Текст книги "Memento"

Автор книги: Радек Йон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Только бы ей не стало плохо где-нибудь на этаже, все ведь давно ушли, каждой хочется урвать немножко от летнего дня.

Половина четвертого. Михал наконец решается войти.

– Ты куда, парень? – Толстый вахтер подозрительно уставился из своей будки.

– Здравствуйте. Я ищу Еву Попелкову.

– Попелкова? – Вахтер перебирает карточки ухода-прихода. – Не глазей через плечо. Это тайна… – рычит он на Михала.

Будто мне и в самом деле интересно, кто когда ушел из «Хемопетрола».

– Ну вот. Она пошла к врачу.

– Когда?

– В десять. И не вернулась.

– К какому врачу?

– А я откуда знаю, парень?

Сердце бухает где-то в горле.

Что с ней? Вдруг решилась идти в наркологический диспансер? Ну да, так я и поверил. Может, в неотложку? А если мы разминулись и Ева ждет у дверей квартиры?

Михал несется к автобусной остановке.

Господи боже, бег. Как легко раньше бегалось!

Коридор пуст. Воздух как в теплице. В квартире духота: в окна немилосердно жарит солнце. Михал лихорадочно роется в телефонном справочнике. Названивает в одну больницу за другой. Ева исчезла.

Что теперь? Остается только ждать.

Наконец звонок.

– Ева!

Обнять ее и спрятать в надежное место.

Она улыбается.

– Ты откуда?

– С работы. Пришлось задержаться. Надо отработать два прогула.

Михал теряет дар речи.

Она отправляется в ванную, напускает воду, добавляет пены.

– Говори, где ты была?

Ева удивленно оборачивается.

И тут он увидел! Зрачки как маковые зернышки! Медленно, очень медленно до Михала начинает доходить.

– Но ведь это…

Он слишком хорошо знает, от чего бывают зрачки-точечки. Михал хватает ее за руку, рвет рукав блузки.

– Садист! – орет Ева, пытаясь вырваться.

Он снова судорожно сжимает ее руку. В локтевой ямочке малюсенькая, совсем незаметная, зато свежая ранка от укола.

– Кто тебе дал? – ревет он.

Ева молча качает головой.

– Кто? Говори!

Бежать некуда.

– Ну, расскажи, чем ты за это заплатила?

И ты еще спрашиваешь, проносится в голове. Напускает ванну, чтобы все с себя смыть! Моя любовь!

– Потаскуха!

Ненавижу тебя!

Пытаясь уклониться от пощечины, Ева спотыкается о ванну. И падает в нее. Чугун звенит от удара затылком. Похоже, она даже не чувствует боли. Напичканная черт знает чем почти до потери сознания.

Ночью она во всем призналась. Один лаборант из гинекологии дает ампулу морфия, если с ним переспишь.

– Мерзкий слизняк. Сопит и потеет, как свинья. А воняет! Мышь скользкая, – всхлипывает Ева.

На плечах у нее обязательно останутся синяки от стиснутых пальцев Михала.

– Обещай, что никогда больше туда не сунешься! Ты же любишь меня! Я убью тебя, если пойдешь еще раз!

– Что мне делать, Михал? – всхлипывает Ева на его плече.

– Пойдем к врачу. Он должен тебе помочь.

Она тут же отодвигается. Кричит:

– Добровольно засесть на полгода в психушку? Ты спятил?

– Тогда пробуй сама. Но туда ты больше не пойдешь!

Вот так мне приказывал отец, осеняет Михала. И чувствовал, наверное, такое же бессилие. Полная безнадега – никакого отпора и никакой уверенности.

– Как же мне выдержать на работе? – шепчет Ева.

Все было лишь вопросом времени. Рихард точно вычислил, насколько мы втянулись. И когда надо перестать снабжать нас кайфом.

Вечный страх – выдержит ли Ева целый день на работе, а потом еще весь вечер. Ужасная ночь с кошмарами до самого утра и снова дневная круговерть.

Я умираю от ревности. В мозгу засела одна и та же картина – толстое, потное тело дергается на худенькой фигурке Евы. И с каждым днем вероятность того, что это повторится, все правдоподобнее. Никого и никогда я не видел на таком дне, как Еву. А что, если я могу этому помешать?

На пятый день Михал позвонил в дверь Рихарда. Ради нее или ради себя? Помочь Еве или самому хотя бы на минуту сбросить напряжение?

Врезать бы разок по этой ухмыляющейся харе. Михал прячет руки в карманы. От греха подальше.

– Для тебя найдется что-то совершенно сногсшибательное, – улыбается Рихард. – Такая комбинация никому и не снилась.

Интересно, подождет он, пока кайф начнет действовать? Конечно. Он всегда был очень предупредительным. На диване грубая ткань пледа с огромными цветами. Они словно сплетаются друг с другом.

Ткань царапает кожу. Все тело разом как в огне.

Господи боже!

Ева! Господи боже!

Нет, так жить нельзя! Запасов от Рихарда хватило ровно на два дня. Скорей бы уж приезжали предки. Пусть будет скандал. Пусть хоть что-нибудь произойдет. Даже конец света!

Что завтра?

Что послезавтра?

Вообще не спорить с Евой! Запихнуть в такси и отвезти к врачу, который был в тот раз в вытрезвителе.

Рак воли, говорят о наркомании.

– Если хотите услышать мой совет, не пытайтесь сейчас спасти Еву. У вас нет никаких шансов. Скорее, не вы вытащите ее, а она затянет вас… Это жестоко, я знаю. Но для вас это вопрос жизни.

Плевать мне на такую жизнь!

Куда же она отсюда сбежала? Откуда я знаю! В голове картина: жирное тело и тщедушная фигурка Евы. Уйма других тел. Свиньи! Любой ценой вызволить ее из этого! Судорога ревности до самого желудка.

– Спокойно, пан Отава, спокойно… Вам приснилось что-то страшное? У вас температура. Не бойтесь, мы вам поможем.

Как мама, когда я болел. Улыбка в лучиках морщинок.

Он кивнул, что понял.

– Попробуйте хотя бы выпить чаю…

Сестра с подносом.

Желудок свело, но рвать было нечем.

– Нога болит?

Он кивнул. Болело, как никогда раньше. Жар от щиколотки к бедру, боль, стреляющая снизу вверх.

– Придется сделать вливание с антибиотиками. Если вообще удастся найти участок вены, куда можно ввести иглу. Да, серьезно вы над собой поработали, скажу я вам. Когда же вы начали колоться?

Сколько прошло лет? Пять, шесть? Почти десять уже. Он вдруг понял, что не может говорить. Язык приклеился к нёбу. Изо рта вырвался хрип. Потрескавшиеся от жара губы разлепились лишь на секунду и снова замкнули за собой то, что он силился сказать.

Что нужно было сделать, черт побери, чтоб все закончилось совсем иначе? Ну что?

Добровольное лечение у Аполлинара[16]16
  Психиатрическая лечебница в Праге.


[Закрыть]. Чумовоз вызвали прямо в поликлинику.

– Что с тобой, Михал? – перепуганная мама.

Возвращение из-за границы, какое не приснится и в страшном сне.

– Я знала, не надо было мне никуда уезжать! Давай заберу тебя домой? У тебя будет все, что захочешь…

Ну конечно. И Еву я буду видеть. И кайф доставать.

– Спроси лучше у врача, мам.

Не было сил объяснять. Такое чувство, что нет вообще никаких сил.

– Но почему все это? Не хочешь учиться? Ладно. Отцу я попробую объяснить. Ты не волнуйся. Слышишь?

А что, если врач прав? Неужели, чтобы спастись самому, надо бросить Еву на произвол судьбы? А что у меня тогда останется?

– Михал! Не убивай меня, ну пожалуйста… Не нужно было нам уезжать, я знаю. Ты еще ребенок. Вернемся домой. Я возьму отпуск за свой счет. Будем всегда вместе. Все уладится, вот увидишь. Мы привезли тебе из Канады калькулятор…

Он покачал головой.

– Ты ведь еще совсем мальчик. Я буду заботиться о тебе днем и ночью…

Слезы.

Боже мой, этого только не хватало.

– Правда, мам, спроси лучше у врача, он тебе объяснит.

Вечером, перебирая в уме весь разговор, Михал подумал, что и на этот раз сбежал от нее, как маленький. Побеги – это в моем стиле.

Но Еву я все-таки найду. Сразу, как оклемаюсь. И вытащу из этого. Любой ценой вытащу.

Тринадцать недель военной муштры в лечебнице. А вместо хэппи-энда – повестка в военкомат.

– Я уже говорил об этом с твоей матерью, Михал. В данной ситуации армия для тебя – и в самом деле шанс.

– Гениальный! – оборвал Михал своего загорелого мучителя.

– Считай, на два года она вырвет тебя из этой среды. Два года не будет доступа к наркотикам, не то что здесь. Если, конечно, не заниматься их добычей серьезно. За этот срок есть надежда выздороветь.

– Два года в казармах – терапия что надо, – ухмыляется Михал.

– И еще. Тебе полезно ненадолго оторваться от семьи.

– Не понял?

– Твоя родительница на тебе зациклилась. И это понятно. С тобой ей гораздо проще, чем с отцом. Никакого секса, надежно, безопасно. Ребенок должен любить мать, потому что зависит от нее. Вот она и не хочет, чтобы ты повзрослел. Подсознательно желает твоей зависимости. Не от наркотиков, естественно. По крайней мере пока. Она хотела бы, чтоб ты навек принадлежал только ей. Понятно, в армию ты пойдешь без особой радости. Обстановка там, конечно, стрессовая. Но если два года продержишься без наркотиков, то после демобилизации это будет уже сущим пустяком.

Само собой. Всякое говно для меня ужасно полезно, злился про себя Михал.

– А знаешь, почему я ужасно люблю ходить в горы? – неожиданно спросил врач. – Тащиться целый день с тяжеленным рюкзаком за спиной – порядочная глупость. Но когда его наконец снимаешь, такое чувство, будто вот-вот полетишь, – улыбнулся он.

Вместо напутствия, подумал Михал. Гран мерси. Уж лучше бы я, кретин, учился.

Предписание, которое мать принесла с таким ужасом в глазах, было в Восточную Словакию.

Весь первый год как пыльным мешком прибитый. Жуткая апатия. Теперь уже все равно. Просто мы где-то заблудились. Почти каждое второе воскресенье приезжает мама. Ночным скорым. Только мне все равно ничем не помочь.

А Ева? Осталось одно воспоминание.

– Это не опасно – быть сапером? – ужасается мама.

– Нормально.

– Михал, скажи мне правду.

– Да совсем не опасно. Бывает, месяц, а то и два, если ничего не находят, работы вовсе нет.

– С чего это ты вдруг разжирел? – удивляются ребята в казарме. Первые полгода в армии худеет почти каждый. – Всё бы тебе чем-нибудь отличиться, а?

Знали бы они, отчего я толстею. Или, вернее, почему до этого был глиста глистой.

В субботу увольнение – коллективная вылазка в кино. Даже в местный клуб в конце концов привезли «Челюсти»[17]17
  Фильм американского режиссера Стивена Спилберга (1975).


[Закрыть]. Билеты заказаны за месяц. Ребята летают по роте, словно перед дембелем.

В пятницу командир в наказание отменяет увольнение.

А мне до фонаря. Как и все остальное.

Впрочем, лучше делать вид, что злюсь, как все. Пусть не думают, будто я чокнутый.

Проблемы обыкновенной жизни. Все нормализуется, обещал доктор. Со временем. Два года – большой срок. Это точно.

Вот когда эта проклятая история могла закончиться, подумал сейчас Михал.

Неужели и впрямь во всем виноват случай?

А что же еще? Постоянно преследует ощущение, будто я скорее мертвый, нежели живой. Словно меня стерли резинкой. Все время страх, что никогда уже больше не испытаю радость, счастье, нежность… Что угодно, лишь бы чувствовать по-настоящему!

– Поедешь завтра старшим грузовика в Прешов. Вместо того чтобы тут бить баклуши, делать-то ведь все равно нечего, – ухмыляется командир роты.

– А что в Прешове?

– Отвезешь туда кое-какие медикаменты или что-то там еще.

Господи боже!

Рай для наркоманов.

Склад медикаментов возле изолятора, обычно закрытый на два замка, решетку и пломбу. Металлические ящики с запаянными крышками, даже пару упаковок морфия незаметно не вытащишь. Все или ничего. Но каждый ящик на строгом учете. А если он вдруг пропадет? Заведут уголовное дело. Один за другим сокровища покидают склад. Никаких шансов.

Гора чудесных ящиков, сваленных за грузовиком.

– Быстро вынести и снова закрыть! – командует военврач, нервный оттого, что два солдатика проникли в его зарешеченное королевство. – А потом грузите в кузов.

Не выкроить ни одной дозы из такого богатства?

Михала вдруг осенило.

– Эй, ты! Чего стал как пень посреди дороги. Подай-ка на тротуар, – приказал он шоферу.

Водитель что-то пробурчал, но приказ есть приказ. Выхлоп грузовика чихнул струйкой черного дыма.

– Давай на меня! – заорал Михал, перекрывая шум мотора. – Ну, давай, давай! Крути влево! Еще!

Скрип металла.

Из медпункта вылетел военврач.

– Дурачье зеленое! Расстрелять вас мало! Ужас какой! Вы что тут натворили, идиоты?!

Один из ящиков наполовину раздавлен задним колесом.

– Это я виноват… А то мы всю дорогу перегородили, – на лице Михала искреннее раскаяние.

– Да кому это мешало, черт возьми!

Врач пнул ногой искалеченное железо.

– Ты понимаешь, что значит списать такой ящик, тут каждая ампула на строгом учете! – Он покачал головой и вдруг заорал на водителя: – Проваливай в задницу со своей колымагой!

Дыра в сплющенной жести. За всю службу Михал не видел никого таким расстроенным, как этого начальника медпункта.

– Придется все списать в присутствии комиссии. Найти аптекаря, свидетелей. Как положено по инструкции.

– А хотите, я раздобуду запальный шнур, какую-нибудь взрывчатку и грохну. От вашего ящика только пыль останется!

– Ты что, сапер?

Михал кивнул.

– Головой мне за это ручаешься!

Это уж точно, подумал Михал.

– И передай командиру роты, чтобы впредь он таких старших посылал куда подальше! Я к нему приду с актом о ликвидации, пусть подпишется как свидетель.

Значит, не будет увольнительных, сообразил Михал. И чуть не расхохотался. Вытащил из прохода двухколесную тележку, на которой возили в изолятор термосы с едой. Осторожно водрузил туда смятый ящик. В роте выписал требование на получение тринитротолуола, детонатора и запального шнура. Доложил командиру о случившемся, подписал бумаги, провез тележку через двор казармы, на складе боеприпасов получил все необходимое и направился к плацу.

Только бы пронесло, подумал он.

Быстро втащил ящик в кусты. Хорошо еще, что уже выросли листья. Снова весна. Он сорвал жестяную крышку. От первых двадцати упаковок – одни осколки.

Черт, неужели все было напрасно, помертвел Михал.

Наконец показались коробки с треснутыми, но не раздавленными ампулами. Под их поврежденными горлышками было то, что он искал. Остается только вытянуть шприцем. Михал внимательно осматривал упаковку за упаковкой. Из одиннадцати еще удастся вытянуть немного морфия. Ну, может, кубиков сто сорок. И ампул девяносто совсем целых. Фантастическая добыча! Он спрятал свои сокровища в траве среди кустов.

Потом вывез полупустой ящик на самую середину плаца. Вложил туда взрывчатку, вставил детонатор, прикрепил шнур, установил время. И с пустой тележкой направился к командиру.

– Младший сержант Отава. Разрешите доложить, ликвидация поврежденного ящика произойдет через шестьдесят секунд.

Командир любил подобные донесения. Он встал, отдернул занавеску и взглянул на часы.

– Разрешите позвонить в медпункт?

Командир кивнул.

Михал повторил свое сообщение военврачу. И только потом подошел к окну. Посмотреть на небо. Не подмокли бы мои сокровища, озабоченно подумал он. Даст бог, до вечера погода не испортится.

На плацу рвануло. Секунды через две донесся отзвук. Столб пыли на месте взрыва.

– В порядке, – сказал командир. – Еще раз осмотрите место взрыва. А что касается предыдущего задания – месяц без увольнительных.

Так был ликвидирован «комиссией» ящик с опиатами.

К счастью, я знаю и другие прогулки, мысленно ухмыльнулся Михал. Неважно, где при этом человек находится физически.

Одноразовые шприцы он нашел в урне у изолятора, когда ходил возвращать тележку. Просить в медпункте машинку в тот же день, когда раздолбали ящик с морфием, слишком уж большая наглость.

– Пан Отава… Пан Отава…

Сколько же я валяюсь на этой проклятой койке? Ну когда все это кончится? Так хреново мне еще не было.

Он чувствовал, как трясутся руки, дрожит все тело. Ужасающий жар и сразу же озноб. Он все время звал сестру – то откинуть пропотевшее одеяло, то прикрыть себя до самого носа. Выходит, это и есть конец? Эпилог. И виновник всего я сам.

Жажда. Жуткая жажда. Но стоит напиться, как тут же тянет рвать.

– Это ничего, – опять улыбается сестричка, снова перестилая ему постель. Провалиться бы со стыда.

Он лежал с открытым ртом, лихорадочно вдыхая и выдыхая воздух, будто его только что вытащили из воды. Сердце бешено скачет. Торопится навстречу концу? И вдруг Михал замечает вокруг постели какие-то новые лица.

Сменяются сестры? Который вообще-то час?

Сестра стягивает с Михала одеяло.

В такой холод? Не трогайте меня! Да оставьте же вы меня наконец в покое, хочется крикнуть ему. Но не удается выдавить ни звука. Все тело до боли стянуто иссохшей кожей.

– А-а-а! – прорывается наконец звериный вопль.

Нога в огне, залп боли, простреливающий насквозь.

– Пусть она не трогает! – Слишком сложная фраза, такую не произнести.

Сестра потихоньку, осторожно-осторожно разматывает повязку.

Медленно или быстро, какая разница – рана болит невыносимо. Да разве это рана? Живое кровавое месиво от бедра до щиколотки. Кожа давно сгнила, или что там с ней. К черту!

– Селезенка? – спрашивает врач с сурово поджатыми губами.

– Увеличена и мягкая, – отвечает докторша с сетью морщинок возле глаз и рта.

– Запущенный гнойный тромбофлебит, – доносится до Михала.

Внезапно над ним склоняется чье-то новое лицо. Волосы тщательно спрятаны под зеленой докторской шапочкой, внимательные зеленые глаза, веснушки на носу и щеках. Наконец глаза перемещаются в сторону уже знакомых Михалу глаз.

– Как же попасть в вену? – произносят невыразительные губы без следов помады.

– Это и в самом деле сложно, – улыбается старая знакомая сетью морщинок.

– Яна! – кричит она в глубину комнаты.

Только теперь Михал замечает, что его кровать отгорожена белыми полотнищами простыней.

Чтобы не видели другие больные? Или чтоб я на них не смотрел?

Еще одна девчонка, для которой я всего-навсего непонятное явление природы.

– Попробуй взять у него кровь, – просит докторша.

Он знал, что за этим последует. Несколько напрасных попыток найти вену. Михал закрыл глаза.

И тут же напряг мускулы от страшной боли. Где они хотят вколоть? На правой руке исключено. А где еще? На ногах определенно нельзя. И с левой рукой, похоже, то же самое, что с правой. Я давно уже умею колоться обеими руками.

– А-а-а! – Снова эта тупая боль.

И в третий раз.

– Ну потерпите чуть-чуть, – донесся тихий, смущенный голос.

Бедняжка. Больше всего, наверное, ей хотелось бы очутиться километрах в ста отсюда. Мне тоже. Впрочем, я вообще тут не должен был быть. Если бы…

Он почувствовал, что игла проткнула вену.

Вот это да. Эта девчонка со своей сноровкой могла бы стать королевой любой наркоманской команды.

Он открыл глаза. Сестра сосредоточенно вливала его кровь в сосуды с желтой жидкостью, которые подавала та новенькая, с волосами, тщательно забранными под зеленую шапочку.

Приехали. Влип по самые уши.

Прямо с вокзала на дискотеку.

Жизнь начинается! Найти Еву.

За эти два года тут все здорово изменилось. Стало шикарнее. Вместо плакатов на стенах деревянные панели. Доходы растут. А еще какие перемены? У стойки бара старый знакомый, диск-жокей с пробивающейся лысиной.

За тем же столом, как когда-то, Зденек и Даша с кем-то новым. Павел исчез? Где Ева? Вдруг встречу Рихарда? Об этом я как-то не подумал.

– Возвращение блудного сына? – улыбается Зденек.

– Прямо из армии, – говорит Михал. Не стоит вспоминать свою героическую эпопею у Аполлинара. Все равно Ева наверняка протрепалась. Если она тоже не исчезла. Только куда?

– Очень кстати, – объявляет Даша. – Мы отмечаем последний день в Праге. Это Петр, – представляет она своего приятеля.

– Как это? – спрашивает Михал.

– Уезжаем. На одну горную турбазу. Завязываем.

А как же Павел, подумал Михал. Она ведь с Павлом хороводилась.

– Что будешь? – опередила Даша.

– У меня есть деньги.

– Я спрашиваю, что ты будешь. Мамашка подкинула мне пару тысяч на обзаведение.

– Значит, твои уже вернулись?

– Ну да. И тут же в штаны наложили, как бы я им карьеру не испортила. На дух меня не выносят. Вот мы и подаемся отсюда.

– Пожалуй, закажу колу, – сказал. Михал.

– Все еще скепси-кола? – улыбнулся Зденек. – Ходили слухи, будто ты завязал с кайфом и перешел на алкоголь.

Михал покачал головой.

– Треп. А где Ева? – решился он наконец.

– Она боится. Ее… – Зденек замялся.

– Что «ее»? – рявкнул Михал.

– Ее парня тоже зацапали.

Снова от ревности скрутило желудок.

– Как Павла, – кивает Зденек на Дашу.

Похоже, ты прочитал мои мысли, мелькнуло у Михала.

– За что? – спросил он.

– Хранение наркотиков и что-то вроде тунеядства.

– Добро пожаловать, – как ни в чем не бывало улыбается Михалу Рихард.

Тебя тут только не хватало. Лишь теперь Михал понял, как ненавидит его.

Рихард спокойно усаживается за стол напротив Михала.

– Это Роман, – знакомит он с парнишкой, который подошел с ним откуда-то со стороны бара.

Или из туалета?

Черт возьми, сколько ему лет, гадает Михал. Шестнадцать? Кролик с вылупленными глазами.

– Ну, мне пора. Чао, – поднимается он.

– Постой, не ерунди. Мы только начинаем. – Даша схватила Михала за руку. – Найдется кое-что и для тебя…

Знали бы вы про мои запасы!

– Я еще дома не был. Счастливо оставаться, – сказал он.

Еще один побег, уже в дверях подумал Михал. Но прежде чем они закрылись, услышал заставку – начинался новый танец.

На улице ветер швырнул ему в лицо горсть пыли и листьев.

Михал вытирал слезящиеся глаза.

Клёво я отпраздновал свободу.

Окна квартиры, где два года назад жила Ева, темные, точно в склепе.

Дурак я, забыл спросить, вдруг она переехала, ругает себя Михал.

А если родители дома?

Но ведь за окнами темно.

Попытка не пытка. Он позвонил.

– Кто там? – Испуганный, почти детский голосок.

Боится милиции, осенило Михала.

– Младший сержант Отава.

Дверь мгновенно распахнулась.

– Михал! – Руки Евы обвивают его шею.

Будто ничего и не произошло за эти два года. Зачем же мне самому нарываться, если она не начинает первая?

– Как ваши? – успел спросить он. Ева в ответ покачала головой.

– Проходи…

И втащила Михала прямо в свою комнату.

– Мама на дежурстве? – снова спросил он.

– Она уже в больнице не работает.

– Почему?

– Перешла в медпункт. Вроде там больше времени на семью остается. Чтобы меня караулить, понятно?

– А где она сейчас? – недоумевает обалдевший от всего этого Михал.

– Пошла с Йозефом на танцы. Говорит, я ей трудно досталась, на развлечения времени не хватало, – улыбается Ева.

Кто это – Йозеф, собрался было спросить он, но едва раскрыл рот, как Ева приложила палец к его губам.

Ох уж эта Евина беззащитная улыбка. Не отдам ее никому! Такое чувство, точно и в самом деле не было этих двух лет разлуки. Острия грудей, костлявые бедра, талию двумя пальцами обхватить можно. Вот только прибавились точки уколов по линии вен. Да рубцы и шрамы от нарывов.

– Михал, – прошептала Ева, обняв его за плечи, когда он встал перед ней на колени. И вдруг расплакалась. Он поднял ее и перенес на кровать.

Да нет, не может она просто притворяться, что любит, убеждал себя Михал. В ладонях снова до боли родное тело. Только совсем исхудавшее. Он крепко обнял ее. Ева вскрикнула. Изогнувшись, рванулась навстречу заостренными бедрами, заметалась и вдруг рухнула на постель. Он чувствовал, как напряглись ее мускулы. Руки Евы обвили его плечи. Зубы вцепились в шею. И снова атака заостренных бедер. Михал отпрянул то ли от боли, то ли от предвкушения… И снова… Быть с ней теперь уже навсегда. Ни за что не позволить, чтобы ее обижали. Обнять и не отпускать.

Ему вдруг показалось, что они в бесконечно долгой и медленной судороге снова опускаются на простыню.

Пусть бы это длилось вечно!

– Я не могу дышать, Михал, – прошептала Ева.

Он сумел перекатиться на спину. Дышал глубоко и часто.

– Михал… Михал… Михал… – все повторяла Ева.

Любовь спустя почти два года, вдруг подумал он. А я ведь и не вспоминал об этом, с тех пор как снова раздобыл кайф.

– Знаешь, мне надо тебе кое-что рассказать, – прошептала Ева. – Помнишь, я жутко разозлилась на тебя из-за того врача. Ну и, когда ты уехал, начала со Стандой…

– Знаю, – перебил он. Ни к чему это теперь. По крайней мере сейчас. Не стоит портить первые чудесные мгновения на гражданке. Пусть за окном хоть конец света.

Ева снова прижалась к нему.

– Теперь мы всегда будем вместе, – сказал Михал.

Она улыбнулась.

– Я тоже успела побывать в психушке. Три месяца. А когда меня выпустили, всего три дня без кайфа выдержала.

Это что, предостережение?

– А сейчас? – спросил он.

– Кое-что осталось от Станды. Он хорошо припрятал. Нашли едва ли половину. – Ева вдруг приподнялась на локтях. – Я пробую постепенно уменьшать дозы, чтобы снова не потерять контроль.

– А когда кончится кайф?

Она пожала плечами.

– Опять стану покупать алнагон. Теперь его дают без рецепта, можно как-то перебиться.

Он вспомнил, что последний раз вмазался почти сутки назад, и до сих пор не хочется.

– Может, начнем новую жизнь, а, Ева?

Она притулилась к плечу Михала, поглаживая его волосы.

Разве можно было тогда представить, что хэппи-энд просто невозможен?

Пожалуй, не стоит пока хвастаться тем, что я привез из армии. Надо повременить. Она должна быть со мной ради меня, а не ради кайфа, запрятанного в камере хранения.

– Начну работать. Будем путешествовать. Хотя бы по Чехии. Куплю тебе все, что твоей душеньке угодно. Проигрыватель, пластинки, магнитофон, – вслух размечтался Михал. – Иной раз на выходные можно и вмазаться. Но не часто.

Мечты конца армейской службы. Удивительное дело, но тогда ему удалось полгода ширяться, и никто ничего не заметил.

– А что ты собираешься делать? – спросила Ева.

Все давно продумано. Только где ему было знать, что Ева снова легко и просто впишется в его расклад.

– Подумываю, не устроиться ли вагоновожатым. Со сверхурочными выходит не меньше трех тысяч в месяц.

– Тебе права не дадут, – скептически замечает Ева.

– Не бойся. Нужна чистая анкета, приличное здоровье, пройти какие-то психотесты и кончить курсы для водителей, всего восемь с половиной недель.

У Михала все и впрямь было давно продумано.

– Я летал на сверхзвуковых самолетах, а сын будет водить трамвай? Вот тебе и прогресс! – негодует отец.

– Важно то, что это достойная профессия. Наконец-то он у нас поумнел, правда? – улыбается Михалу мать. – Да оставь ты его в покое.

Мгновенно вступает в бой. Как всегда.

– Тоже мне, велика премудрость, – качает головой отец.

– Михал – взрослый человек. И вправе заниматься тем, чем сочтет нужным. Главное, что он вообще чего-то хочет… – Мать обнимает Михала, как маленького.

– Тебе всегда нравилось водить. Вспомни, как ты мечтал о мотоцикле. Помнишь?

Михал кивает. Скорее бы все это кончилось, так хочется сбежать к Еве.

Лицо отца – точно его смертельно обидели, и рядом умильное мамино.

Она снова обнимает Михала.

– Как же я боялась тогда, два года назад, за чтебя. А теперь ты наконец возмужал. И не обращай внимания на отца. Ему бы только поворчать, будь ты даже космонавтом.

Она повернулась к отцу:

– Когда-нибудь он сможет стать, ну, скажем, начальником Управления городского транспорта.

Жизненная философия, смахивающая на анекдот. Двадцать лет беспорочной службы – от машинистки до заведующей отделом. Вставать ни свет ни заря и возвращаться домой с жуткой мигренью.

А Ева ждет уже почти полчаса, думает Михал.

Все было тип-топ. Медосмотр тоже. Да и с чего было досконально разглядывать волосы в паху или слизистую под языком. Михал еще в армии наловчился колоться только в эти места. Все время надо было помнить про медосмотр перед дембелем и приемом на работу. Старые уколы на ногах давно зажили. С первого раза ничего и не заметишь.

Как здорово мы сумели ограничить дозу до двух-трех раз в неделю. И чихать на всех. Каждую свободную минуту вместе. Только действует на нервы это идиотское мотание из квартиры в квартиру, смотря где нет родителей. Как малолетки!

Ну разве могло мне тогда прийти в голову, что Ева раз пять сидит на игле без меня и только два раза со мной. А на дискотеку не ходит потому, что понимает – рано или поздно туда нагрянут менты. Черт его знает, что там натрепали Павел со Стандой. Или в конце концов всплывет, как достает кайф Рихард. Образцовый служащий конторы Аптекоуправления. Пустили козла в огород.

Вот бы скроить приличную заначку. И не высовываться.

– Михал, что будем делать, когда это кончится?

– Не бойся. – Они лежали на диване в его комнате. Предки утром уехали. Собрать листья, перекопать огород, подготовить дачу на зиму. Хорошо еще, что Михал сумел отговориться сверхурочными за выходные. Вот он, тот долгожданный миг, когда можно показать Еве свои сокровища. Ведь больше двух месяцев она делилась с ним всем, что осталось от Станды. И ни слова упрека. Пусть теперь и она порадуется.

Сто пятьдесят кубиков морфы и куча рецептов. Ева ощупывает каждую ампулу.

– Как тебе это удалось? – наконец спрашивает она.

– Была у нас в части парочка приличных врачей-двухгодичников, – Михал старается говорить небрежно. Но как подавить радость в голосе? – Представляешь, за шмат домашнего сала удалось выменять три рецепта на залепушку! Конечно, я наврал, что это для отца.

– А остальное?

– Пару штук просто спер. – Михал ждал, когда же наконец Ева спросит про морфий и он поведает ей свою героическую эпопею с разбитым ящиком.

Как мы могли быть так неосторожны? Да нет, какая там неосторожность. Мы просто потеряли счет времени. Знали, что Евина мать приходит в четыре. Только понятия не имели, который час. На столе шприц и ампулы. Радио настроено на станцию Бавария III. А мы в блаженном полусне в постели.

– Так я и знала, потаскушка, что ты это не бросила! А это кто? – опешила Евина мать.

– Здравствуйте. – Ничего себе знакомство. – Меня зовут Михал.

– Поздравляю. – Снова повернулась к Еве: – Неплохо бы выяснить, где молодой человек раздобыл вот это. И я узнаю, будьте уверены. – Она сжала в руке ампулу морфия.

– Это я достала, мам, – попробовала вступиться Ева. – В одном баре за пять…

– Придется снова позвонить в психушку, девочка моя. Пускай тебя на этот раз с годик подержат!

Не понимает, что лечение у нас добровольное, прикинул Михал. Так что, если Ева не согласится… Хотя можно и по определению суда. А что, если мамаша заявит про эту ампулу? Недозволенное хранение наркотиков. Уголовное дело и принудительное лечение…

– Если ты это сделаешь, я на себя руки наложу!

– Не устраивай тут цирк! – осадила ее мать. – А ты? Чего уставился? – Она снова повернулась к Михалу. – Дверь вон там! И лучше не лезь к моей дочери! А то я и в самом деле заявлю куда следует!

– Нечего вам Евой командовать, – вдруг огрызнулся Михал с ощущением полного бессилия.

Страх снова потерять Еву? Или страх, что вдруг ее мать и впрямь заложит и тогда всплывет, где он раздобыл морфу?

– Ты этого не сделаешь, мам.

Та и не обернулась.

– Значит, мне нечего Евой командовать? Ну, наглец! Пока она живет здесь… Пока не в состоянии сама о себе заботиться…

Разыгрывает тут передо мной заботливую мамашу, подумал Михал. Он слишком хорошо помнил, что говорила Ева о матери. В глазах вдруг потемнело.

– Да вы на нее всегда чихали! – заревел он.

– Ты что это тут себе позволяешь? Ты – молокосос! Как там тебя зовут? – В три прыжка она очутилась в прихожей. Схватила куртку Михала, висевшую на вешалке, и полезла в карман.

Черт, там ведь паспорт, подумал Михал. Как назло!