Текст книги "Наука любви"

Автор книги: Публий Овидий Назон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

8[24]24
  © Перевод. М. Гаспаров, наследники, 2024


[Закрыть]

О, как я бы хотел в колесницу ступить Триптолема,

Кто непривычной земле вверил впервые посев;

Как бы желал я взнуздать драконов, которые в небе

Мчали Ээтову дочь от эфирейских твердынь;

⁵ Как я мечтал бы владеть опереньем крыльев летучих,

Или твоих, о, Персей, или твоих, о, Дедал,

Чтобы раздвинуть, летя, воздушные легкие струи,

Чтобы увидел я вновь милую землю отцов,

Дальний покинутый дом, и друзей, не забывших о друге,

¹⁰ И наконец, наконец, милую сердцу жену!

Ах, чудак ты, чудак! не ребячься в мечтаньях, которым

Сбыться, увы, не дано ни под какою звездой!

Если не можешь молчать – молись августейшему богу,

Богу, чью дивную мощь ты испытал на себе.

¹⁵ Он тебе властен один подарить колесницу и крылья —

Пусть лишь скажет: вернись – сразу же станешь крылат!

Стану об этом молить (ведь о большем молить я не вправе),

Но и такая мольба в меру ли будет скромна?

Позже, когда божество справедливым насытится гневом,

²⁰ Впору будет припасть с трепетной просьбой к нему.

Ныне же не о большом, а о малом даре прошу я.

Пусть мне будет дано эту покинуть страну!

Здесь не к добру ни суша, ни влага, ни небо, ни воздух,

Здесь неотступно меня гложет, несчастного, хворь:

²⁵ То ли измученный дух заражает страданием тело,

То ли причина всех бед – самая эта земля, —

С первого дня меня здесь ночные бессонницы мучат,

Сохнет плоть на костях, в горло кусок не идет;

Как на осенних ветвях, поражаемых ранним морозом,

³⁰ Блекнет лиственный цвет в первом дыханье зимы,

Так и мое выцветает лицо, истощаются силы,

И неотлучная скорбь долгие жалобы льет.

Страждет тело мое, но душа не менее страждет:

Боль в обоих одна бременем давит двойным.

³⁵ А перед умственным взором стоит, как зримое тело,

Ясно читаясь в былом, образ судьбины моей:

Прежние вижу места, и людей, и нравы, и речи

И вспоминаю, кем был, и понимаю, кем стал,

И умереть я хочу, и на Цезарев гнев я пеняю,

⁴⁰ Что за обиды свои он не карает мечом.

Но коли он пожелал и во гневе явить свою милость,

Пусть мою казнь смягчит; край мне укажет иной.

9[25]25
  © Перевод. С. Шервинский, наследники, 2024


[Закрыть]

Да, здесь есть города с населением – кто бы поверил? —

Греческим, в тесном кольце варварских диких племен.

Некогда даже сюда поселенцы зашли из Милета,

Стали меж гетов свои сооружать очаги.

⁵ Местности имя меж тем древней, чем построенный город:

Был здесь зарезан Абсирт, месту название дав.

На корабле, что воинственной был попеченьем Минервы

Создан и первым прошел даль неиспытанных вод,

Бросив отца, прибыла, по преданью, злодейка Медея

¹⁰ К этому брегу, залив плеском встревожив весла.

Встав на высоком холме, заприметил дозорный погоню:

«Враг подошел! Паруса вижу, Колхида, твои!»

Трепет минийцев объял. Пока причалы снимают,

Быстрые руки пока якорный тянут канат,

¹⁵ Правду возмездья поняв, она грудь разит себе дланью,

Столько свершившей уже, столько готовящей зол.

И хоть таила в душе преизбыток решимости дерзкой,

Бледность была у нее на устрашенном лице.

Вот, увидав вдали паруса: «Мы пойманы! – молвит. —

²⁰ Надобно хитрость найти, чтобы отца задержать!»

И, озираясь вокруг, не зная, как быть и что делать,

Вдруг на брата она кинула взор невзначай.

Кстати явился он ей. «Победила! – она восклицает. —

Знаю: кончиной своей он мое счастье спасет!»

²⁵ Мальчик в неведенье зла ничего между тем не страшился;

Миг – и невинному в бок меч свой вонзает она.

Тело на части разъяв, куски разъятые плоти

В поле спешит разбросать, где их сыскать нелегко.

А, чтоб отец все знал, к вершине скалы прикрепляет

³⁰ Бледные руки его с кровоточащей главой —

Чтоб задержала отца эта новая скорбь, чтоб, останки

Сына ища, задержал полный печалями путь.

Томами с этой поры зовется место, где тело

Брата родного сестра острым мечом рассекла.

10[26]26
  © Перевод. С. Шервинский, наследники, 2024


[Закрыть]

Ежели кто-нибудь там об изгнаннике помнит Назоне,

Если звучит без меня в Городе имя мое,

Пусть он знает: живу под созвездьями, что не касались

Глади морей никогда, в варварской дальней земле.

⁵ Вкруг – сарматы, народ дикарей, и бессы, и геты —

Как унижают мой дар этих племен имена!

В теплое время, с весны, защитой нас Истра теченье,

Он преграждает волной вылазки дерзких врагов,

Но лишь унылой зимы голова заскорузлая встанет,

¹⁰ Землю едва убелит мрамором зимним мороз,

Освободится Борей, и снег соберется под Арктом —

Время ненастья и бурь тягостно землю гнетет.

Снега навалит, и он ни в дождь, ни на солнце не тает —

Оледенев на ветру, вечным становится снег.

¹⁵ Первый растаять еще не успел – а новый уж выпал,

Часто, во многих местах, с прошлого года лежит.

Столь в этом крае могуч Аквилон мятежный, что, дуя,

Башни ровняет с землей, сносит, сметая, дома.

Мало людям тепла от широких штанин и овчины:

²⁰ Тела у них не видать, лица наружу одни.

Часто ледышки висят в волосах и звенят при движенье,

И от мороза блестит, белая вся, борода.

Сами собою стоят, сохраняя объемы кувшинов,

Вина: и пить их дают не по глотку, а куском.

²⁵ Что расскажу? Как ручьи побежденные стынут от стужи

Или же как из озер хрупкой воды достают?

Истр не уже реки, приносящей папирус: вливает

В вольное море волну многими устьями он,

Но, если дуют ветра беспрерывно над влагой лазурной,

³⁰ Cтынет и он и тайком к морю, незримый, ползет.

Там, где шли корабли, пешеходы идут и по водам,

Скованным стужею, бьет звонко копыто коня.

Вдоль по нежданным мостам – вода подо льдом протекает —

Медленно тащат волы тяжесть сарматских телег.

³⁵ Трудно поверить! Но лгать поистине мне бесполезно —

Стало быть, верьте вполне правде свидетельских слов.

Видел я сам: подо льдом недвижен был Понт необъятный,

Стылую воду давил скользкою коркой мороз.

Мало увидеть – ногой касался я твердого моря,

⁴⁰ Не намокала стопа, тронув поверхность воды.

Если бы море, Леандр, таким пред тобой расстилалось,

Воды пролива виной не были б смерти твоей!

В эту погоду взлетать нет силы горбатым дельфинам

В воздух: сдержаны злой все их попытки зимой.

⁴⁵ Сколько Борей ни шумит, ни трепещет бурно крылами,

Все же не может поднять в скованных водах волну.

Так и стоят корабли, как мрамором, схвачены льдами,

Окоченелой воды взрезать не может весло.

Видел я сам: изо льда торчали примерзшие рыбы,

⁵⁰ И между прочим средь них несколько было живых,

Так едва лишь Борей могучею, грозною силой

Полые воды реки, волны на море скует,

Истр под ветром сухим становится ровен и гладок

И по нему на конях дикий проносится враг.

⁵⁵ Враг, опасный конем и далеко летящей стрелою,

Все истребляет вокруг, сколько ни видно земли.

Многие в страхе бегут. Никто за полями не смотрит,

Не охраняют добра, и разграбляется все:

Бедный достаток селян и скотина с арбою скрипучей —

⁶⁰ Все, что в хозяйстве своем житель убогий имел.

В плен уводят иных, связав им за спины руки, —

Им уж не видеть вовек пашен и Ларов своих!

Многих сражает степняк своей крючковатой стрелою —

Кончик железный ее красящий яд напитал.

⁶⁵ Все, что не в силах беглец унести или вывезти, гибнет,

Скромные хижины вмиг вражий съедает огонь.

Здесь внезапной войны и в спокойное время страшатся,

Не налегают на плуг, землю не пашет никто.

Или же видят врага, иль боятся его, хоть не видят.

⁷⁰ Как неживая лежит, брошена всеми, земля.

Здесь под тенью лозы не скрываются сладкие гроздья,

Емкий сосуд не шипит, полный вином до краев,

Нет тут сочных плодов, и Аконтию не на чем было б

Клятвы слова написать, чтобы прочла госпожа.

⁷⁵ Видишь без зелени здесь, без деревьев нагие равнины.

Нет, счастливый сюда не забредет человек!

Так, меж тем как весь мир необъятный раскинут широко,

Для наказания мне этот назначили край!

11[27]27
  © Перевод. С. Шервинский, наследники, 2024


[Закрыть]

Ты, что поносишь меня в моих злоключеньях, бесчестный,

И беспрестанно меня, крови взыскуя, винишь,

Скалами ты порожден, молоком ты вскормлен звериным,

Не сомневаясь, скажу: камни в груди у тебя.

⁵ Где, на каком рубеже твоя остановится злоба?

Где усмотрел ты беду, что миновала меня?

Понт неприютный, Борей да аркадской Медведицы звезды

Только и видят меня в варварском этом краю.

Ни на каком языке не могу говорить с дикарями,

¹⁰ Все здесь, куда ни взгляни, полнит опасливый страх.

Как быстроногий олень, когда жадным он пойман медведем,

Или овца посреди с гор набежавших волков,

Так же и я трепещу в окруженье племен беспокойных,

Чуть не впритык у ребра вражеский чувствуя меч.

¹⁵ Пусть бы кара мала: любимой лишиться супруги,

Родины милой, всего, в чем наслажденья залог, —

Пусть бы из всех невзгод только Цезаря гнев я изведал,

Мало ли было навлечь Цезарев гнев на себя?

Все же нашелся такой, кто рад бередить мои раны,

²⁰ Бойким своим языком всю мою жизнь очернить.

В тяжбе нетрудной блистать способен любой красноречьем.

Много ли надобно сил, чтобы разбитое бить?

Крепкие стены твердынь разрушать – достославное дело,

То, что готово упасть, может повергнуть и трус.

²⁵ Я уж не тот, кем был, – что ж ты тень бесплотную топчешь?

Камень бросить спешишь в мой погребальный костер?

Гектор Гектором был, доколе сражался, и не был

Гектором больше, влачим вслед гемонийским коням.

Помни, что я уж не тот, которого знал ты когда-то,

³⁰ Нет его больше в живых, призрак остался взамен.

Что ж ты призрак пустой преследуешь злыми речами?

Полно! Прошу, перестань маны тревожить мои.

Чистою правдой признай все мои преступленья, но только

Их не злодейством считай, а заблужденьем скорей.

³⁵ Я наказанье и так отбываю – насыть свою злобу!

Карой изгнанья плачусь, местом изгнанья самим.

Доля моя палачу показаться могла бы плачевной,

Лишь для тебя одного я еще мало казним.

Не был злее тебя и Бусирид, не был жесточе

⁴⁰ Тот, кто на слабый огонь медного ставил быка.

Не был и тот, кто быка преподнес царю сицилийцев,

Произведенье свое речью такой пояснив:

«Польза в созданье моем важней, чем сходство с природой,

Больше за пользу меня, чем за искусство хвали!

⁴⁵ Здесь, на правом боку, у быка ты отверстие видишь?

Тех, кто на казнь осужден, можешь внутри запереть.

Жертву потом начинай на медленных угольях жарить —

Взвоет она, и бык, словно живой, замычит.

Ты на подарок такой равноценным ответь мне подарком

⁵⁰ И за находку мою плату достойную дай».

Молвил ему Фаларид: «О казней выдумщик дивный!

Дело ты собственных рук кровью своей освяти».

Сказано – сделано: вмиг, как учил он, быка раскалили,

Так что из пасти его двойственный звук излетал.

⁶⁵ О сицилийцах к чему я твержу меж сарматов и гетов?

Кто бы ты ни был, к тебе жалобы вновь обращу.

Можешь вполне утолить свою жажду кровью моею,

Все, как хотел ты, сбылось – алчное сердце, ликуй!

Всяческих бед претерпел я на суше и на море столько,

⁶⁰ Что по рассказам одним мог бы ты мне сострадать.

Ежели рядом со мной поставишь Улисса, увидишь:

Гневный был страшен Нептун, гневный Юпитер страшней.

Кто бы ты ни был, уймись, перестань бередить мои раны,

Язв глубоких моих грубой не трогай рукой.

⁶⁵ Чтобы затихли скорей о моей провинности толки,

Дай ты время моим зарубцеваться делам.

Помни об общей судьбе: она человека возвысит,

Тут же унизит его – бойся превратностей сам!

После того как со мной случилось такое, о чем я

⁷⁰ Думать не мог, о моих все ж ты печешься делах…

Что же, не бойся: моя отныне всех горестней участь,

Цезаря гнев за собой все мои беды влечет.

А чтобы мог убедиться ты сам и словам моим верил,

Я пожелаю тебе кару мою испытать.

12[28]28
  © Перевод. С. Шервинский, наследники, 2024


[Закрыть]

Уж холода умеряет Зефир – значит, год завершился,

Но меотийской зимы длительней зим я не знал.

Тот, кто вез на спине чрез море злосчастную Геллу,

В срок надлежащий сравнял длительность ночи и дня.

⁵ Юноши, верно, у вас и веселые девушки ходят

Рвать фиалки в местах, где их не сеял никто.

Тысячью разных цветов луговины уже запестрели,

Птицы, нигде не учась, песни поют о весне.

Ласточка, чтобы с себя материнское смыть преступленье,

¹⁰ Люльку под балкой крепит, строит свой маленький дом.

Злаки, что были досель бороздами скрыты Цереры,

Снова из почвы сырой нежные тянут ростки.

Там, где растет виноград, на лозе наливаются почки —

Только от гетских краев лозы растут далеко!

¹⁵ Там, где рощи шумят, на деревьях листва зеленеет —

Только от гетских краев рощи шумят далеко!

Ныне там время забав: уступает игрищам разным

Форум свою суетню и красноречья бои.

Там и ристанье коней, и с потешным оружием схватки;

²⁰ Дротики мечут, легко обручей катят круги.

Юноши, тело свое натерев, текучее масло

С мышц утомленных омыть девственной влагой спешат.

Полон театр, там споры кипят, накаляются страсти,

Три вместо форумов трех нынче театра шумят.

²⁵ Трижды, четырежды – нет, не исчислить, насколько блаженны

Те, для кого не закрыт Град и услады его!

Здесь же слежу я, как снег под весенними тает лучами,

Как перестали ломать крепкий на озере лед.

Море не сковано льдом, и по твердому Истру не гонит

³⁰ C грохотом громким арбу местный сармат-волопас.

Скоро в наш край прибывать и суда начнут понемногу,

Возле Понтийской земли станет заморский корабль.

Тотчас к нему побегу, корабельщика встречу приветом,

Прибыл зачем, расспрошу, кто он, откуда приплыл.

³⁵ Странно тут видеть его, если он не из ближнего края,

Если не плыл по своим он безопасным водам, —

Редко кто так далеко из Италии по морю едет,

Редко заходят сюда, где им пристанища нет.

Греческим он языком владеет иль знает латинский —

⁴⁰ Этот язык для меня был бы, конечно, милей!

Где бы на бурных волнах Пропонтиды иль в устье пролива

По произволу ветров он не пустил паруса,

Кто бы он ни был, с собой, возможно, доставит он вести,

Мне перескажет молву иль хоть частицу молвы.

⁴⁵ Если б он мог – об этом молю! – рассказать про триумфы

Цезаря и про его богу латинян обет!

Или как ты, наконец, Германия буйная, пала,

Скорбной склонясь головой перед великим вождем.

Тот, кто расскажет про все, о чем вдалеке я тоскую,

⁵⁰ Без промедленья войдет гостем желанным в мой дом.

Горе! Ужель навсегда быть в Скифии дому Назона?

Этот ли ссыльный очаг Ларов заменит моих?

Боги! О сделайте так, чтобы мной обитаемый угол

Цезарь не домом моим, но лишь тюрьмою считал!

13[29]29
  © Перевод. С. Шервинский, наследники, 2024


[Закрыть]

Самый безрадостный день (к чему я на свет появился!) —

День, когда был я рожден, – в должное время настал.

Что посещаешь ты вновь изгнанника в годы несчастий?

Лучше бы им наконец было предел положить.

⁵ Если б заботился ты обо мне и была в тебе совесть,

С родины милой за мной ты бы не следовал вдаль.

Там, где первые дни моего ты младенчества видел,

Лучше, когда бы ты стал днем и последним моим.

Лучше, подобно друзьям при моем расставании с Римом,

¹⁰ Ты, опечалившись, мне просто сказал бы: «Прости!»

В Понте что надо тебе? Или Цезаря гневом ты тоже

Изгнан в предел ледяной крайнего круга земли?

Видимо, ждешь ты и здесь, по обычаю, почестей прежних —

Чтобы спадали с плеча белые складки одежд,

¹⁵ Чтобы курился алтарь, цветочными венчан венками,

Чтобы в священном огне ладан, сгорая, трещал,

Чтобы тебе я поднес пирог, отмечающий годы,

Чтобы молитвы богам благоговейно творил?

Нет, не так я жив, не такая пора наступила,

²⁰ Чтобы я мог твой приход прежним весельем встречать.

Мне погребальный алтарь, кипарисом печальным увитый,

Больше пристал и огонь, смертного ждущий костра.

Жечь фимиам ни к чему, обращенья к богам бесполезны,

Не подобают устам нашим благие слова.

²⁵ Если, однако, молить в этот день мне о чем-либо можно,

Я лишь о том, чтоб сюда ты не являлся, молю.

Здесь я доколе живу, почти на окраине мира,

Около Понта с его ложным прозваньем «Евксин».

14[30]30
  © Перевод. Н. Вольпин, наследники, 2024


[Закрыть]

Первосвященник наук, ученых мужей покровитель,

Чем ты занят, скажи, гения друг моего?

Частый мой гость в счастливые дни, ты много ли сделал,

Чтобы хоть частью одной с вами я жил и теперь?

⁵ Также ль мои собираешь стихи, кроме тех, о науке,

Чье сотворенье творцу только на гибель пошло?

Делай, что в силах твоих, почитатель новых поэтов,

Плоти от плоти моей в Риме исчезнуть не дай.

К ссылке приговорен поэт, не книги поэта —

¹⁰ Не заслужили они кару, как он заслужил.

Видели мы не раз: отец – в далеком изгнанье,

А, между тем, сыновьям в Риме позволено жить.

Стихотворенья мои без матери, словно Паллада,

Были на свет рождены, племя-потомство мое.

¹⁵ Их под опеку твою отдаю: тем больше заботы

Им удели, что теперь нет и отца у сирот.

Трех из моих детей со мною постигла зараза,

Но безбоязненно в дом можешь принять остальных.

Есть среди них и пятнадцать книг о смене обличья,

²⁰ Выхваченных из огня при погребенье отца.

Если бы сам не погиб до времени, верную славу

Я бы стяжал и для них, тщательно слог отточив.

Так они и живут без отделки в устах у народа,

Если в народных устах что-нибудь живо мое.

²⁵ К прежним добавь и эти стихи, уж не знаю, какие,

Только б они до тебя с края земли добрели.

Если строки мои прочесть найдется охотник,

Пусть он заране учтет, где я писал и когда.

В ссылке, в дикой стране. Кто об этом знает и помнит,

³⁰ По справедливости тот будет поэта судить

И подивится еще, как мог в подобных лишеньях

Я хоть такие стихи скорбной рукой выводить.

Да, надломили мой дар страданья, а дар мой и прежде

Сильным не бил ключом – скудную струйку точил.

³⁵ Но и таков, как был, захирел он без упражненья,

В долгом застое сох, чахнул и вовсе погиб.

Вдосталь книг не найду, какие манят и питают,

Здесь вместо книг поет звон тетивы и меча.

Нет по всей стране никого, кому бы я с толком

⁴⁰ Мог почитать стихи, – выслушав, их не поймут.

В уединенье ль уйти – так нельзя: против гетов ворота

Тут на запоре всегда, город стена сторожит.

Слово порой ищу или имя, название места —

Нет вокруг ничего, кто бы верней подсказал.

⁴⁵ Или порой начну говорить, и – стыдно сознаться —

Просто слова не идут: ну разучился, и все!

Уши оглушены и фракийской молвью, и скифской,

Чудится, скоро стихи стану по-гетски писать.

Даже боюсь, поверь, что вкравшиеся меж латинских

⁵⁰ Ты и понтийские тут вдруг прочитаешь слова.

Довод защиты прими – судьбы превратной условья

И, какова ни на есть, книгу мою оправдай.

Книга IV

1[31]31
  © Перевод. С. Шервинский, наследники, 2024


[Закрыть]

Если погрешности есть – да и будут – в моих сочиненьях,

Вспомнив, когда я писал, их мне, читатель, прости.

В ссылке я был и не славы искал, а лишь роздыха чаял,

Я лишь отвлечься хотел от злоключений моих.

⁵ Так, волоча кандалы, поет землекоп-каторжанин,

Песней простецкой своей тяжкий смягчая урок;

Лодочник тоже, когда, согбенный, против теченья

Лодку свою волоча, в илистом вязнет песке.

Так, равномерно к груди приближая упругие весла,

¹⁰ Ровным движеньем волну режет гребец – и поет.

Так и усталый пастух, опершись на изогнутый посох

Или на камень присев, тешит свирелью овец.

Так же – нитку прядет, а сама напевает служанка,

Тем помогая себе скрасить томительный труд.

¹⁵ Как увели – говорят – от Ахилла Лирнесскую деву,

Лирой Гемонии он горе свое умерял.

Пеньем двигал Орфей и леса, и бездушные скалы

В скорби великой, жену дважды навек потеряв.

Муза – опора и мне, неизменно со мной пребывавший

²⁰ К месту изгнанья, на Понт, спутник единственный мой.

Муза ни тайных коварств, ни вражьих мечей не боится,

Моря, ветров, дикарей не устрашится она.

Знает, за что я погиб, какую свершил я оплошность:

В этом провинность моя, но злодеянья тут нет.

²⁵ Тем справедливей она, что мне повредила когда-то,

Что и ее обвинял вместе со мною судья.

Если бы только, от них предвидя свои злоключенья,

Я прикасаться не смел к тайнам сестер Пиэрид!

Как же мне быть? На себе я могущество чувствую Музы,

³⁰ Гибну от песен, а сам песни, безумный, люблю.

Некогда лотоса плод, незнакомый устам дулихийцев,

Сам вредоносный для них, дивным их вкусом пленял.

Муки любви сознает влюбленный, но к мукам привязан,

Ту, от кого пострадал, сам же преследует он.

³⁵ Так повредившие мне услаждают меня мои книги,

Будучи ранен стрелой, к ней я любовью влеком.

Может быть, люди сочтут одержимостью это пристрастье,

Но одержимость в себе пользы частицу таит.

Не позволяет она лишь в горести взором вперяться,

⁴⁰ Бед повседневных она мне замечать не дает.

Ведь и вакханка своей не чувствует раны смертельной,

С воплем, не помня себя, кряжем Эдонии мчась.

Так, лишь грудь опалит мне зелень священного тирса,

Сразу становится дух выше печали людской.

⁴⁵ Что ему ссылка тогда, побережье скифского Понта?

Бедствий не чувствует он, гнев забывает богов.

Словно из чаши отпил я дремотной влаги летейской,

И в притупленной душе бедствий смягчается боль.

Чту я недаром богинь, мою облегчающих муку,

⁵⁰ Хор геликонских сестер, спутниц в изгнанье благих,

На море и на земле меня удостоивших чести

Всюду сопутствовать мне, на корабле и пешком.

О благосклонности их и впредь я молю – остальной же

Сонм бессмертных богов с Цезарем был заодно:

⁵⁵ Сколько послали мне бед, сколько есть на прибрежье песчинок,

Столько в морской глубине рыб или рыбьей икры.

Легче цветы сосчитать по весне, иль летом колосья,

Или под осень плоды, или снежинки зимой,

Нежели все, что стерпел я, кидаемый по морю, прежде

⁶⁰ Чем на Евксинское смог левобережье ступить.

Но как я прибыл сюда, не легче стали невзгоды,

Рок злополучный меня также и здесь настигал.

Вижу теперь, что за нить от рожденья за мной потянулась,

Нить, для которой одна черная спрядена шерсть.

⁶⁵ Что говорить обо всех грозящих жизни засадах —

Мой достоверный рассказ невероятным сочтут.

Это ль не бедствие – жить обречен меж бессов и гетов

Тот, чье имя всегда римский народ повторял!

Бедствие – жизнь защищать, положась на ворота и стены,

⁷⁰ Здесь, где и вал крепостной обезопасит едва.

В юности я избегал сражений на службе военной,

Разве лишь ради игры в руки оружие брал.

Ныне, состарившись, меч я привешивать вынужден к боку,

Левой придерживать щит, в шлем облекать седину.

⁷⁵ Только лишь с вышки своей объявит дозорный тревогу,

Тотчас дрожащей рукой мы надеваем доспех.

Враг, чье оружие – лук, чьи стрелы напитаны ядом,

Злобный разведчик, вдоль стен гонит храпящих коней.

Как, кровожадный, овцу, не успевшую скрыться в овчарню,

⁸⁰ Тащит волоком волк и через степи несет,

Так любого, за кем не сомкнулись ворота ограды,

Гонят враги-дикари, в поле застигнув его.

В плен он, в неволю идет с ременной петлей на шее,

Или на месте его яд убивает стрелы.

⁸⁵ Так и хирею я здесь, новосел беспокойного дома,

Медленно слишком, увы, тянется время мое.

Но помогает к стихам и былому служенью вернуться

Муза меж стольких невзгод – о, чужестранка моя!

Только здесь нет никого, кому я стихи прочитал бы,

Нет никого, кто бы внять мог мой латинский язык.

⁹⁰ Cтало быть, сам для себя – как быть? – и пишу, и читаю,

Вот и оправдан мой труд доброй приязнью судьи.

Все ж я не раз говорил: для кого я тружусь и стараюсь?

Чтобы писанья мои гет иль сармат прочитал?

Часто, покуда писал, проливал я обильные слезы,

⁹⁵ И становились от них мокры таблички мои.

Старые раны болят, их по-прежнему чувствует сердце,

И проливается дождь влаги печальной на грудь.

А иногда и о том, чем был, чем стал, размышляю,

Мыслю: куда меня рок – ах! – и откуда унес!

¹⁰⁰ Часто в безумье рука, разгневана вредным искусством,

Песни бросала мои в запламеневший очаг.

Но, хоть от множества строк всего лишь немного осталось,

Благожелательно их, кто бы ты ни был, прими.

Ты же творенья мои, моей нынешней жизни не краше,

¹⁰⁵ Недосягаемый мне, строго – о, Рим! – не суди.