспаление вен. Надо бы этим основательно заняться. Не думайте, пан Отава, все это совсем не просто.

Он попробовал улыбнуться. Жалкое подобие.

– Не вставать, никаких резких движений, не напрягаться, вы поняли? – Она снова прикрыла Михала одеялом.

Ну наконец-то. Его опять затрясло, как осиновый лист.

– Ничего, мы вас из этого вытащим. А вот если бы вы остались дома… Не знаю, не знаю…

Где «дома», подумал Михал.

– Я говорила с вашим отцом, – сказала докторша. – Правильный он мужик, а?

Конечно. Все правильные. Никого ни в чем нельзя винить. Только меня!

Он устало кивнул.

– Может, ты мне в конце концов объяснишь, что с тобой происходит?

Михал еще не видел отца таким разъяренным.

Что он знает? Что может знать? Похоже, обойдется без порки. Думает хоть этим пронять?

– Михал, ты меня слушаешь или нет?

– Слушаю.

– Так в чем дело?

И впрямь никакого ремня? Безнадега. Или усталость. А может, понял, что ничегошеньки из меня уже не выбить?

– Я-то думал, после того прокола ты наконец возьмешь себя в руки. Догонишь, что пропустил, и постараешься, черт побери, не злить меня. И что же? Снова двадцать четыре прогула. Двойки по физике и математике! А ежели наш барин соблаговолит появиться в школе, то спит на уроках! Что ты вообще себе думаешь?

Михал пожал плечами. По правде сказать, у него и времени не было подумать. Раньше за такое я моментально схлопотал бы оплеуху, вдруг понял он.

Угрожающе тихий голос отца:

– Может быть, ты все-таки объяснишься?

А подтекст совсем другой: «И не знаю, что с тобой делать».

– Ты прав, – выдавил Михал. Чего же больше.

– И дальше? – Отец поднял голову.

– Что «дальше»?

Рискую испытывать его терпение?

– Я тебе такую…

Ну наконец-то замахнулся, но затрещину все же не дал. А мама впервые в жизни не заступилась.

– Итак, расставим точки над «i»…

Опять эта привычная отцовская поза с руками за спиной, выпрямленными плечами, втянутым животом, будто вот-вот начнет рапортовать.

– Пока ты на нашем иждивении, от тебя требуется: средняя отметка – четверка, никаких нарушений дисциплины, помощь по дому и на даче. Ни больше, ни меньше. Согласен на наши условия?

Длинная тягостная пауза.

– В противном случае твоя учеба в гимназии быстренько закончится и тебе придется подыскивать работу.

Михал кивнул. Чего еще ждать. Не все ли равно.

– Да ты еще дерзишь? – вдруг взревел отец.

Похоже, он больше меня боится, что я вылечу из гимназии, осенило Михала.

Голос отца из-за двери комнаты:

– Он, видите ли, не желает со мной разговаривать! Можно подумать, это я виноват!

Ну вот, вместо меня достанется маме.

– Может, скажешь, чтоб я прощенья у него попросил? Я? Интересно, за что? Ну погоди, сыночек. Такой войны ты еще не видел!

Конечно, куда уж больше, подумал Михал. И вспомнил, как однажды после родительского собрания, когда классная настучала, что он и Олина Махова на большой перемене ходят в обнимку, отец в наказание постриг его наголо. Всю субботу потом Михал проплакал, спрятавшись в подвале. Но когда вечером отец встретил его в дверях обязательным вопросом «Где ты был?», он нарочно ответил: «С Олиной!» Точно сам нарывался на затрещину.

Едва отец ушел на дежурство, в комнату проскользнула мама.

– Что с тобой, Михал? Таким ты никогда не был.

А каким, интересно, я был? Каким ты меня хотела видеть. Навеки любящий сын. Безоговорочно… Незыблемо… Только бы не повзрослел. Не стал самостоятельным. За это можно изредка кое-что разрешить.

– Что случилось?

– Ничего, мам… Правда.

– Нельзя отца дразнить. Ты что, не понимаешь?

Вечные запугивания отцом. Интересно, кто из нас двоих его больше боялся?

– Да я понимаю. Я стараюсь. Честное слово.

Честное слово наркомана. Ха-ха-ха…

– Что с тобой, сынок? Скажи!

– Правда ничего.

– Думаешь, я не знаю, что было позавчера?

Сердце ёкает.

– Когда я утром собиралась на работу, тебя еще не было дома. Ведь так?

Рука на моем плече, как в детстве.

– Михал, а если серьезно, тебе не кажется, что ты для этого еще слишком молод?

Я для всего и всегда молод, мама. По-твоему.

– У тебя роман.

Он покачал головой.

– Где ты был?

– На дискотеке. С друзьями.

– Она же не до утра.

– Потом мы просто бродили.

Все это правда, блеснуло в голове. Кроме самого важного.

– Не думаешь, что пора опомниться? И ради меня тоже!

Впервые за этот день Михал посмотрел ей в глаза. Кивнул. Он вообще ни о чем не думал. Только жалел маму. Да нет, всех жалел.

– Вечерние отлучки должны прекратиться, ясно? Это я сдуру закрывала глаза. Полагала, что ты взрослее. А ты еще совсем ребенок.

Неужели мне уже совсем наплевать на школу? Бред какой-то. Просто надо притормозить. Снова засесть за уроки. Наверстать пропущенное. Глупо ведь вылететь из гимназии. Хотя бы из-за армии.

Ему вдруг захотелось погладить маму по волосам, которые уже начали седеть. Она всегда меня как-то неуемно любила, подумал Михал. И всегда хотела, чтобы я был только ее. А у меня есть Ева.

Отец на ночном дежурстве, а я убиваю два вечера на уроки. Но как заставить себя думать о них? В башку вдруг почему-то ничего не лезет. Особенно когда вспоминаешь, что все остальные на дискотеке.

Интересно, мам, побоялась бы ты рассказать отцу, если б я сейчас сбежал? Полгода тебе удавалось скрывать. А если б сейчас все лопнуло? Вот он, мой шанс. С тобой я уж как-нибудь договорюсь. Если ты вообще узнаешь, что я удрал. Подождать, пока ты заснешь, и вылезти через лоджию. Большое удобство – жить на первом этаже.

– Что с тобой, Михал?

Лицо Рихарда совсем близко. Каждый волосок на его щеках виден в стократном увеличении. Светленький пушок, как у новорожденного. Остатки какой-то еды между зубами. Никогда еще мне не было так гнусно. Ну и что с того, если я вижу все резче или, наоборот, расплывчатее остальных? Что я тут вообще делаю? И вот на это я променял возможность поступить в институт, достичь чего-то в жизни? Вечно сидеть, таращиться в стол, глазеть, как все поднимается ввысь вместе с тобой. Пока не рухнет.

А потом? Ничего.

Попробовать бы еще что-нибудь. Но все другое я уже успел перечеркнуть… Все равно я бы не поступил в медицинский.

А что, если без этого я уже не могу жить? Ерунда. Просто пока не хочу.

Тогда я еще не догадывался, как может перечеркнуть свою жизнь наркоман.

– Ну, что с тобой?

Неужели Рихард заметил, как я его разглядываю?

– Да ничего. Что-то мне сегодня не в кайф. Наверное, меня вышвырнут из гимназии.

– Думаешь, если тебя вышибут, наступит конец света? Оглянись вокруг. У каждого свои проблемы.

А ведь я о них почти ничего не знаю, вдруг понял Михал. Павел обитает у Даши, у нее родители где-то в Африке. Вернутся – купят виллу. Зденек живет с бабушкой, вроде чтобы не видеть, как отец приходит домой пьяный. По крайней мере так до развода уверяла его мать. А потом все осталось по-прежнему. А другие? Чего они хотели и почему у них не получилось? Если у человека свои проблемы, он другого не замечает. Главное – он сам. Любому больше по душе говорить, а не слушать.

Крысы!

Полчища крыс, изготовившихся к атаке. От страха Михал заорал.

– Что такое? Что случилось? – Он слышал голос Евы, чувствовал, как она его обнимает. Свитер из паучьих лапок и сетей, он обвивает и спутывает.

Схватят обоих? Или она с ними заодно?

– Убирайтесь! Убирайтесь прочь! Я убью вас!

Светящиеся глаза и зубы все в крови. Крики их не спугнули. Кто бросится первым? А если они накинутся скопом?

– Все в порядке, Михал. Успокойся…

– Ты что, не видишь их? Это конец. Конец! – Он вырвался из рук Евы и кинулся вверх по улице.

– Стой, Михал, не дури!

Бежать он все равно не мог. Будто кто-то вырвал легкие из тела. А прямо за спиной – топотание крыс. Все пропало.

Пропало!

Он повалился на лавку под деревьями, но та словно проехала мимо. Михал лежал на земле, в голове гудело от удара.

Снизу крысы казались еще больше. Одна, самая смелая, пробежала по его ноге.

– Помогите! На помощь!

– Тихо. Ты всех разбудишь, Михал…

Это не Ева. Это какая-то кикимора с ее голосом. Ощерилась на меня. Изготовилась к броску! Последний бой! Не на жизнь, а на смерть.

Михал подобрал ноги и со всей силой лягнул ими Еву. Та отлетела метров на десять.

Получилось. Получается! Я могу защищаться. Надо бороться!

Он швырнул урну в эту орду уродов, которые тщетно пытались его поймать. Дубинку бы сюда. Обыкновенный кусок дерева – и им меня не одолеть! Он побежал по улице. Крысы и кикиморы за ним.

Вдруг наверху на пригорке появились два световых пятна. И стали приближаться.

К свету! Конечно, к свету! Должны же крысы бояться света! Топотанье и перестук каблуков совсем близко.

– Михал, стой! Опомнись!

Скорее к свету! Укрыться там!

– Стой!

Они уже совсем близко. Скрип тормозов.

– Вы что, спятили? – Какой-то возмущенный мужчина.

Он меня спас! Крысы и кикиморы исчезли!

Первое пробуждение в вытрезвителе. Первые попытки вспомнить, что же произошло. Ужас от сирены милицейской машины. Какие-то люди из соседних домов сообщили, что на улице творится неладное. Или тот шофер? Я стоял на мостовой и орал от страха. Ребята и Ева сбежали. Вытрезвитель. Снова крысы. Кто-то впустил их, чтобы меня наконец-то загрызли. На полу разбитые плошки, чашки, коробки с лекарствами. Я пытаюсь задушить какого-то человека, решив, что это он впустил крыс. Меня привязывают к койке. Извечные вопросы, что было и как было.

Не знаю, не знаю, не знаю.

У моей койки собралась наша замечательная компашка. И никто не хочет меня развязать. Я прошу, наконец, угрожаю. Глюки? Страх, что кто-то войдет и прогонит Еву, Рихарда, Зденека, Дашу… К тому же я не ночевал дома. Скандал обеспечен. Интересно, сообщат они в гимназию?

Ну вот, значит, и конец?

– Так что же с вами?

Врач лет сорока. Загорелое лицо и руки, белая рубашка с короткими рукавами – из тех типов, что утром до работы еще и на теннис успевают. Взгляд строгий, никаких признаков улыбки. Вспоминаю, что он тут был, когда я ночью куролесил.

Спокойствие. Для него я должен быть одним из многих.

– Здорово вы вчера выступили.

Вздох.

– Ну ничего. Я не собираюсь заниматься психоанализом. Как, впрочем, и беседовать с вами о вещах, о которых вы либо не хотите говорить, либо лжете. На это мы потратили время вчера.

Да. Вчера. Я заладил как заведенный, что просто хотел попробовать. Первый раз. Какой-то незнакомый парень в баре продал мне таблетки. Не имею понятия, что это такое.

– Пока вы, к сожалению, убеждены, что с вами все в полном порядке. От наркотика вам хорошо, улучшается настроение. Вы в эйфории. Но на самом деле все давно уже не в порядке. Вам кажется, что вы еще можете контролировать дозу, но это не так. Мой долг предупредить, что у вас выработалась зависимость от наркотиков. У вашей болезни четкая клиническая картина. Легко предугадать отдельные фазы ее развития. Даже время, которое вы еще выдержите без лечения. Какой-то период полураспада, если хотите. Чтобы выздороветь, вам надо немедленно отказаться от наркотиков. Сейчас у вас нет шансов выпутаться из этого за неделю-две. Слишком уж много гадости вы напихали в свой организм. Единственная возможность – подвергнуться длительному лечению.

Не может это быть правдой. Пугало, которым стращают всех наркоманов. Захочу – и перестану.

– Вам не обязательно соглашаться.

Угадал, о чем я думаю?

– Но, по-моему, пока вы в первой из трех фаз. Принимаете психотропные препараты, у вас появляются галлюцинации. К счастью, на этой фазе в период между приемом наркотиков в вашем мозгу не происходит никаких аномалий. Вы не должны доводить себя до такого состояния, когда вдруг услышите, что вас кто-то зовет, или увидите на улице бегущую мышь, а то и какие-то шелестящие тени.

Ни о чем подобном и речи быть не может, мысленно успокаивает себя Михал.

– Но если человек уже перестал быть личностью, бросил учебу, не устраивается работать, не имеет пристанища – тогда редко что удается сделать. Здесь мы имеем дело с простой формулой: чем дольше употребляешь наркотики, тем меньше шансов вылечиться. Сейчас вы уже не способны сами управлять собой. Попросту говоря, не можете бросить это самостоятельно. Уже поздно. Надо было раньше. Теперь вы – больной человек. И никакие полумеры не годятся.

– Не понимаю, о чем вы говорите, пан доктор. Я здесь по чистой случайности.

Нужно просто уменьшить дозы, не зарываться. Сам брошу, когда захочу. Черт-те сколько недель проваляться в психушке, а как же гимназия? А дома?

– Я не могу пропускать занятия. Тем более если то, что вы предлагаете, не обязательно. Можно идти?

– Как хотите. – Доктор тоже встал. – Решили поиграть со мной в дурачка? Но самое страшное, что, когда вы поймете, кто из нас двоих по-настоящему дурак, будет уже поздно.

Скорее к дверям. Закрыть их за собой – и прочь отсюда.

– Подождите. Вы утверждаете, что вы не наркоман. Допустим, я вам верю. А если нам все же провести небольшой эксперимент? Каждый вторник и пятницу приносите сюда мочу на анализ. Справку в гимназию мы вам, естественно, напишем. Ну что, идет?

На лице Михала не дрогнул ни один мускул. Кто меня может заставить, если я ничего не сделал? Ясное дело, никто.

– Хорошо, пан доктор. Во сколько мне прийти во вторник?

В десять. Я буду ждать.

Похоже, не поверил, что я тут и в самом деле объявлюсь?

Выдержать хотя бы три дня. Всего три дня. Доказать самому себе, что ты еще не втянулся.

Ничего не выходит, могу только уставиться в потолок, сжимать кулаки и лгать самому себе, что сумею.

Хоть бы еще одну дозу. Одну-единственную, прежде чем покончить с этим навсегда.

Неужели я и вправду зашел так далеко?

Забыть, что существует этот проклятый кайф. Этот мир, о котором год назад я и слыхом не слыхивал. И вдруг не могу прожить без него одного дня?

– Михал Отава, вы меня вообще слышите? Может, соблаговолите сказать, о ком из писателей, которых мы прошли за последний месяц, у вас есть хоть малейшее представление?

Когда-то мне нравился Хемингуэй, вспоминает Михал. Как давно это было.

– О Хемингуэе.

– Вероятно, вы не обратили внимания, что в этом году мы изучаем чешскую литературу?

Класс взорвался хохотом. Идиоты. Училка довольна собственным остроумием. Очередная двойка. Я уже не успеваю их считать.

Доползти бы домой, свалиться на диван и дотянуть до утра. Еще два дня. Я мертвый. Ничто не может меня пробудить… Только одно. В пятницу надо попасть на дискотеку.

Но как?

Как угодно.

– К тебе пришли, Михал. Только сначала будь добр объяснить, кто это?

Первые две относительно нормальные фразы после возвращения из вытрезвителя.

Ева!

Отец остался в прихожей. На стрёме.

– Привет! – Господи, только бы она себя не выдала. – Это из нашего класса, пап.

К счастью, Ева не под балдой. На ответ хватило и двух секунд.

– Привет. Я пришла узнать, что нам задали по чешскому. Я болела, а завтра пойду в школу.

По чешскому? – Какое счастье, что дома пока не знают о той двойке. – Конечно, проходи.

– Не надо переобуваться, – останавливает отец, когда гостья безуспешно пытается стянуть сапог.

– Что с тобой? – шепчет Ева, едва оказывается в комнате Михала.

– Ничего. Вытрезвитель.

– Попался?

– Вот тут на сто тридцать шестой странице, упражнение 3 «б», – на всякий случай громко говорит Михал.

И кивает Еве.

– Что ты там сказал? – шепчет Ева.

– Купил сам не знаю у кого.

– И все?

Он кивает.

– А еще задали наизусть любое стихотворение из чешской классики, – добавляет Михал – вдруг отец подслушивает.

– Спасибо, – говорит Ева. – Ну, мне пора.

В соседней комнате отец над газетой словно сфинкс.

– Я провожу Еву до автобуса, пап.

– Это обязательно?

– У нашего дома какой-то тип ошивается.

Торопливо, пока отец не передумал, Михал тащит Еву по ступенькам. На первом этаже сворачивает к подвалам и выходит во двор через дверь с выбитыми стеклами.

Ни души! Он прижимает Еву к стене дома.

– Я влип по самые уши!

– В чем дело?

– Нам надо все бросить!

– Конечно, бросим, когда захотим…

– Нет, сейчас. Пока еще не поздно, Ева. Ты должна быть со мной.

Он прижался к ней, словно тем самым мог защитить от всего и ее, и себя.

– Я не отдам им последнее, что у меня есть, – вдруг ощетинилась Ева.

– Но у тебя есть я, – лихорадочно шептал Михал. – Я люблю тебя. И не хочу, чтобы ты превратилась в наркоманку.

– Не бойся, я все держу под контролем!

– Обещай, что никогда не начнешь колоться!

– Боишься?

– За тебя. Больше у меня никого нет.

– Как дома?

– Тихая семейка. Хуже не бывает. Сбежать бы куда-нибудь, Ева. От всего…

Ева вытащила из кармана пакетик с таблетками.

– Хочешь?

– От Рихарда?

Она кивнула. Михал подставил руку, не успев даже сообразить, что делает. Хоть на минуту избавиться от этой безнадеги.

Выдержать без скандала до каникул!

Дома такой напряг – невмоготу. Сил моих больше нет!

Хоть бы какой-нибудь просвет, чтобы забыть обо всем.

Но ведь у меня есть Ева. Или, вернее, то, что она приносит?

Бесконечная перебранка родителей за закрытыми дверьми кухни. Однако из ванной все отлично прослушивается. Пластиковые кубики панельных коробок.

– Может, лучше вернуть эти билеты?

– Ты что, рехнулась? Всю жизнь мечтала увидеть что-нибудь, кроме своего микрорайона, и вот тебе на!

Это про бесплатные авиабилеты в Канаду. Подарок ЧСА[15]15
  Чехословацкие авиалинии.


[Закрыть]. За верную службу. Скатертью дорога!

– Одного его тут нельзя оставить.

– Как раз наоборот. Пусть докажет, что он мужчина. Неплохо бы ему наконец узнать, каково это самому о себе заботиться. Ни тебе выстиранных носков, ни тебе завтраков в постель, а то привык прийти вечером и сожрать, что положили. Все на тарелочке с голубой каемочкой. Разбаловала ты парня.

– Он еще ребенок. Да и времени не хватит готовиться к переэкзаменовке.

Если меня к ней допустят, про себя вставляет Михал.

– По крайней мере никто ему не будет мешать. Надо дать парню шанс доказать, что он не слабак. Он ведь неплохой по натуре. Помнишь, как сам скопил на мотоцикл? Мы и не знали ничего. Вот это по-мужски. Так почему теперь должно быть иначе?

Мама молчит.

К счастью, отец мне верит больше, чем тому врачу. Ну, что я только раз попробовал. Но даже если бы он поверил врачу, все равно для него это вопрос воли. А у его сына должна быть сила воли. Он же мужчина! Хоть мать его и разбаловала.

Мама вдруг засомневалась. Посмотреть мир! Сколько раз она видела это во сне. Но есть тут еще одна загвоздка. О ней даже Михал не подозревает. Какой-то смутный страх, а вдруг он и впрямь докажет, что уже стал мужчиной? Разве можно смириться с мыслью, что твой мальчик уже не ребенок. И не принадлежит одной тебе. Впрочем, шансы Михала доказать это практически равны нулю.

– А если снова начнутся загулы? – вздыхает мама.

Она-то хорошо знает, что это не случайность. Просто боится себя выдать, думает Михал. Ни в коем случае не хочет признаться, что дело зашло так далеко.

– Послушай, ему восемнадцать. Я думаю, до него наконец дошло, что если он хочет жить с нами, то должен в конце концов угомониться. А нет – пусть катится на все четыре стороны! Не позволю себя позорить!

– Не то мы делаем, говорю тебе, не то.

– До каких же пор ты будешь подтирать ему попку? Я в его годы сидел в концлагере! Не будешь же ты его всю жизнь стеречь!

Рев дискотеки. Жизнь! Мир! Наш мир!

– Уехали? – улыбается Рихард.

– Наконец-то.

Месяц свободы.

– Сегодня есть что отметить. Тут три стольника.

До конца месяца остается семьсот.

А наши?

– Если ты хоть что-нибудь выкинешь, вспомни, что я тебе обещал! – Отец мрачный, как после моей истории с вытрезвителем. – Вот тебе наконец возможность доказать, что ты взрослый. Так хватай ее за рога! Понял?

Только я хочу доказать это совсем другим. Еве. Ребятам из компании.

Отец хлопает меня по плечу.

Я молча киваю. Последние полгода он все равно не ждет от меня ничего другого.

Мама только вздыхает.

– В холодильнике свинина. И кнедлики. Знаешь, как их подогреть? И открой огурцы. Но сначала надо съесть суп, чтоб не испортился. Кнедлики можно залить яйцом. Ты меня слушаешь?

– Спасибо, мам.

Предки сейчас где-то над Атлантикой.

– Хочешь вмазаться?

– Что?

Павел показывает под столом одноразовый шприц.

Михал качает головой.

– Это намного экономичнее, – объясняет Павел. – Кайфа уходит меньше, зато эффект больше. Обалденная вещь, ты в жизни такого не пробовал.

– Спасибо. Я лучше по старинке, – отвечает Михал.

А как же Ева, мелькает у него. Она ведь обещала, что не будет колоться. А эти ее глаза, наблюдающие за Павлом!

– Забыла, что обещала! – рявкнул он на нее, едва удалось вытащить потанцевать на пятачок, забитый разной фарцой и ее потрясающими цыпками.

– Не бойся.

– Пойдем сегодня ко мне, Ева.

Прочь отсюда! Теперь уже не до шуток. На карту давно поставлено больше, чем он когда-то предполагал. Михал прижимал к себе Еву, будто этим объятием мог защитить ее. А она его.

– Хочу быть с тобой. Я так мечтал об этом. Все время… Утром подам тебе завтрак, какого ты в жизни не ела. Суббота. На работу не надо…

– Ты такой добрый, Михал, но…

– Ты не сможешь остаться? – перебил он.

– Да нет, смогу.

– А что дома?

– Я уже взрослая. Сама на себя зарабатываю. Могу делать, что хочу.

– Тогда пошли. Смоемся отсюда. Все равно никто не заметит.

– Подожди, Михал. Еще рано.

Разве так я представлял себе первую ночь с любимой девушкой?

– Позови нас к себе на пирушку, – вдруг предлагает Ева незадолго до полуночи.

Как будто он давно не позвал одну ее.

Я хотел любить тебя, Ева. Неужели ты не поняла? Или тебе на это начхать? Я знаю, для тебя есть дела более важные. Важнее, чем это.

Сделать вид, что мне все равно. Да и как не позвать парня, который полгода за просто так снабжает меня кайфом? Бывает, правда, я плачу за кока-колу для всех. Но это еще семечки по сравнению с тем, сколько стоит доза на черном рынке.

– Ты чего такой грустный, Михал? Вроде сегодня есть повод повеселиться?

Испытующий взгляд Рихарда.

Прямо хоть плачь.

– Да ничего, – улыбается Михал. – Что-то у меня сегодня не пошло.

– Надеюсь, на сей раз обойдется без выступлений?

Крысы и кикиморы. Михал вздрогнул от этого воспоминания.

– Тебе плохо? – в конце концов замечает и Ева.

– Да нет.

– У Рихарда кайфа навалом. Можно гудеть хоть до следующей субботы. Обидно не попользоваться.

– А мы?

– Потом будем вдвоем.

Чертов Рихард. Не хватало еще, чтобы он к нам переселился!

А чего я, собственно, ждал? Что Ева спасет меня? Вызволит из этого? Что любовь с ней будет в сто раз лучше всех наркотиков мира? Что она не променяет ее на пару ничтожных кристалликов?

Такого ужасного воскресного утра у меня еще не было. Холодный пот, скомканная простыня. На улице начинало припекать. Упасть на спину и закрыть глаза, чтобы не видеть Еву.

Ну что, дождался?

– Да не переживай ты. В следующий раз получится, – произносит она наконец.

Как же так вдруг все сразу пропало? Я ведь хотел этого. Жутко хотел. Упругая горячая кожа под моими пальцами. Распаленное тело в моих руках. Острия ее грудей на моей груди. Ее стиснутые бедра. Напрячься и снова сжать это тело.

– Я люблю тебя, Ева!

Напрячься… И вдруг ничего. Только пот. И страшная усталость.

Михал осторожно открыл глаза.

Ева прикрылась. В такую жару?

И смотрела куда-то поверх Михала.

Кадык у меня, наверное, ужасно смешно ходит, подумал Михал. А сердце? Колотится, как у марафонца. Он сглотнул. Надо задержать дыхание, а то глупо выглядит, будто невесть какой рекорд поставил.

– Здорово я лажанулся, правда? – все-таки решился он.

– Ты ведь в этом не виноват. Бывает и хуже.

Например, не получить свою дозу, подумал Михал, а вслух сказал:

– Конечно, ведь мы две ночи не спали.

– Да забудь ты. Знаешь, надо мной, например, мальчишки смеялись, над моими кривыми ногами. Сколько я из-за этого наревелась. Гляди.

И она высунула из-под одеяла ногу.

Какая страшно худая нога, подумал Михал. И не только нога. Все ребра пересчитать можно, как у школьного скелета на уроке биологии. А груди – только и есть, что эти два острия, торчащие против света. Он вдруг почувствовал желание защищать ее.

Нашелся защитничек!

Он вспомнил свое ощущение, когда они только начали заниматься любовью, словно Ева вся уместилась на его ладони.

– А сейчас мне все равно, какие у меня ноги. На свете есть вещи поважнее.

Он снова насторожился.

– Пойдем к ребятам. Там быстро обо всем забудешь. Честное слово. Лично я уже ничего не помню. – Она погладила Михала по голове.

Потому что тебе наплевать, наплевать на любовь со мной…

Тихая ненависть к ребятам, к которым придется идти, чтобы забыться. А главное – к тому, что позволяло Еве смотреть на проблемы свысока. Но сам Михал прекрасно знал, что ему тоже нужна комбинация Рихарда. Одна она поможет хоть на время забыть о своем позоре.

– У меня нет.

Дьявольская улыбка Рихарда, которая ясно говорит: «Для вас нет».

Как холодный душ среди рева дискотеки.

Мстит за то, что вчера ночью я попросил оставить нас с Евой вдвоем? Но разве это не естественно?

– Ты что думал? Я тебе вечно буду давать кайф даром?

– Но я же платил, – растерянно выдавливает Михал.

– Деньги, деньги… – ухмыляется Рихард. – Знаешь, сколько стоит в аптеке ампула морфы по прейскуранту? Два семьдесят. Поди-ка купи мне ее за такие деньги.

С Евы вдруг слетает равнодушие:

– Неужели ты вправду не понимаешь, чего он хочет? – В ее тоне явственно прозвучало: только идиот может не понимать, о чем идет речь.

Но Михал недоуменно пожимает плечами.

Она кричит уже почти в истерике:

– Ты до сих пор не понял, что он голубой?

– Рихард?

Мозаика воспоминаний складывается в картину. Прозрение! И эта его мягкая улыбка, внимательный жест, которым он дает прикурить…

– Ты думаешь, зачем тебя Гонза притащил? Знал, что ты Рихарду понравишься.

Он все еще не понимал.

– Господи боже. – Ева закатила глаза к потолку. – Да он просто заработал на тебе пару доз.

Она выждала несколько секунд, пока наконец до него дошло.

– А когда тебя менты повязали, это Рихард послал меня разведать, что с тобой. И кайф тоже он дал.

– Постой, постой, – опешил Михал. – Так ты не сама пришла? А потому, что он тебя послал…

– Да нет. Но без кайфа от Рихарда мне не жить. Я боялась. Если б он не давал, что мне нужно, я бы и тебя потеряла…

Все равно непонятно. Михал встряхнул Еву:

– Что?

Только теперь она немного испугалась.

– Конечно, я пришла ради тебя. Но послал меня Рихард. Просто он это расценивал и как услугу для себя…

Михал все не мог взять в толк, что именно она имела в виду.

– Он тебя уже столько раз приглашал к себе. Неужели не доходит? – не выдержав, набросилась на Михала Ева.

– Ты с ума сошла? – Он снова сжал ее. – Ничего не хочу больше слышать. Ничего не желаю знать. Плевать на него! Вот он шанс выпутаться. Теперь будем все время вместе. Мы выдержим. Правда?

Она молчала. Только дорожки слез на щеках.

– Как ты собираешься выдержать? – наконец всхлипнула она.

– Мы просто должны, и все! – Михал сжимал ее плечи, словно хотел раздавить.

– Мне скоро на работу. А без кайфа? Как я пойду!

Всю жизнь держать тебя вот так за плечи! Курам на смех. Сколько можно выдержать без кайфа? Волна безнадежности.

И этого я так долго ждал? Месяц быть вместе. Восемнадцатилетние влюбленные в разгар лета. А что получилось?

У Евы трясутся руки. Она лежит на боку, судорога вот-вот скрутит ее в клубок.

– Ты должна выдержать! Первый день самый страшный! – убеждает Михал. В голове сплошной мрак.

Я тоже мог кончить как она?

В уборную и снова вернуться с тазом: ее рвет. В ванную за полотенцем. Закрыть ей рот, как только начнет кричать.

– Пусти, слышишь? Пусти, зверь!

Изо всей силы Ева кусает Михала за палец.

– Ты должна, понимаешь, должна! Завтра будет легче.

Михал нервно набирает номер ее канцелярии. Старается говорить убедительно. Врет, что у Евы температура.

– Уже с пятницы, – фантазирует он. – Хорошо б и сегодня пропотеть. Придет, как только поправится. Я брат. Да. До свидания.

– Надо одолеть первые два дня, Ева, они хуже всего. А завтра отпразднуем. Сходишь утром в свою контору, потом я зайду за тобой, махнем в пиццерию, закатим роскошный обед.

От семисот крон еще осталось полторы сотни.

Неужели я в самом деле верил, что все будет так просто?

Ева молчит, только улыбается.

Всю ночь она не смыкает глаз.

– Свари мне самый крепкий кофе, – будит она Михала в семь. – Тройной.

– Думаешь, потянешь?

– Что? – Ее передергивает.

– Пойти в свою контору?

– Нужно ведь.

Люблю тебя. И буду защищать до самой смерти!

Страшным напряжением воли Михал вылезает из постели.

Каникулы. Слава тебе господи.

Он провожает Еву до самой работы. Словно поводырь слепого. Оба шатаются под лучами солнца, раскалившего улицы уже с самого утра. После обеда вся Прага кинется в бассейны или на пляжи. Одни мы с пустыми глазами будем слоняться по городу. Может, переживем еще день.

В три Михал ждет Еву у выхода. Солнце немилосердно раскалило дома и мостовую. Пышущие жаром камни, потные люди в каньонах улиц. Из здания в городское пекло высыпает толпа женщин. Идут, опустив головы. Евы среди них нет.