Текст книги "Memento"

Автор книги: Радек Йон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Да не на что, вот в чем дело, подумалось Михалу. Может, раньше. Не будь наркотиков. Теперь уже поздно.

– Никогда не поздно. Это вы должны понять прежде всего, – сказал врач, словно читая мысли Михала. – Всегда есть хоть искорка надежды. Всегда.

Усталость и пустота. Безлюдный коридор больницы, храп из палат. Какое-то прямо смертельное одиночество.

А днем разве не так? Днем тут без всякой цели снуют взад-вперед алкоголики, в ожидании послеобеденной программы. И эти нервирующие звуки, когда они скребут ногтями, двигаясь вдоль стены, словно помечая дорогу. И иногда сдавленные всхлипы.

Он открыл дверь в уборную.

Свет!

И вдруг удивительное ощущение. Будто ты не один.

В нише за дверью, застыв от ужаса – кого это принесло? – Рихард с Мартином. У обоих засучены рукава на правой руке, у Рихарда рука перетянута ремешком, в вене торчит шприц.

– Закрой, – проворчал Рихард. – Хочешь? – Он качнул рукой с воткнутым шприцем.

Михал почувствовал, как напряглось все тело. Стоит протянуть руку, взять шприц, вколоть одну-единственную дозу. И конец депрессии, только удивительная легкость, как когда-то… А если все раскроется? Еще один срок. Статья – уклонение от принудительного лечения по решению суда. А что будет делать на воле Ева, если выйдет раньше меня? Михал засунул руки в карманы халата.

Только благодаря Еве.

Но и это уже прогресс.

Он молча подался назад, одеревенев от страха, что язык вымолвит другое, совсем не то, что он сейчас решил.

Наверняка хотели просто подмазать, боялись, как бы не растрепал, понял он, убегая по стылому коридору от этой парочки. Михал почти задыхался от одиночества.

Что за чрезвычайное собрание? Все еще в тренировочных, разгоряченные бегом в конце зарядки. Потные, тяжело дыша, пациенты жмутся по стенам комнаты. Внутри круга – белые халаты врачей.

Михал чувствовал, как что-то перекатывается в пустом желудке. Словно потревоженный зверь.

– Итак, нам стало известно, что вчера ночью один из вас с помощью простыни, опущенной из окна туалета второго этажа в сад, поднял какой-то привязанный к ней сверток, судя по всему, с наркотиками. Кто это был? – Пронзительный голос главврачихи, вообще-то маленькой улыбчивой тетки. – Прошу выйти тех, кто участвовал в этом деле!

Алкоголики с нелепо открытыми ртами блуждают взглядами с одного на другого.

– Естественно, процентов на девяносто девять это относится к токсикоманам. Итак, прошу. – Главврачиха обращается к группке, окружившей Рихарда.

Михал, к счастью, стоит с другой стороны. Он чувствует, как бледнеет.

Заметят? Не заметят? Вдруг подумают, что это доказательство моего участия в такой заварухе? Нет, не могут же они так!

Мучительная тишина, нарушаемая лишь трелями птиц в саду.

– Вероятно, вы хотите вынудить нас к унизительному осмотру всех? Кое у кого наверняка обнаружится свежий след укола. Сомневаюсь, что можно выдержать и не попробовать наркотик, раз уж он в твоих руках и ты все равно рискуешь. Ну? Не проще ли во всем признаться?

Тишина. Только тиканье часов на чьей-то руке.

– Неужели вы оказались настолько предусмотрительны, что не вкололи наркотик, а ввели перорально? Едва ли, ведь это означает меньший эффект от той же дозы, не так ли? Но даже в этом случае… Мы можем послать на анализ мочу каждого из вас. В лаборатории точно определят любое вещество, которое вы приняли в течение последних семи дней. Ну что? Может, проще во всем признаться?

Рихард и Мартин уставились в пол. Только молниеносный взгляд Рихарда в сторону Михала.

Но я ничего не говорил. Честно! Тишина становится невыносимой. Натянутой, как струна.

– Ну, ладно. Прошу всех по очереди ко мне в кабинет: Ондржей, Томаш, Михал, Мартин, Рихард…

Всего несколько секунд. Шеренга полуголых фигур в кабинете главного врача. Та определила почти мгновенно. И вот уже тащит едва успевших одеться Рихарда с Мартином в комнату, где собрались все пациенты больницы. Выталкивает их в середину круга.

Я тоже мог бы стоять там, осознает Михал. А вдруг они думают, что это я настучал? Бред. Я и понятия не имел ни о какой спущенной простыне.

– Ну, что вы на это скажете? – снова начинает главврачиха.

– Это ошибка. Мы ничего не принимали, – провозглашает Рихард.

Думает сыграть на том, что токсикологический анализ не из простых и лаборатория не успевает выполнять все заказы, соображает Михал.

– Нет? Сейчас вы готовы отказаться от собственного носа между глазами, а? Вчера вы оба получили по дозе, а теперь набрались нахальства и твердите, что ничего об этом не знаете? Остальные, разумеется, тоже не знают? – Главврачиха оглядывает комнату. – В самом деле? Кто еще спит в той же палате?

Робко поднятые руки.

– И никто ничего не заметил?

– Нет, правда, мы ничего не принимали, – смелеет Мартин.

– Конечно. Застань я вас даже со шприцем в руке, вы бросите его на пол и будете убеждать, что в жизни ничего такого не видели. Ладно. Прежде чем продолжать, отправим вашу мочу на анализ.

Лечь поудобнее, расслабиться, закрыть глаза… Сосредоточиться на мысли: я совершенно спокоен.

Как вообще можно после такого расслабиться?

– Сосредоточьтесь только на том, что вы ощущаете в данный момент…

Тоска по Еве. Быть наконец с ней.

– Теперь следующее упражнение: ваша правая рука тяжелая, правая рука тяжелая… Левая рука тяжелая, левая рука…

А если все же всплывет, что я их видел?

Левая рука тяжелая…

– Вы ощущаете эту тяжесть?

Михал чувствовал страшную тяжесть. Словно громадный камень придавливал его к земле. Но совсем не в руках. И вовсе не потому, что он этого хотел.

– Отлично.

Неужели вот так все и должно было закончиться?

– Сегодня попробуем запомнить ощущение тепла, – словно издалека доносится до Михала голос психолога. – Представьте себе: по вашей правой руке струится приятное тепло… Правая рука приятно теплая…

И вот это должно мне помочь? От наркотиков!

Господи, хоть бы уж все было позади!

Снова как в зале суда. Голос, полный иронии.

– Мне очень жаль, уважаемые, но в вашей моче обнаружен опиат.

Мартин с Рихардом на возвышении, остальные на стульях вокруг. Главврачиха прохаживается по черте, разделяющей публику и исполнителей этой пародии на суд.

– Вы обязаны в конце концов признаться, кто принимал участие в контрабанде наркотических веществ в больницу!

Пауза, словно минута молчания в память усопших.

– Вы, Рихард? – Главврачиха снова поворачивается к нему.

– Я – нет.

– И как вы это расцениваете?..

Пожатие плечами.

– Значит, оба?

Рихард снова вертит головой.

– Мартин?

– Нет.

– Не ломайте тут перед нами комедию! Хочу напомнить, что в больнице все же имеется место, где вы не получите доступ к наркотикам. Изолятор в отделении для буйных! – Главврачиха обращается к аудитории: – Лично я никому не рекомендую попасть туда. Вы знаете, что это за изолятор, Рихард?

Снова невыносимая тишина.

– Голые стены, на ночь матрацы, вместо туалета параша. Это скорее репрессивная мера, а не лечебная. Впрочем, вы сами вынуждаете нас применить ее, поскольку не желаете сотрудничать. Прошу, мы вас слушаем.

Похоже, дрозд в больничном саду просто сбрендил. Единственный звук.

– Не вынуждайте нас заходить так далеко! У вас еще есть шансы договориться о лечебных мерах!

Отделение для буйных. В больнице шушукаются, что после него – только морг и кладбище. Это уже самое дно. Последняя пара метров горки и зияющая черная дыра.

– Может, вы что-нибудь ответите?

От этих молчаливых пауз у Михала сводит желудок.

– Ну что ж. К сожалению, мы вынуждены классифицировать ваше поведение как нарушение лечебного режима и отказ от назначенного судом лечения. Здесь все? – Главврачиха снова оборачивается к залу: – Эти два злоумышленника вынуждают произвести обыск в палатах. Если в ваших вещах будет обнаружен шприц или какие-нибудь психоактивные вещества, пеняйте на себя. Поверьте мне… Ни у кого ничего?.. В самом деле?

Как во время похода в восьмом классе, вспомнил Михал. Только там искали выпивку. Учителям тогда и в голову не приходило, что можно кайфовать порошками.

– Прошу всех подняться наверх…

Михал тщетно пытается унять разбушевавшийся желудок. А если они подсунули кайф в мою тумбочку, вдруг подумал он. Ощущение тяжести. Снова вызвать ощущение тяжести. Только бы это помогло! Проклятье!

– Чья это кровать? – Главврачиха сверлит глазами толпу.

– Моя! – удивленно отзывается Вацлав. На лице над рыжими усами проступают красные пятна.

– Что это такое?

Под матрацем шприц и пузырек с мутно-коричневой жидкостью.

Чернуха, соображает Михал.

– Но я… Я никогда не кололся… Даже на воле…

– Как вы объясните, что это лежало под вашим матрацем?

– Наверное, кто-то…

– Это уже переходит всякие границы. – Главврачиха оборачивается к остальным. – Кто спит в этой палате? Поднять руки!.. А, Рихард тоже? Рихард, вы в самом деле не хотите нам ничего объяснить?

– Мне нечего объяснять.

– Хорошо. Не будем нарушать дневной распорядок.

Солнечные лучи совершенно равнодушны к тому, что делается за решетками.

Я больше не вынесу, мается Михал. Он чувствует, как сердце бьется где-то почти в горле. И невыносимо болит желудок. Сидеть в кружок вместе с остальными и делать вид, будто ничего не произошло. Кто же такое выдержит?

– Рихард, может быть, здесь, в более тесном кругу, вам захочется объяснить этот ночной инцидент? – Монотонный голос молодого врача. – Что вы скажете?

– Я и сам не знаю, как все получилось. Я не имею к этому никакого отношения.

– Не пора ли наконец давать отчет своим словам? Вы понимаете, что значит вот так, самовольно прервать долговременное воздержание? Причем не только у себя, но и у другого пациента… Целых два месяца мы оберегали его мозг от воздействия наркотиков, а теперь одна доза – и все напрасно.

Пустой стул, на котором обычно сидит Мартин, как немой укор.

– По вашей вине у Мартина начались так называемые ломки – мышечные судороги, подавленность, агрессивность. Все, чего мы добились за время его лечения, пошло насмарку. Физическая зависимость, от которой он ценой страданий, не вам мне об этом рассказывать, вы сами через это прошли, избавился в тюрьме, снова восстановилась. Целый день, а может, и всю ночь возле него дежурит санитар. Чтобы предотвратить попытку самоубийства. А первая попытка уже была, вы знаете об этом? Понимаете теперь, что натворили? А что думают остальные?

Снова тишина. Михалу уже заранее нехорошо.

– Я… Мне хочется сказать… – начинает Вацлав, – что я и вправду ничего не знал. – Он испуганно моргает.

Господи, да ему же страшно от мысли, в какую компанию он попал, осеняет Михала. Даже токсикоманам уже страшно. А мне нет?

– Я верю, – улыбается врач. – Когда вы пройдете курс лечения здесь и вам станет лучше, видимо, есть смысл выписать вас из больницы и отправить на добровольное лечение к Аполлинару. Неразумно заставлять вас лечиться у нас.

Как тактично он избежал слов «с этими людьми», мысленно ухмыляется Михал.

Врач снова оборачивается к Рихарду:

– Вы понимаете, что ваш перевод в отделение для буйных – самая справедливая из доступных нам мер?

Рихард пожимает плечами.

– Я все же попрошу вас высказаться…

И вдруг Рихард взрывается:

– Меня вам все равно не отучить! Хочу колоться и буду! Что вы можете мне предложить вместо улёта? Лучше несколько лет потрясающей жизни в полной эйфории, а потом смерть, чем нудная серая тягомотина!

А ведь ему сейчас до фонаря, выпустят отсюда – не выпустят, осенило Михала. Или, похоже, он про это пока не думает. Остатки вчерашнего кайфа? Или успел снова вмазаться перед зарядкой? Нет, тогда было бы видно по глазам. А может, и правда решил на все наплевать. Терять нечего. Приехал.

– Мы ничего не можем вам предложить! Только помощь. Вы сами должны были о себе позаботиться. Но на это у вас, вероятно, нет сил.

А у кого из нас остались хоть какие-нибудь силы, раздумывает Михал. У меня? Вчера ведь я отказался от дозы? Сдрейфил, и только. А когда буду знать, что за спиной не маячит парочка докторов?

– Нет у меня сил! Ну нет, и все! Не могу я больше! – снова взрывается Рихард.

– Не устраивайте спектаклей. – Врач вдруг тоже повысил голос. – Конечно, вам все это ужасно льстит, еще бы – выбился в специалисты. Так здорово во всем разбирается. И за это вас ценит общество токсикоманов. Вы самовыражаетесь таким образом. А остальные глазеют, раскрыв рты. Ведь вы пророк чего-то нового. Правда, поразительное ощущение? Вы от одного этого ловите кайф. Самоутверждаетесь. Привлекаете к себе внимание. А не будь наркотиков – вы ноль без палочки. Никто бы на вас и внимания не обратил. Вот почему вы и тут выступаете. У вас огромная тяга к признанию и высокой оценке. И вы их получаете. У наркоманов. Поэтому и рисуетесь. Вас прямо хлебом не корми, дай только продемонстрировать, какой вы наркоман. Разыгрываете перед своими наивными поклонниками роль ученого, который экспериментирует с психоактивными веществами – проторяет для человечества пути в новое, лучшее будущее. А на практике превращаете доверчивых людей в подопытных кроликов. Пробуете на них свои препараты, прежде чем рискнуть самому. Вы трус и психопат, ясно? Психопат, который приносит несчастье людям. Думаете, мы ничего не знаем? И вы с невинным видом можете смотреть нам в глаза? Во время обыска мы нашли у Ондржея шпаргалки, как готовить ваши комбинации. Химические формулы и способ изготовления. Все это написано вашей рукой. Изолятор – единственное, что вы заслуживаете, понятно?

Правая рука тяжелая… левая рука тяжелая… обе руки тяжелые…

Покончить со всем, пока не поздно. Я ведь не хочу финишировать как полный торчок без всяких тормозов. Один раз я уже почти финишировал. Не хочу больше.

Правая нога тяжелая… левая нога тяжелая, обе ноги тяжелые…

Надо собрать по крупицам оставшуюся волю. Сосредоточиться.

Все тело тяжелое…

Всю силу, которая еще есть… Найти цель в жизни. Жить ради Евы и чего-то еще. Но чего? Проклятье, ради чего?

По правой руке растекается приятное тепло. Правая рука приятно теплая… По левой руке растекается приятное тепло…

Рихард сбежал! Сумел выломать решетку на первом этаже. Похоже, ее подпилили. Исчез до того, как за ним пришли из буйного. Новость лавиной несется по больнице.

Вырваться отсюда. Мечта каждого.

Но я не хочу так. Выдержать еще сто, сто пятьдесят таких зарядок. Сколько их уже было? В тюрьмах, у Аполлинара, в армии, в лагерях. Миллион. Что по сравнению с ними еще одна сотня. Зараза, я должен выдюжить! Доказать. Собрать волю. Собраться. Сами врачи досрочно завершат лечение и предложат суду освободить меня. Снова встретиться с Евой. Начать все сначала. Но уже без кайфа!

Невыносимый стереотип больничного распорядка.

Ты вообще не должен был сюда попасть, если бы…

Сплошной аутотренинг. Снова и снова эта пытка. Разобран по винтикам. Мама, отец, Олина, Ева, я, Рихард, Гонза. Мне всегда казалось, что я не смогу говорить об этом прилюдно. А выходит, нужно! Страх каждый раз, когда ко мне обращается врач. Что еще он захочет узнать? Что его в конце концов удовлетворит? Не остается абсолютно никаких тайн. Кусок за куском тебя бросают на растерзание этих десяти, что сидят на стульях кружком. А кто же снова соберет меня в целое?

– Иначе нельзя, – улыбается врач. – Вы должны пережить все заново. Понять истинные причины, почему начали принимать наркотики. И постараться избавиться от них. Если в будущем не хотите заплатить самым дорогим. Собственным мозгом. Стать полутрупом со стертым мышлением. Идиотом с единственной эмоцией – мечтой о наркотике.

Все тело тяжелое…

В последний раз поверить, что шанс все же есть.

Все тело приятно тяжелое…

Последняя попытка выбраться.

Дыхание абсолютно спокойное…

Собрать все оставшиеся силы.

Сердце бьется спокойно и ровно…

Бороться. Не поддаться, едва только выкарабкаюсь.

Лоб приятно прохладный…

Доказать всем, что я не вонючий торчок!

Вдохнуть, выдохнуть, сесть, открыть глаза!

Я сумею это. Должен суметь!

Проснулся Михал от невыносимой боли.

Давно ли мы начинали новую жизнь? О, какие прекрасные были помыслы! Торжественная выписка из психушки. Богницкий парк по весне. Воскресение из мертвых.

Три недели! Всего-то! Хватило трех идиотских дней на воле, и все прекрасные помыслы развеялись в прах. Ссора за ссорой с Евой. Ну точно, влюбленные навек. Лаемся как собаки. Депрессия, какой никогда еще не было. И вот так всю жизнь? А зачем?

Она тайком начала колоться уже на четвертый день после выписки. Два раза он замечал и выбрасывал шприц. Два раза! На третий – нет.

Поздно. Мы уже не могли без этого. А что другое нам оставалось?

Разве я мог представить, что все закончится именно так? Мы оба понадеялись на собственный опыт, думали – никогда больше не въедем в этот круг.

За три недели – полная развалина. Остается сфотографировать. В назидание другим. Смотрите, к чему приводят наркотики.

Где же эта чертова Ева?

Проклятые фуфляки[23]23
  Абсцессы от нестерильных уколов (жарг.).


[Закрыть]! Ну и идиот же я, вмазался машинкой Гонзы. Как кретин. Наверное, с этого все и началось. Вся Гонзина компашка схлопотала фуфляки на руках и ногах. Ну а я должен был влипнуть больше всех.

А что оставалось делать? Когда надо вмазаться, а при себе нет машинки? Я прямо обалдел от счастья, что Гонза поделился этой своей заразой.

Только никакие это уже не фуфляки. Один громадный гнойный нарыв вместо икры. Правая нога раза в два толще левой. И вот-вот нагрянут менты. Нарушение административного надзора. Уклонение от назначенного судом лечения!

Хоть бы одну дозу, чтобы поменьше болело. Но разве сваришь в таком состоянии? Ева отвалила еще вечером, небось решила бросить меня тут подыхать. На хрена я ей нужен. В таком ауте. Только в тягость. Одно слово – торчок.

Талдычила, будто попробует раздобыть у Гонзы. Уже сто раз могла бы вернуться. Если б хотела. Гадина.

А вдруг у Гонзы нет? И Ева ждет, когда он сварит? Эту свою дрянь. Хоть бы так. В моем положении не до жиру, бери, что дают.

Он потихоньку начал разматывать бинт.

Смрад, как от протухшего мяса, дня три пролежавшего на солнце. Выдавить гной. Может, хоть свербеть не будет.

Где же она, черт подери!

Девять часов. Икра горит, как раскаленная печь. Иногда по ней пробегает боль, мышца дергается в судорогах. Он сжал зубы и надавил пальцами на самую середину опухоли с гноящимся отверстием в центре. Когда-то это была обыкновенная точка от укола. Теперь – сантиметровая дыра, из которой потек гной.

Попробовать открыть окно? Где же эта девка? Ждет не дождется, когда Гонза сварит, чтобы принести дозу в клювике? Как бы не так! Небось просто кайфует где-то. Чихать ей на меня.

Вызвать врача. Но как? Открыть окно и кричать? Как бы подняться? Если б она перевязала мне ногу, я, может, и доковылял бы до медпункта.

Ну да, разве что Ева меня бы донесла. Придется перебинтовать самому.

Но откуда взять силы?

Где же вообще этот чертов бинт? Куда она его сунула? Ворона! Плевать ей на меня! Такая же скотина, как и все остальные.

Даже если удастся снова перетянуть икру и добраться до врача, тот в лучшем случае отправит меня в больницу. Ломки, когда нога огнем горит! Господи, ну за что мне такое наказание?

Казалось, от вони уже невозможно дышать.

А если придется ампутировать ногу?

Кретин. Надо же было колоться грязным шприцем. К тому же общего пользования. Переносить эту Гонзову дрянь прямо в мышцу. Но разве может паршивый торчок позволить себе роскошь иметь собственные иглы, да еще ждать, пока они простерилизуются, если посчастливится наконец раздобыть дозу?

Где эта ворона? Мне надо вмазаться! Сейчас же!

Он скрючился на матраце от боли.

– Михал, Михал!

Голос с небес. Открыть глаза.

– Достала?

Ева покачала головой.

Мгновенная вспышка ненависти.

– А где тогда шлялась всю ночь?! Шлюха!

– Ни у кого нет. Все в ауте.

– Врешь! Сама небось ширялась до утра, как заведенная. А для меня пожалела одну несчастную дозу! Я тебе уже не нужен? Ну скажи, да? Чего с меня возьмешь? Списала, и баста!

Торчок! Завернуть тебя в старую газету и сунуть куда-нибудь в урну!

– Перестань! Михал!

Бледное, исхудавшее лицо. За три недели сбросила килограмм пять. Груди как не бывало. Вечная гримаса сострадания.

А вдруг это не маска. Вдруг я и вправду ее мучаю? И Ева жалеет меня точно так же, как и саму себя. Только я-то, в отличие от нее, уже приехал.

– Мне ногу отрежут! – заорал он.

– Ерунда. Выкарабкаешься. Я принесла мазь. Ребята дали. Говорят, помогает.

Очередная мерзость от Гонзы. Какая забота! Чтобы я поднялся и снова начал варить. А вообще-то вам на меня плевать с высокой колокольни. Всем! Нет от меня дозы, так на хрена приходить. Или тут оставаться, да, Евочка?

– Ты где валялась? – крикнул Михал. – И что заработала? Ширнулась прямо там, чтоб со мной не делиться?

– Я всех обрыскала. Честное слово. Всю Прагу объехала.

– Шлюха! – Его распирало от ненависти. Хоть бы проклятая нога не так болела.

– Михал…

И вдруг он почувствовал на лице какую-то влагу. Ручейки слез снова текли по ее бледному лицу. Дорожкой к носу и с его кончика на Михала, на матрац, на пол.

– Михал, – исступленно повторяла Ева.

Вот она, наша великая любовь!

Внезапно такое ощущение, будто в жилах не кровь, а горящий бензин. Невыносимая боль, которую ни погасить, ни притушить. Он впился ногтями в отекшую ногу и скрючился на постели. День сейчас или ночь? Сколько я тут лежу?

Где Ева?

В постели ее нет.

Не может выдержать эту вонь.

Хочет, чтобы я тут подох. Один. Чтобы наконец-то освободилась квартира и можно было начать все сначала. С кем-то другим, кто умеет хоть малость варить. Шлюха. А может, ей всегда было на меня плевать и жила она со мной только ради кайфа? Иначе чего ей сбегать, дождалась бы, пока окочурюсь.

Чтобы с утра до ночи слушать мои попреки? А если наоборот? Интересно, сколько бы выдержал я? Да и в чем я могу обвинить ее? Психоз банкрота в отключке. Вдруг все мои подозрения зря? И ее вина только в том, что мы намертво въехали в это дело? А были у нас вообще шансы жить без кайфа?

Никакого просвета впереди. Никаких друзей. Только пара торчков, мечтающих заиметь от меня хоть маленькую, но дозу… Никаких видов на приличную работу. Никаких других забот, кроме как вовремя вмазаться. Остались одни наркотики и мы двое. Но без них и мы уже не мы. Ненавидим друг друга, если не сидим на игле. Каждый час с Евой без кайфа – это цепь оскорблений, злобы и унижений. Мы не можем жить вместе!

А начни мы лечиться раньше? Черт его знает. Теперь уже точно поздно.

Поздно!

Она ушла. Неужели никогда не вернется? Но ведь это убийство!

Если станет сдавать квартиру под варку, значит, получит свою долю. Сразу, как только я перестану мешать.

Ну и спиши меня. Ладно. Ни от кого ничего не хочу. Для тебя всегда важнее был кайф. Шлюха. Вот потому-то мы и не могли жить вместе. Потому эта нога. Потому этот дерьмовый убогий конец. Скорей бы уж только.

Он огляделся вокруг. Открыть газ. Две-три минуты – и никаких проблем.

Михал попробовал подняться. Но руки подломились от слабости.

Даже покончить с собой и то не могу! Глаза наполнились слезами.

– Ева! – заорал он, собрав все силы.

– Михал, что такое… Что с тобой?

Ее влажная рука на лбу.

– Откуда ты взялась? – недоумевал Михал.

– Я все время рядом. Прибираюсь. Может, у тебя это от грязи…

– Обалдела? Обойди ребят. Не скоты же они в самом деле! Пусть дадут хоть одну дурацкую дозу, прежде чем сдохну!

– Ты выкарабкаешься, не бойся.

– Черта лысого! – Он чувствовал, как распирает кожу на ноге. – Стало хуже, чем раньше. Идиотская затея с этой мазью. Вы просто хотели от меня избавиться… Ну так вали, если я вам мешаю. Отваливай! Дошло? Катись! Отваливай.

– Я тебя перевяжу. Ты выползешь, вот увидишь, – машинально повторяла Ева, стараясь не слушать, что он говорит.

– На хрена мне из этого выползать? Я не боюсь. Пусть уж скорее конец! Плевать!

Она разрезала повязку на икре и начала разматывать бинт. Очередной взрыв боли. Михал остался лежать ничком, обессиленный, с откинутой головой.

В венах адский огонь, от каждого прикосновения невыносимая боль, стреляющая вверх по всему телу.

– А-а-а! – завыл он. – Сдохнуть! Будьте вы прокляты, сдохнуть бы поскорей! – стонал он сквозь зубы, пока наконец не потерял сознание.

– Прости, прошу тебя, прости.

Он судорожно обнимал Еву. Представить себе, что она может встать и уйти в другой конец комнаты, было выше его сил.

– Я люблю тебя, – шептал Михал. Надо, чтобы она это знала, все остальное – дым.

Одна-единственная доза болтушки. В мышцу. В вену уже ни за что не попасть.

– Ты меня вытащила. Почти совсем не болит, – бормотал Михал. Он снова безумно любил ее. – Прости меня. Я так не думал. Правда не думал…

Одна-единственная доза, и все в ажуре. Я такой же, как и она. Так за что мне ее упрекать? И эта паршивая мазь помогла, а я-то думал, они хотят меня отравить. Похоже, я самый обыкновенный перебравший параноик. Загнанный в угол собственной глупостью. Больше ничем. Неудивительно, если она меня бросит.

Он сжал Еву так, что у нее перехватило дыхание.

Так ты дожидалась, шлюха, пока я немного оклемаюсь? Пока станет ясно, что я не сдохну, как только ты меня бросишь? Он склонился над столом, на котором лежала эта сволочная записка, нацарапанная ручкой на пакете из-под булочек:

«Я не могу больше. Не хочу снова в отсидку за тунеядство. Не сердись. Мне надо отдохнуть. Я возвращаюсь в психушку».

Устрашающий пример, как может кончить наркоман, – вот он, рядом, на матраце. Отличный повод завязать. Шлюха! Шлюха и больше никто! – бесился Михал.

Стук в дверь.

Не по-условленному! Пришли за мной? Что, если заложила Ева? В психушке? Или прямо ментам? Скотина!

Он осторожно пополз к дверям. Все равно ведь заглянут через глазок, пронеслось в голове.

За дверью мама! Он вдруг замер, не в силах даже пошевелиться. Стыд и растерянность. По спине потек ледяной пот. Что будет, когда она увидит, на кого я теперь похож? Как живу. Поток причитаний и жалоб. А вернее всего – слезы.

Новый звонок.

Очередное развлечение для соседей. После оглушительной музыки и наркоманов, лезущих в квартиру, стоящих на лестнице, засовывающих спички в замок, чтобы попасть в подъезд даже ночью, еще и небольшой семейный скандальчик.

– Открой, я знаю, ты дома, слышишь?

Михал отворил дверь и прислонился к стене.

– Михал! – Он увидел, как мать набрала воздуха и вытаращила глаза. Сохранить самообладание оказалось выше ее сил.

– Почему ты не дал о себе знать?

Действительно, почему? Чтобы ты смотрела на это день за днем? И каждую ночь рыдала, уткнувшись в подушку?

Он пожал плечами.

– Мне написала Ева.

Ева! Ну, сволочь. Сообразила-таки, что один я тут сдохну. Последнее, что могла для меня сделать? Подыскала няньку. Хорошо хоть, не милиционеров.

– Я принесла поесть, – нарушила мать мучительную паузу.

– Спасибо, мам, – буркнул он, беспомощно наблюдая, как она входит в комнату. Направилась к окну и открыла его. Вонь? Только вдохнув свежего воздуха, мать отважилась хорошенько осмотреться.

Сейчас начнется. Михал приготовился к родительской проповеди.

Две-три секунды тишины.

Или убеждает сама себя, что меня надо пощадить, хотя бы на первых порах?

– Тебе надо вымыть голову. А то волосы жирные, – наконец решается мать.

Михал чуть не рассмеялся. Сообщеньице, как с того света.

– У тебя есть шампунь? – с серьезным видом спросила мать.

Он покачал головой.

– Я завтра принесу.

Завтра, послезавтра, послепослезавтра… Образцовая ежедневная опека. До полного умопомрачения. Неужели она еще не поняла, что мой случай безнадежный? Конечно, поняла. Уже не предлагает переехать домой. Даже она не хочет моего возвращения. Разве что ради душевного спокойствия возьмет оставшиеся два дня за свой счет.

А чего еще я жду от нее? Разумеется, ничего. Остались считанные дни, мам. От долгого стояния снова жутко разболелась нога. Он опустился на матрац, хотя знал, что последует очередная серия вопросов.

Мать отреагировала моментально:

– Что с тобой?

– Ничего, – невнятно пробурчал он.

– А эта повязка? – Она заметила кусок когда-то белого, теперь уже грязно-серого бинта, выглядывающего из-под джинсов.

– Ничего, просто оцарапался.

– От такой грязи еще нарывать начнет.

Уже, мама.

– Завтра принесу бинт.

– Да есть у меня, – попробовал соврать Михал. – Все будет нормально.

– Гм… – Она повернулась к плите. – Я принесла тебе жареной свинины. Хоть поешь по-человечески.

Пронесло, слава богу, не стала разглядывать, что под повязкой. А если завтра захочет перевязать меня новым, чистым бинтом?

– Ты нашел работу?

Не может без допроса. Правда, очень осторожного, не как раньше.

– Ищу, – ответил он.

Только куда меня возьмут с такой ногой. Нормальному человеку тут же оформили бы больничный… Да, но нормальный человек не боится идти к врачу.

– Есть у меня на примете одно место, – издалека начала мать. – Работа не сложная, чисто, спокойно…

Но мне-то надо совсем другого, а не спокойствия, ежедневной еды в кастрюльке, изредка шампуня, мыла, бинтов. Ты ведь отлично знаешь чего. Просто притворяешься недогадливой. Для верности даже не хочешь глядеть на эту мою гниющую ногу. Если ты и вправду ничего не заметила, оставила бы хоть немного денег. Боишься. Слишком хорошо знаешь, чего бы я накупил на твои деньги в аптеке. Но ведь можно и по-другому. Выдержать твой визит до конца. С невинным видом. Потом одеться, обуться, выползти из дома, обойти пару мест, где тусуются наши, кто уже летает. Или хочет летать. Вот тебе и бабки на сырье. На мой товар всегда найдутся покупатели, мамочка. Так чего мы друг другу морочим голову?

Случай? Или она тоже шла в этот бар?

– Ева!

Никаких галлюцинаций. Моя любимая из плоти и крови. В глазах испуг… Вот, значит, как она лечится!

В нем вдруг проснулась вся злость, накопившаяся за последний месяц.

– Свистелка поганая! Шлюха! Связался с тобой на свою голову! – выкрикнул он.

– Я не могу больше, Михал… – Сумка поднята, как щит от ударов. – Я завязываю!

– Да тебе в жизни не суметь! Ты самая примитивная наркошка. Торчок. Как и я! – кричал он.

– Нет.

Михал набросился на нее. Вырвал из рук сумку, не отдавая отчета, что собирается делать. Врезать ей пару оплеух? Или кулаком в челюсть? Обнять? Упасть на колени и скулить, чтобы так не бросала? Главное, увидеть ее глаза! Про больную ногу он и не вспоминал.

– Оставь меня! Оставь, слышишь! – Ева рванулась к сумке. – Отдай! – Она размахнулась, изо всей силы ударила Михала кулаком в грудь, а левой рукой вцепилась в сумку.

Какие-то прохожие с удивлением остановились, наблюдая за странной парочкой.

Ах вот оно что, осенило Михала. Он оттолкнул Еву. Вернее, хотел оттолкнуть. А получилось, отшвырнул к стене дома, так что она ударилась затылком. Ева съехала спиной по штукатурке и осталась сидеть на корточках.

– Дай сюда, трус, – всхлипнула она. Снова слезы!

Сколько их она уже выплакала из-за меня? Из-за меня? Скорее всего, из-за этого… Он открыл сумку. Ну, конечно! Потому она так и дралась за нее. Внутри пузырек с коричнево-фиолетовой жидкостью. И шприц.