Текст книги "Memento"

Автор книги: Радек Йон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Жесткая деревянная скамья прямо напротив двери. За дверью голоса и смех.

Кому-то еще весело? Михал тупо уставился в никуда, голова пустая-пустая.

Словно кто-то вдруг перекрыл мне кислород. Все замедлилось. Нет, это я сам затормозился. А куда теперь спешить? Похоже, годик на размышление мне обеспечен. Небытие. Курс принудительного лечения. Если не подвалит счастье раздобыть кайф прямо тут. Увидеть бы на полу ампулу с морфой, я бы бросился к ней быстрее чемпиона мира. Хоть бы кольнуть себя в вену просто так, без дозы. Говорят, это тоже помогает.

Он сглотнул. Нельзя все время думать об одном и том же. Неужели тебе и этого мало? Последний шанс покончить с кайфом. Если, конечно, не хочешь еще на пару лет в комнатку с парашей, а там, глядишь, и вообще с перебора загнешься. Господи, хоть бы прошли наконец эти судороги и лихорадка. И боль в башке. Вот бы выспаться, как раньше.

Он уже около часа сидел на скамье в каком-то отупении. И ждал.

Чего, спрашивается? Какого угодно конца? Какого? Гадать не хотелось. От одной только мысли, что рядом, в кабинете врача, наверняка найдется что-нибудь подходящее, учащался пульс.

Неужели я не могу думать о чем-то другом? Мозги как будто стерли резинкой. Вот она, плата за все.

Он снова бессмысленно повел глазами. И вдруг увидел стену возле косяка двери в приемную. Какие-то каракули, процарапанные по штукатурке.

Он встал и пересек коридор. Который день я плохо вижу? Уже второй? А сколько я тут вообще? КПЗ дает приют своим клиентам максимум на сорок восемь часов. Значит, меньше?

«МАЙКЛ НЕ КОЛИСЬ ПРО ТОЧКУ ЕВА».

Он даже не сразу сообразил, что означает эта надпись. Выходит, им известно не только про медпункт, но и про аптеку в Збраславе? А Ева так и не раскололась? Может, хоть она сумеет выпутаться из этого?

Он оперся о дверь. И попробовал, не глядя, стереть рукой это послание.

– Нам известно, что медпункт на Лагровой улице открыли без взлома. Кроме врачей и уборщицы ключ был только у матери девушки, живущей с вами в квартире, где мы нашли рецепты, украденные из медпункта. Если вам и в самом деле ничего не известно, значит, можно предположить, что эта девушка залезла в медпункт сама, без вашей помощи.

Свалить все на Еву? Дичь какая-то! Господи, хоть бы перестала болеть эта проклятущая башка!

– Ладно. Во всем виноват я. Все это сделал я один. Ева ничего не знала.

Если, конечно, она сама все не испортила.

– Весьма жаль. В аптеке на Збраславе обнаружены отпечатки кедов, идентичных тем, что мы нашли в квартире, где вы жили. Вы знаете, чьи они?

– Мои!

– От таких кедов вы натерли бы порядочные мозоли, вам не кажется?

На столе кеды Евы.

Проклятье. А что, если он врет? И не было никаких отпечатков, они просто берут на пушку?

– Евы там не было.

– Двое свидетелей видели вас в городе во второй половине дня. Нет смысла ее выгораживать.

Вторая половина – еще не вечер.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– В самом деле? А как к вам попали ключи от медпункта, где работает ее мать?

– Однажды Ева потеряла ключи от квартиры, вот мать и отдала ей свои. А я тайком сделал оттиск на мыле. Знал, что один из ключей точно от медпункта.

Господи боже, какой идиот на это поймается?

– В джентльмена играете? Решили все взять на себя? А если Ева уже призналась?

А если нет?

– Трудно признаться в том, чего не было.

– Я вынужден вам с сожалением сообщить, что буду просить прокурора дать санкцию на ваш арест в связи с совершенными вами преступлениями, а также ввиду того, что, оставаясь на свободе, вы можете повлиять на показания свидетелей.

Так, значит, и впрямь конец?

– Уведите его!

Отвратительный запах хлорки. Наверное, так должно вонять в морге. Михал с усилием открыл глаза. Еще нет. Просто очередная санитарка вытирает пол возле его постели.

Как сортиры в армии. Или в тюрьме.

Санитарка улыбнулась Михалу.

Он вытер одеялом пот со лба. Снова лихорадка. Попытался хотя бы не стучать зубами.

Сейчас она закончит и уйдет, думал Михал. К родителям или к своему дружку. А может, на пляж. Подремать на солнышке. И позагорать заодно. Из-под юбки выглядывают шоколадно-коричневые ноги.

Как давно уже Ева не носит юбку!

Ну и что. Теперь все позади. Сейчас ей уже все равно. А мне? Кажется, скоро будет тоже. Только от сочувственных взглядов сестер перехватывает дыхание. Заранее стыдно, что однажды им придется повозиться с моим трупом. Переложить на каталку, отвезти в морг, снова перестелить после меня. А мне уже будет все равно.

Маленькая веснушчатая врачиха в лаборатории антибиотиков микробиологической клиники открыла дверцы термостата. Первая и вторая инкубационные колбы без изменений! Она быстро потянулась за третьей.

В той почти незаметное помутнение.

А если в крови циркулируют мутантные формы бактерий, возникшие от долгого пребывания в организме? Какой дурачок. И в чем только душа держится, ведь на него смотреть и то страшно. Надо бы взять из областного резерва редкие антибиотики, из тех, что применяют при полном отказе иммунной системы. Нечего ждать результатов культивации. До той поры он может умереть.

Михал наблюдал за движением швабры по полу. Туда-сюда, туда-сюда… Такое же занудство, как и все остальное.

Неужели она этого не понимает? Или ей безразлично? Как она вообще может делать такую работу? Всю жизнь, пока не вздуются вены на ногах и не придется подыскивать что-то полегче.

Как же я ненавидел все, что отдавало стереотипом. Постоянно бунтовал против всего повторяющегося.

Только в конце концов сам больше всех наелся этого стереотипа. Стереотип наркомана – вечные поиски дозы, вечные возвращения в клинику, в тюрьму. Сплошной стереотип. Будильник на четверть шестого, уборка, завтрак, ожидание допроса, обеда, ужина, ночи, конца всего этого. Десять квадратных метров. Грубо оштукатуренные стены. Чтобы нельзя было писать? Окошко у потолка, глазок для надзирателей, вечные разговоры соседей по камере, кому сколько дадут. Им, ясное дело, несколько месяцев, мне – четыре, а то и пять лет, как из пушки.

– Ты все отрицал, парень, вот твоя беда. А когда тебя малость раскололи, продолжал запираться дальше. Может, ты думаешь, эта твоя станет тебя дожидаться?

Если эту мою вообще выпустят. Если поверят мне. В чем признаётся Ева?

Все замолкают при звуке шагов в коридоре.

– Обвиняемый Михал Отава…

До омерзения знакомый коридор, до омерзения знакомая комната, в ней две до омерзения знакомые личности, одни и те же набившие оскомину вопросы. И ужас утопающего в глазах защитника. Но, похоже, утопленником в конце концов окажусь я. Стереотип допроса. Только бы отвечать так же, как в прошлый, позапрошлый, позапозапрошлый раз. Не позволить себя заловить ни на одной детали. Хоть раз изменишь ответ – и каюк.

Старикашка из Збраслава, который спрашивал, что мы делаем во дворе, конечно же, узнал нас. И бабка из окна. Пятна крови на выбитом стекле и осколках моей группы. Где-то там вроде обнаружили нитки из моей майки. А на майке, найденной в квартире, была застиранная кровь. Идиоты, почему мы все это не сожгли? Главная улика – Евины кеды. А на новые денег не было.

– Ладно. В Збраславе мы были вместе. Сентиментальная прогулка в ее родной городок. Я один знал, что еду туда брать аптеку. Еве я ничего не сказал. Она поверила, что в этом доме жил мой приятель. Потом я вернулся, ночью. Ева ничего не знала. Это все. Я раскаиваюсь. Рецепты, оставленные в аптеках? Нет, не мои. Говорите, провизорша меня опознала?

Чтоб они сдохли!

– Ладно, признаюсь. Я дважды пытался. Кто научил заполнять рецепты? Никто. Я экспериментировал. Ева к этому совершенно непричастна, честное слово. Она и понятия не имела о рецептах.

Все время одинаковые фразы. В третий или в четвертый раз. Как стихотворение. Выучить наизусть и шпарить одно и то же. Прямых свидетелей ведь нет. Самое большее какой-нибудь стукач в камере.

– Ты ее хочешь вытащить, чтоб она тебе пару лет рога наставляла! – хихикает квартирный вор.

– Да никого я не хочу вытащить, понял? Кто тебе про это раззвонил?

– Здесь все про всех знают, парень. Сам увидишь, когда загремишь сюда раза три-четыре.

– Никогда я сюда не попаду! Никогда! – взвыл Михал.

И понос, и судороги, и ломота в суставах – все будто рукой сняло. Я снова вижу, как прежде. Только иногда побаливает голова. Я выползу из этого, понимаете, выползу!

– Не валяй дурака, парень. Как истеричка. В другой раз тут встретимся, вместе над этим посмеемся.

Нескончаемая череда таких дней. Сколько же их было? Хоть бы это вспомнить. Безнадега. Лучше подохнуть, чем такое терпеть. А ведь было время, когда ты мог просто-напросто открыть дверь и выйти из комнаты. Даже не верится! Рвануть бы сейчас за город. Выпить клубничного коктейля. Или поесть жареной колбасы на Вацлавской. Не видеть эти надоевшие рожи. Выйти хоть на пару часов. Одна-единственная доза – и сразу никаких проблем. Если бы достать.

Выходит, для меня свобода и доза неразделимы?

А когда все это закончится? Может, первый день на воле будет означать и первую дозу?

Неужели и впрямь нет мне дороги назад?

День за днем, час за часом. Все время одни и те же мысли. Страх. Потом отупение. И снова страх. Я боюсь за Еву, боюсь, что будет потом, сколько мне вкатят, вынесу ли я это, как буду жить на воле.

Прекрасная компания, лучше не бывает! Друзья до гроба. И никакие не трепачи, слово – могила. Как же я мог быть таким наивным!

Обязательно ознакомиться перед судом со всеми материалами дела и обвинительным заключением. Триста поучительных страниц. Кем же мы кажемся нормальным людям? Волчьей стаей, где каждый рвет по закону джунглей? Друзья не на жизнь, а на смерть, которые продадут тебя на первом же допросе! Как же так, ну почему я сразу не понял, еще когда был в них почти влюблен! Четыре дружка тут же раскололись: Рихард-де предлагал им товар на крупную сумму. Даша призналась, что купила. Рихард, само собой, заявил, что к ограблению аптеки не имеет никакого отношения, а лекарства получил от нас.

Читая протокол допроса Рихарда, Михал не верил собственным глазам: «Я сбыл лекарства Даше за полторы тысячи крон, а еще получил от нее продукты, которые она привезла с Крконош». Ну да, с того склада, понял Михал. А мне в тот вечер сказал, что больше девяти сотен никто не даст. Свинья. Но я ведь Дашу спрашивал, не нужно ли ей чего! Значит, она и от нас хотела скрыть, что летает гораздо чаще? Да, что и говорить, достойного дружка себе подыскала!

«Хочу добавить, – диктует Рихард во время первого допроса в следственном изоляторе, – что в камере предварительного заключения я слышал разговор Гонзы и еще одного парня, которого раньше не видел. Они договаривались, в чем можно сознаться, и вспоминали про рецепты, купленные у Евы».

Ну и сволочь! Откупиться захотел? Дали бы нам сейчас очную ставку, убил бы гада, злился Михал. И Ева хороша – толкала засвеченные вытирки!

«Кроме этого могу добавить, что в приемном покое тюремного врача я видел надпись: «Майкл не колись про точку Ева». Неделю спустя я снова пришел к врачу, но надпись кто-то стер. Однако след остался».

Во дает! Своих топит, думает, срок скостят. Ну ангелочек! Слизняк липкий.

Михал увидел, что надзиратель за соседним столом незаметно наблюдает за ним.

Спокойно! То, что наплел Рихард, – еще не прямое доказательство. Пока можно гнуть, что виноват я один. Если только Ева не засыпалась.

Он лихорадочно листал протоколы допросов.

«Об этих двух кражах мне в самом деле ничего не известно. Рецепты мог подсунуть в квартиру любой, кому надо было впутать нас в историю. Подумайте, зачем нам было их хранить, если они с маминой работы?»

В самом деле, какого черта мы оставили тогда эти рецепты? Думали, авось пригодятся.

«В Збраславе мы были в кино. Хотели посмотреть фильм «Покойники благословляют любовь». С отпечатками кедов просто какое-то недоразумение. Разве мало на свете кедов такого размера?»

Она отлично держится, подумал Михал.

«Что мы делали на улице, где находится аптека? Михал искал там какого-то друга».

Вот это уже получше, мысленно возликовал Михал. Если за Евой ничего больше нет, ее должны выпустить. Он быстро листал дальше.

«Я была единственным ребенком в семье официанта. О том, где сейчас отец, не имею представления. Родители развелись, когда мне было два года. Мать, медсестра, отдала меня бабушке и дедушке. Кроме них, меня в детстве никто не любил. Дети смеялись над моими кривыми ногами, а потом из-за зуба, когда мне выбил его один мальчишка. Я не умела дружить с ребятами. Вскоре мать снова вышла замуж и взяла меня к себе, но и этот ее брак закончился разводом. Мой нынешний отчим – бывший шахтер, теперь он вербует людей на шахты. Он злобный, агрессивный, много пьет. Мы не выносим друг друга. Мне было до тошноты противно, когда он сидел в кухне в одном исподнем и сосал пиво. От него всегда несло перегаром. Мать тоже его боялась. Но никогда ему не перечила. Бывало, он напьется и орет, что я должна уважать его, потому что он – глава семьи, а мать мне слишком потакает и балует. Раза три он меня зверски избил. Он меня ненавидел. Замечал во мне только плохое. Когда был пьян, буйствовал, мать даже в милицию звонила, а то бы он нас забил до смерти. Она часто говорила о третьем разводе, но никогда бы на это не пошла. Вот почему я ходила в нашу компанию. Мне хотелось сбежать от этого ужаса».

Михал подпер подбородок и засмотрелся в никуда. Вернее, в зарешеченное окошко. Это была Ева, которой он не знал. Запуганный, никому не нужный ребенок. Она не очень любила рассказывать о своем детстве. Только однажды – тогда в Збраславе.

– Вы читаете? – вырвал его из задумчивости надзиратель.

Михал склонил голову над материалами следствия.

«Когда есть наркотики, про секс не думаешь. Конечно, я любила Михала. Но вообще-то не припомню, была ли у нас физическая близость. Наверное, да, когда не кололись. А если есть доза, секс вообще не нужен. Что мы делали, когда не было наркотиков? Не помню».

Ноготь впился между зубами. Михал в ярости сорвал его до мяса. Зачем это вранье? – думал он. Конечно, мы любили друг друга, но только когда ничего в себя не впихивали. А так – нет. Вдруг она правда не помнит? Любили или нет? Жили вместе или каждый сам по себе с наркотиком? Вот бы вечно читать это следственное заключение. Глазеть на своих знакомцев совсем с другой стороны. Прямо как в детективе.

Остается всего полдня. Изнуряющий страх – сколько дадут? – все сильнее. Холодный пот и сухость во рту. Смогу я перекантоваться эти несколько месяцев в тюряге? А может, лет?

Когда Михал добрался наконец до ответов Зденека, у него перехватило дыхание. Ограбление аптеки – лишь мелкий эпизод судебного дела! Жалкие попытки Рихарда отвертеться на новых и новых допросах.

В полном шоке Михал залез в фургон с решетками на окнах. Шофер и конвойный впереди. Еще пара десятков минут. Несколько мгновений жизни, которой я жил раньше.

Люди на улицах. Очередь перед магазином «Все для дома». Двое парней выносят оттуда холодильник с двойной камерой. Влюбленные в обнимку, словно они не в Праге, а где-то в лесу.

А ведь я сегодня увижу Еву! Еву, которая не помнит, любили ли мы друг друга.

Сквер. Дети в песочнице. Как же все могло так перепутаться?

Наручники можно было бы и снять. Разве хватит у меня силы удрать?

Блондинка с коляской остановилась посреди тротуара. С любопытством оглядывает конвоируемого преступника. Ну и ладно. Назидательный пример для всех. Скорее исчезнуть в подъезде, потом в коридоре районного суда.

Впрочем, и там полно людей, они оборачиваются мне вслед, словно я актер, который играет в многосерийном телефильме. Свою пожизненную роль. Только сегодня дурацкая серия. Смотри-ка, и она собрала в зале человек двадцать. Чтоб вас всех! Чего вам тут надо?

Совсем позади, у вешалки, мама. Одна. Отец бы этого не пережил. Честь семьи.

Двери снова открылись. Конвой вводит Еву.

Выдержала до самого конца?.. Трех-четырех секунд хватает, чтобы договориться глазами.

Еву, само собой, усадили на противоположном конце скамьи подсудимых. В середине – место для Рихарда.

Михал опустил глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом.

Неужели он не знает, что я читал протоколы со всем его гадством? Дичь какая-то. Ненавижу его, как никого и никогда в жизни. А ведь почти для всех в этом зале мы как родные братья. Торчки.

Прокурор, наверное, наш ровесник. Молодой человек с гонором, розовые щеки, ни тени усталости. Каждый вечер небось ложится ровно в десять. В шесть встает и целый день напрягается, как бы нас получше заловить.

Он излагает суду пункт за пунктом. Недозволенное производство и хранение наркотических веществ и ядов, хищение социалистической собственности, подделка рецептов, тунеядство. Спаси и помилуй. А Рихард? Соучастие в хищении социалистической собственности. Не те ли это лекарства, что он взял у нас? Причинение тяжких телесных повреждений, носящих характер истязания, совращение и растление несовершеннолетних.

Первый свидетель – Зденек.

– Вы можете рассказать нам подробности вашей встречи с Рихардом Ружичкой в ночь перед тем, как вы давали свидетельские показания в районном отделении милиции? – Судья улыбается, словно Зденек – его приемный сын.

– Я пришел в гости к Рихарду, потому что он обещал дать наркотик с волшебными свойствами. То есть, по его словам, волшебными, – затараторил Зденек. На скамью подсудимых он для верности не смотрит. Не глянул, даже войдя в зал суда.

А вдруг он вспомнит, что мы тоже там были, думает Михал. Тогда еще один пункт приговора – неоказание помощи.

– Сначала мне было потрясающе хорошо, но вдруг я почувствовал жуткую усталость, голова стала как будто пустая. Болела грудь, я задыхался, сердце колотилось. Тогда я испугался, что умру. Так продолжалось довольно долго, и Ружичка давал мне еще какие-то лекарства. Я не мог даже пошевельнуться, не то что отказаться от них. Когда я спросил у Ружички, не думает ли он, что мое дело плохо, тот ответил, мол, трудно сказать, выживу я или нет. И продолжал спокойно наблюдать за мной. А на рассвете обронил, что я, вероятно, все же умру. Словно говорил о каком-то опыте.

Отлично отбарабанил. Зрители в зале суда небось думают, что мы прямо нелюди какие-то.

– Рихард Ружичка лежал на постели рядом со мной. А потом заплакал. Тогда я вспомнил, что все это когда-то уже было. В тот раз я тоже проснулся на кровати возле него. По-моему, года два назад. О нем известно, что он умеет гипнотизировать, а так как он гомосексуалист, то пользуется гипнозом, чтобы совращать мальчиков. Не гомосексуалистов, а таких, кто в нормальном состоянии никогда бы на это не согласился.

Сбрендил Зденек, что ли, возмутился Михал. Он до последней минуты не верил, что Зденек слово в слово повторит свои показания и на суде. Конечно, Рихард им вдоволь попользовался. Раз сто, не меньше. Но за кайф. Нормальный бизнес. Две-три дозы за часок на цветастом покрывале. Какой тут, к черту, гипноз? Что, Зденек совсем чокнулся? Или хочет отомстить Рихарду? Не похоже. Скорее всего, у него психоз.

– Когда до меня это дошло, я стал кричать Ружичке, чтоб он ушел в другой конец комнаты. Я боялся, что он меня опять загипнотизирует. Я сбросил его с дивана, кричал, если он подойдет, я убью его. Когда в конце концов он сел на стул у окна, я потребовал, чтобы он объяснил, что со мной делал. Тогда он во всем признался.

– Подсудимый Ружичка, вы можете что-нибудь сказать по поводу заявления Зденека Майера?

– Конечно. Это бред.

– Вы давали свидетелю лекарства, несмотря на то что он находился в критическом состоянии?

– Да, но это были препараты для поддержания сердечной активности и общеукрепляющие.

– Назовите их.

– Эфедрин, а потом нитроглицерин.

– Вы признавались свидетелю, что загипнотизировали его с целью сношения?

– Ну, знаете, признавался – не признавался. Он был как невменяемый. Натуральный токсический психоз после перебора наркотиков. Когда я пытался его разубедить, он еще больше впадал в ярость. А в его состоянии это было вредно. Вот почему я так отвечал, просто хотел его успокоить. Вот и все.

– Пригласите судебного эксперта, доктора Яна Шульца.

Врач, который составлял заключение экспертизы, понял Михал.

– Вам известны все ответы подсудимого и свидетеля во время предварительного следствия. Как вы оцениваете поведение подсудимого Ружички?

– Как экстремально опасное. Наркотики, изготовлением которых он занимается, опасны для жизни. Эффект их воздействия суммируется, следовательно, невозможно точно определить дозу, которая не угрожала бы здоровью. Сам он, естественно, отдает себе в этом отчет, поскольку сначала пробует свои комбинации на других. Об этом свидетельствуют записи подобных экспериментов, найденные во время обыска. В общей сложности Ружичка провел около пятнадцати экспериментов.

– Таким образом, его поведение можно квалифицировать как представляющее серьезную опасность для общества?

– Безусловно. Действия подсудимого угрожают жизни других людей, которых он вынуждает принимать наркотики и лекарства. Что касается его довода, будто они сами просят у него наркотики, то он не существен для определения его общественной опасности. Так же несущественно, добровольно или насильственно он вручил наркотики человеку, в конечном счете от них пострадавшему. Нанесение вреда здоровью, даже по личной просьбе потерпевшего, является наказуемым деянием.

– Как вы характеризуете состояние, в которое привел подсудимый Зденека Майера?

– Как чрезвычайно опасное токсическое состояние, сопровождаемое болезненными явлениями, усиленными страхом смерти. Доза, которую принял Зденек Майер, безусловно, угрожала его жизни. Речь идет о такой многократной дозе, которая способна убить любого человека, не употребляющего наркотики. Свидетель остался жив благодаря тому, что находился в состоянии постоянной наркотической зависимости, в результате которой его организм привык к определенным дозам яда.

– Как вы оцениваете поведение подсудимого Ружички в тот момент, когда у Зденека Майера были налицо признаки отравления?

– В такой ситуации подсудимый обязан был тут же обратиться за медицинской помощью. К тому же Ружичка, будучи опытным наркоманом, должен был понимать, что Майер может умереть. Но он предпочел дать лекарства, которые в руках неспециалиста весьма опасны. То есть очередной раз проводил опыт на собственном приятеле. Ему просто очень повезло, что Зденек Майер не умер. Хотелось бы подчеркнуть, что любое употребление опиатов или комбинаций лекарств с ними, особенно в виде инъекций или внутривенных вливаний, весьма рискованно и в конечном счете может привести к летальному исходу. Они вызывают побочные эффекты или состояния, при которых необходима срочная медицинская помощь и соответствующая реанимационная аппаратура. Подсудимому следовало бы все это знать.

– Как вы расцениваете показания свидетеля, что подсудимый Ружичка привел его в состояние гипноза?

– Гипнозом можно вынудить человека не сопротивляться сношению с гомосексуалистом, а последующим гипнотическим приказом внушить суггестибельному индивиду амнезию – провал памяти на определенный промежуток времени. В этом случае, однако, нельзя исключить, что ответ свидетеля обусловлен параноидальными представлениями, характерными для токсического психоза.

– Свидетельница Гана Карасова…

Двадцатилетняя блондинка.

– Что вы можете рассказать нам об обстоятельствах смерти вашего брата Романа Караса? – спрашивает судья.

Михал поворачивает голову к Рихарду. Каменное лицо со стеклянными глазами. Черт его знает, о чем он думает.

– Я вернулась домой с работы около половины шестого. Дома были отец и брат. Брат лежал в спальне на надувном матраце, лицом вниз. Наши родители недавно развелись, и отец взял кровати себе. Вот почему брат лежал на матраце. Это было не первый раз, когда, придя с работы, я заставала брата в такой позе. Его голова была закрыта одеялом. Я думала, он спит. И решила открыть окно, потому что в комнате пахло какими-то химикалиями. Потом я вернулась в прихожую за сумкой и пошла в магазин. Когда я возвратилась из магазина, мама уже была дома. Готовила в кухне ужин. Я спросила, спит ли еще брат. Мама кивнула. И только в семь вечера, когда она послала меня разбудить его к ужину, я заподозрила неладное. Сначала я его окликнула, потом подошла ближе. И вдруг увидела, что он не дышит. Я перевернула его. Около рта запеклась кровь, а на лице и животе были пятна. Он был мертв… Я закричала. Мама тут же вызвала «скорую», и врач констатировал смерть. На подушке матраца он нашел сложенный платок, с помощью которого брат делал себе ингаляцию. Врач сказал нам, что мы могли его спасти, если бы обнаружили это раньше.

Господи боже! Но при чем тут Рихард, думал Михал. Наверняка он не давал ему эту дрянь для нюханья. Ее спокойно можно купить. К тому же Рихард и не мог такого присоветовать. Он говорил, что нюхальщики – это идиоты, которые не умеют достать нормальный кайф и при каждом балдеже рискуют собственной жизнью. Да еще тешат себя, что наконец-то пробуют кайф. А каково летать от настоящих наркотиков, они и понятия не имеют. Рихард это каждому втолковывал, с ходу.

– Свидетельница Мария Карасова…

Женщина лет пятидесяти, с платком у рта и заплаканными глазами.

– То, что мой сын начал употреблять наркотики, я обнаружила, наверное, недели три назад. Подумала, что надо обратиться за помощью к врачу. В тот раз я поставила сыну ультиматум: или он бросит, или придется обратиться куда следует, чтобы там с ним разобрались. Но я понятия не имела, куда именно надо обратиться. С кем конкретно он общался, я не знаю. Дочь как-то сказала, что однажды застала Романа с друзьями и, похоже, все они наркоманы. В тот раз она рано вернулась с работы, а я была в командировке. Вот так мы про это узнали. Фамилии людей, бывавших у нас, мне неизвестны. Как только я поняла, чем он занимается, я велела ему сменить компанию, иначе не буду выпускать из дома по вечерам. Вообще-то с прошлого года, когда ему исполнилось пятнадцать, мы разрешили Роману ходить в кино после восьми. В таких случаях домой он возвращался около половины одиннадцатого и всегда показывал мне билет. С кем конкретно ходил в кино? Не могу вам ответить. В последнее время я отпускала его на выходные за город. Нет, я не знаю, с кем он проводил выходные. Я работаю гидом в Чедоке[20]20
  Чехословацкое агентство по международному туризму.


[Закрыть]и вынуждена часто уезжать в командировки. Возможно, иногда он уходил вечером из дома не только в кино, но я об этом не догадывалась. В жизни бы не подумала, что он свяжется с наркоманами. Где-то с полгода назад мы говорили с ним об опасности наркомании, и у сына было к этому отрицательное отношение. Никаких порошков у него я никогда не видела. Что касается изменения в характере, я думала, это от переходного возраста и из-за нашего развода.

– Свидетель Ян Карас.

– Мы в разводе, но за неимением других возможностей продолжаем жить вместе; у каждого из нас своя часть квартиры. С сыном я практически не общался. Он вел себя нагло, позволял судить о вещах, о которых не имел ни малейшего представления, своевольничал. Действительно, я был дома после обеда. А когда брился в ванной – она у нас рядом со спальней, – даже видел, как сын лежит на матраце. Но, поскольку мы не общались, мне как-то не хотелось его разглядывать.

– Подсудимый Ружичка, что вы можете сказать о смерти Романа Караса?

– Я за ним не бегал. – Рихард берет с места в карьер. – Я вообще к нему никак не относился. Это он искал меня. Тоже хотел получать информацию, как и все остальные. Я каждый день и со многими людьми обсуждал проблемы психостимуляторов. Потом кто-нибудь из них – чего не бывает в жизни – мог и отравиться. Но это уже не моя вина. Я ведь не могу уследить за тем, как они принимают наркотики – правильно или неправильно. Не я, так любой другой рассказал бы им все, что требуется. Это то же самое, как если бы вы, допустим, одолжили у меня топор. Я вам его дал, а вы через месяц отрубили бы кому-нибудь руку, а потом пришли ко мне и сказали, что это я виноват. Прогнать Романа было невозможно. Его интересовала психология. Он жаловался на депрессию. Я и сам начал точно так же. Однажды врач прописал мне от депрессии психостимуляторы, после того как не помогла психотерапия. Я пользовался ими до тех пор, пока не попал в зависимость. Когда я впервые встретился с Карасом, он говорил, будто и раньше уже пробовал, вроде нюхал что-то. Я объяснил ему, как это вредно. Даже предостерег.

– А лично вы ничего ему не давали?

– Нет.

Теперь молись, чтобы тебя не заложили, подумал Михал.

– У нас имеются показания ваших приятелей, что вы давали ему свои растворы. Ему и другим.

Так вот оно что, меня они тоже спрашивали. Я, правда, сказал, что никакого Романа не знаю. А если все раскроется, небось впаяют еще и за вранье?

– Другим я действительно иногда давал. За квартиру, магнитофонные пленки, за еду. Это была как бы сделка. Иначе нельзя. Если б я не помогал друзьям, то выглядел бы эгоистом.

Михал сжал зубы. На этот счет у него было свое мнение.

– Те, кто утверждает, будто я давал Карасу какой-то раствор, поступают так, скорее всего, потому, что им я ничего не давал. Даже за деньги. А Карасу я в конце концов запретил у себя появляться. О нас слишком много стали болтать. И я решительно заявляю, что никогда не принуждал его к ингаляции. Сам я не признаю этого способа, поскольку тут невозможно отмерить точную дозу. Да, я сожалею, что вел с Карасом подобные беседы. И у меня не хватало духу прогнать его, когда он признавался, что я единственный человек, с кем он может нормально, откровенно поговорить.

Господи, какая бредятина, соображал Михал. Ведь Роман умер из-за того, что Рихард приучил его к кайфу, а потом перестал давать свои грамотно сделанные растворы. А тот, бедолага, не сумел достать ничего лучшего, чем средство для химчистки. Только вот Рихард прогнал его совсем не потому, что все про них начали звонить, помнил небось, тварь, что гомосексуальный контакт с лицом, не достигшим восемнадцатилетнего возраста, – это уже уголовщина. Знал ведь прекрасно, что Роман увяз по самые уши и без кайфа ему крышка. И вот, крути не крути, придется ему расплачиваться на том паршивом диване с цветастым пледом. Откуда у Романа деньги, чтобы доставать на черном рынке! Все точь-в-точь как со мной. Наложенным платежом. И цена известна. Когда я видел Романа последний раз, Рихард так ему и сказал, открытым текстом. Только я почему-то не понял. А если бы даже понял? Кто знал, что все так закончится? И вместо нормального кайфа Роман перекинется на нюханье? Запасной вариант, до которого Рихард просто не допер.

– А вам никогда не было жаль тех людей, которые из-за вас стали жертвами наркотиков?