Текст книги "Наука любви"

Автор книги: Публий Овидий Назон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

11[15]15
  © Перевод. Н. Вольпин, наследники, 2024


[Закрыть]

Все до последней строки, что прочтешь ты в книжечке этой,

Все написано мной в трудных тревогах пути.

Видела Адрия нас, когда средь открытого моря

Я в ледяном декабре дрог до костей и писал;

⁵ После, когда, покинув Коринф, двух морей средостенье,

Переменил я корабль, дальше в изгнанье спеша,

Верно, дивились на нас в Эгейских водах Киклады:

«Кто там под свист и вой в бурю слагает стихи?»

Странно теперь и мне самому, как в этом смятенье

¹⁰ Духа и гневных вод гений мой все ж устоял!

Оцепенение чувств иль безумие этому имя,

Легче в привычных трудах делалось мне на душе.

Часто гоняли меня по волнам тученосные Геды,

Часто под взором Плеяд море вскипало грозой,

¹⁵ Часто мрачил нам день эриманфской Медведицы сторож

Или Гиады Австр в ливнях осенних топил.

Море врывалось порой в корабль, но и тут я, бывало,

Сам трепещу, а рукой стих за стихом вывожу.

Вот и сейчас на ветру напряглись и стонут канаты,

²⁰ Вогнутым горбясь холмом, пенный вздымается вал.

Вижу, кормчий забыл искусство свое и, с мольбою

К небу ладони воздев, помощи ждет от богов.

Всюду, куда ни гляжу, только смерти вижу обличье —

Смерти, которой страшусь и о которой молю!

²⁵ В гавань приду, а зачем? И гавань-то ужасом полнит:

Моря опасна вражда, берег опасней вдвойне!

Мучат коварством равно что люди, что море – и страхи

Схожие, как близнецы, буря рождает и меч.

Подстерегает меня клинок, чтобы кровью упиться,

³⁰ Буря ревнует стяжать славу убийцы моей.

Слева – варварский край: на поживу жадный, привык он

В войнах, в крови, в резне верной добычи искать.

Как ни взмело дыханье зимы водяные просторы,

Пуще, чем море вокруг, сердце в груди смятено.

³⁵ Тем снисходительней нам ты простишь, справедливый читатель,

Если твоих надежд не оправдали стихи.

Я их писал, увы, не в садах моих, как любил я,

Не по привычке былой, нежась в постели, слагал;

Дней коротких лучи уловляя, игрушка пучины,

⁴⁰ Я пишу, а волна хлещет мне прямо на лист.

Развоевалась зима и, жестоко грозя, негодует,

Что не сдается поэт, пишет и пишет стихи!

Что ж, я готов уступить, но уступки прошу за уступку:

Вот я кончаю стихи, ты же кончай бушевать.

Книга II[16]16
  Перевод А. Фета


[Закрыть]

Что мне за дело до вас, забота несчастная, книжки,

Бедному, что погублен самим дарованьем своим?

Снова вину свою, Муз осужденных зачем призываю

Иль наказание раз мало еще заслужить?

⁵ Песни соделали то, что меня познать захотели

Мужи и жены, плохим став предвещаньем мне:

Песни соделали, что меня и нравы заметил

Цезарь, когда увидал только Искусство мое.

Труд у меня отними, и жизни упрек ты отнимешь.

¹⁰ Я к стихам отношу, что виноватым сочтен.

Эту награду забот, как и бессонных усилий

Я стяжал; приобрел мой наказание дар.

Будь я умен, поделом бы ученых сестер ненавидел,

Божества, что во вред стали поклоннику их.

¹⁵ Ныне же – таково при моем страдании безумство —

Бедную ногу к тому же камню я снова несу:

Так побежденный спешит на арену опять гладиатор,

И поврежденный корабль в грозные волны идет.

Может быть, как в старину владыке Тевтрантскаго царства,

²⁰ То же, чем ранен я был, мне же и помощь подаст;

Муза, что вызвала гнев, и вызванный то ж успокоить;

Песни умеют склонять часто великих богов.

Сам же Цезарь велел матерям и дщерям Авзонским

Славословия петь башней увенчанной Опс.

²⁵ Петь и в честь Феба велел в то время, как игры справлял он,

Кои столетье одно видит однажды всего.

По примерам таким о если бы, Цезарь кротчайший,

Пред дарованьем моим ныне смягчился твой гнев.

Точно он справедлив и мной, сознаюсь я, заслужен; —

³⁰ Не до того с моего стыд удалился лица —

Не согреши я меж тем, то в чем и прощать то бы мог ты?

Повод к прощению мой жребий тебе подает.

Если б за каждым грехом людским Юпитер кидал бы

Молнии, в срок небольшой он безоружен бы стал;

³⁵ Он же, когда прогремит, пугая грохотом землю,

Проясняет эфир, как поразгонит дожди.

Вот и по праву отцом и владыкой богов он зовется,

И по праву во всем мире всех больше Зевес.

Ты ж, как отечества ты зовешься отцом и владыкой,

⁴⁰ Нрава держись божества, имя носящего то ж.

Это и делаешь ты, и не был никто в состояньи

Государства бразды кротче держать своего.

Часто ты стороне давал побежденной пощаду,

Ту, что не дал бы тебе кто победителем стал.

⁴⁵ Многих я тоже видал, награжденных казной и почетом,

Что оружье несли против твоей головы.

День, что войну прекращал, был концом тебе бранного гнева,

Стороны обе во храм вместе вносили дары.

Как и воин твой рад тому, что врага победил он,

⁵⁰ Так побежденному есть радости повод врагу.

Дело то лучше мое, обо мне не скажут, что шел я

В лагерь противный или вражеской силе вослед.

Морем клянусь и землей, к тому ж божеством еще третьим,

Предстоящим и всем видимым богом – тобой,

⁵⁵ Что был этой душой тебе, муж высокий, я предан

И, чем только я мог, был в помышленьях твоим.

Я желал, чтоб взошел ты поздно ко звездам небеcным,

Малою частью толпы с той же молитвой я был;

Набожно ладана нес за тебя заодно я со всеми,

⁶⁰ К общим молениям то ж я приобщал и свои.

Книги зачем помяну, хоть ставшие мне обвиненьем,

Что в них тысячи мест именем полны твоим?

В больший труд загляни, что досель без конца пребывает,

О превращенных телах в невероятную стать:

⁶⁵ Вашего имени там ты восхваление встретишь,

Там залогов души много ты встретишь моей.

Не прибывает твоя слава от песен, и чем бы

Ей еще большей возрост, этого нет для нее.

Слава Зевесу ничто, но ему его дел оглашенье

⁷⁰ И предметом предстать песни отраду дает,

Как Гигантской войны припоминают сраженья,

То вероятно, что он рад восхваленьям своим.

Славят другие тебя достойною речью и с большим

Дарованьем твои громко поют похвалы.

⁷⁵ Все ж, как и сотни быков пролитой крови, так точно

И незначительной рад почести ладана бог.

О! Суров и ко мне всех был врагов жесточайшим,

Кто лишь проказы мои перед тобою читал!

Ибо сколько ж тебя прославляющих песен могли бы

⁸⁰ В книжках моих прочтены быть с благосклонной душой!

Но при гневе твоем кто ж мог моим другом остаться?

Чуть в то время и сам не был своим я врагом.

Как подаваться начнет потрясенный дом, то вся тяжесть

На склонившиеся части повалится вдруг,

⁸⁵ Все расходится врознь, как трещина выйдет случайно.

Собственной увлечено тяжестью рушится все.

Ненависть так-то людей создана моей песней, и следом,

Как подобало, толпа взглядом твоим увлеклась.

Но, я помню, мою ты жизнь и нравы одобрил,

⁹⁰ Как проходил на коне я подаренном тобой.

(Ежели пользы в том нет и похвал никаких не бывает

Честности, все же вины не было тут никакой).

И недурно была мне судьба вручена осужденных

И тот спор, что судить там приходилось мужам.

⁹⁵ Частные тоже дела я решал как судья беспристрастный,

И с побежденной сочтен правым я был стороны.

Ея несчастный! Ведь мог, не будь мне последний на гибель,

Быть не однажды спасен я приговором твоим.

Был я последним сгублен, и на дно погрузила

¹⁰⁰ Буря одна столько раз не поврежденный корабль.

И не малая часть меня бездны сгубила, а волны

Все на эту главу рухнули и океан.

Видел я нечто зачем? Глазами зачем согрешил я?

Неосторожный, зачем я о проступке узнал?

¹⁰⁵ Невзначай увидал Актеон без одежды Диану:

Тем не меньше своих стал он добычей собак.

И у небесных то знать искупать случайности должно,

И если бог оскорблен, случай не будет прощен.

В этот день, как я был увлечен несчастной ошибкой,

¹¹⁰ Правда, погиб небольшой, но незапятнанный дом;

Так однако же мал, что с отцовского поля считался

Видным не менее он и благородным других,

И ни бедностью, ни богатством своим не заметен;

Так что меж тем и другим всадника надо б считать.

¹¹⁵ Ежели дом мой и мал по имуществу или пронырству,

То наверно не скрыт он дарованьем моим.

Хоть бы казалось, что им владел я до крайности молод,

Но во вселенной несу имя великое я,

И ученых семья Назона знает и смеет

¹²⁰ Cопричислить его к не надоевшим мужам.

Избранный Музами дом рухнул поэтому только

Из-за одной, но зато немаловажной вины;

Рухнул однако же так, что мог бы подняться, когда бы

Оскорбленного мог Цезаря гнев замереть,

¹²⁵ Коего так под конец велико милосердие в каре,

Что появилось оно мягче, чем в страхе я ждал.

Жизнь дарована, и от смерти твой гнев отступился,

О, как воздержно ты, вождь, силы свои приложил!

Надо прибавить, что ты родового не отнял наследства,

¹³⁰ Точно как будто бы жизнь даром была небольшим.

Ты мой грех осудил не приговором сената,

И изгнанье изрек мне не избранный судья:

Грозные молвил слова – так это вождя и достойно —

Сам за обиды свои ты, как прилично, отмстил.

¹³⁵ Ты прибавь приговор, хотя и строгий и грозный,

Кроток в названьи меж тем и наказания был:

Ведь именуюся в нем я удаленным, не ссыльным,

О судьбине моей есть там отдельно слова.

Здравому в полном уме хоть нет наказанья тяжел,

¹⁴⁰ Чем не по нраву ему мужу такому прийтись;

Но бывает меж тем божество к примирению склонно,

Тучу рассеяв порой светлый является день.

Отягченный я ильм виноградными лозами видел

Тот, что грозною был молнией Зевса задет.

¹⁴⁵ Если б надеяться ты запретил, я все б был в надежде;

Это возможно одно при запрещенье твоем.

Всходит надежда во мне, коль взгляну, кротчайший владыка,

Я на тебя; а на свой грех, – то поникнет она.

Точно как у ветров, волнующих воздух, их ярость

¹⁵⁰ Не одинакова и не непрерывна их злость;

А успокоятся вдруг и вперемежку безмолвны,

И подумаешь, что силы лишились они.

Так уходят и вновь изменясь мои страхи приходят

И надежду тебя умолить то дадут, то возьмут.

¹⁵⁵ Пусть же во имя богов, что шлют и да шлют тебе годы

Долгие, коль дорожат именем Римским они,

И отечества, что при тебе как отце безопасно,

В коем недавно еще членом народа я был, —

Так пусть любовь, что всегда стяжал ты душой и делами,

¹⁶⁰ Благодарный тебе Город как долг воздает;

Общие годы с тобой пусть Ливия также проводит

Та, что супругою быть только достойна твоей,

Та, коей только не будь, холостым тебе быть подобало б,

Нету такой, для кого мог бы супругом ты быть;

¹⁶⁵ Так со счастливым с тобой будь сын твой счастлив, чтоб правил

Некогда этой страной он при старейшем старик;

Как поступают твои, созвездие юное, внуки,

Следом деяний твоих пусть и отцовских идут;

К лагерю так твоему всегда привычна, Победа

¹⁷⁰ Ныне пусть снова идет следом знакомых значков,

Пусть на обычных крылах вкруг Авзонского вьется владыки

И лавровым венцом волос украсить того,

Кем ты войны ведешь и чьей грудью ты бьешься,

Коему высшую власть дал и богов ты своих,

¹⁷⁵ (Ты половиной своей здесь и блюдешь над столицей,

А половиной вдали грозные войны ведешь);

Так да вернется к тебе он, сраженных врагов победитель,

И блестит с высоты лавром венчанных коней! —

Сжалься, прошу, убери свою молнию, грозные стрелы,

¹⁸⁰ Cтрелы, увы! Бедняку слишком знакомые мне!

Сжалься, отчизны отец, и, помня об этом прозванье,

Не отнимай у меня на всепрощенье надежд!

Не о возврате прошу, хотя великие боги

Часто дарили того, кто и о большем молил:

¹⁸⁵ Если просящему дашь ты изгнанье помягче, поближе,

Часть большая тогда снимется кары моей.

Крайнее я выношу, к врагам в середину заброшен,

И от родимой страны дальше изгнанника нет.

Выслан один я в конец семиустого Истра, холодным

¹⁹⁰ Парразийской притом девы созвездьем томим.

(Гетов, Колхийцев, Яциг, как и толпу Меретийцев

Вод Данувийских едва в силах сдержать быстрина).

Если другие тобой за дела изгонялись важнее,

Дальше меня никому не назначалась страна.

¹⁹⁵ Дальше уж нет ничего, окромя врагов здесь да стужи

И волны той морской, что застывает в мороз.

Левая Римская часть Эвксина доходит досюда,

Больше Бастерны затем и Савроматы живут.

Это земля всех поздней явилась под властью Авзонской

²⁰⁰ И едва на краю жмется владений твоих.

Умоляю, отсель сошли меня в верное место,

Чтобы с отечеством я не был и мира лишен,

Чтоб я народов, что Истр еле в силах сдержать, не боялся

И гражданин твой пленен я бы не мог быть врагом.

²⁰⁵ Недопустимо, чтоб кто из крови Латинской рожденный

Варваров цепи носил, ежели Цезари есть.

Как погубили меня два проступка – песнь и ошибка,

В деле одном про вину мне умолчать надлежит;

Ибо не стою я, чтоб обновить твои раны мне, Цезарь,

²¹⁰ Коему слишком уже было и раз поскорбеть.

Остается та часть, где гнусною выставлен песнью

Любодеяний срамных явным наставником я.

Стало быть может же что обмануть небесное сердце?

И есть многое, что знать слишком мелко тебе.

²¹⁵ Как охраняющему богов и высокое небо

Недосуг о делах мелких Зевесу радеть,

Так ли когда от тебя ты зависящий мир озираешь,

От заботы твоей все что пониже бежит?

Подлинно царства глава ужель, свое место оставя,

²²⁰ Cтал бы в неравных стопах ты песнопенья читать?

Не такая гнетет тебя Римскаго имени тяжесть,

И на плечах твоих несть груз не настолько легко,

Чтоб ты свое божество обратить мог на глупые шутки,

И досуги мои сам бы глазами пытал.

²²⁵ То придется смирять Паннонца, то край Иллирийский,

Реция страх наведет или Фракия мечом;

То Арменец с мольбой о мире, то лук простирает

Трепетной дланью Парс конный с значками, что взял;

То тебя юношею Германия чувствует в сыне,

²³⁰ И за великого в бой Цезаря Цезарь идет;

И наконец, чтоб в таком, какого нигде не бывало,

Теле колеблющейся части и быть не могло,

Городом ты утомлен и опекой твоих же законов

Да и тех нравов, что ты рад уподобить своим;

²³⁵ И не дается тебе досуг, что даешь ты народам,

И безустанные ты войны со всеми ведешь.

Буду ли я удивлен при такой обузе занятий,

Что не развертывал ты шуток моих никогда?

Если б, чего б я желал, ты был случайно свободен,

²⁴⁰ То в искусстве моем винности бы не прочел.

Точно оно, сознаюсь, не с суровым челом написалось

И недостойно служить чтеньем такому вождю.

Все тем не меньше оно не противно уставам законов,

И не учит оно Римских матрон ничему.

²⁴⁵ Чтоб сомневаться не мог ты, к кому я писал свои книги,

Эти четыре стиха там же в одной из троих.

«Нежные прочь от меня вы повязки, стыдливости признак,

Как и скрывающая ноги до пят бахрома!

Только законное я пою и обман разрешенный

²⁵⁰ И преступленья в моей песне нимало не будь».

Разве от этого я Искусства не гнал непреклонно

Тех, коих трогать уже стола с повязкой претят?

«Но матрона чужим заручиться может искусством,

Есть из чего ей извлечь, хоть не учили ее».

²⁵⁵ Пусть ничего потому не читает матрона, затем что

С каждою песней в грехе стать она может умней.

Что ни затронет она, коль есть в ней стремленье к худому,

То пороку оттоль нравы научит свои.

Летописи ли возьмет – ничего суровее нет их —

²⁶⁰ Матерью Илия как стала, прочтет ведь она.

Если узнает, была Энеад кто праматерь, то спросит,

Матерью Энеад стала Венера с чего.

(Далее я изложу, коль успею сказать по порядку,

Как способен вредить каждый род песен сердцам).

²⁶⁵ Но потому обвинять не следует всякую книгу.

Нет полезного, чтоб также вредить не могло.

Что полезней огня? Но кто спалить пожелает

Дом, дерзновенные тот руки снабжает огнем.

То исторгает, а то дает медицина здоровье,

²⁷⁰ Траву на пользу она кажет и вредную то ж.

Препоясан мечом и разбойник, и ловкий прохожий;

Тот засаду несет, этот защиту свою.

Правые чтобы вести дела, красноречию учат,

А, виновных храня, губит невинных оно.

²⁷⁵ Так без сомненья моя и песнь, если с чистым прочтется

Сердцем, не может вреда произвести никому.

(Кто же пороков каких разыщет в них, ошибется

И к сочиненьям моим явится строг чересчур).

Хоть бы признался я в том, то семена легкомыслья

²⁸⁰ Зрелища тоже дают: все ты театры закрой!

Повод вдаваться в грехи как часто игры давали!

Твердую почву зачем Марсов равняет песок!

Пусть уничтожится цирк! Не безвредна средь цирка свобода:

С незнакомым сидит мужем тут дева рядком.

²⁸⁵ Если гуляют тут с тем, чтобы сюда же явился

И любовник, зачем портик открыт хоть один?

Есть ли место святей храма? и их избегает

Пусть такая, чей ум сильно наклонен к греху!

Стой в храме Зевса она, в храме Зевса она б вспоминала

²⁹⁰ Матерями всего скольких соделал сей бог.

В храме ближайшем молясь Юноны ей вспомнится, сколько

От наложниц пришлось этой богине страдать.

Как Палладу узрит, то спросит, зачем это дева

Эрихтония, плод страсти преступной, спасла.

²⁹⁵ Вступит ли в дар твой, во храм великого Марса, Венера

Купно со Мстителем там, – муж перед дверью стоит.

В храме Изиды она, за что же Сатурния спросит

Через Ионийскую глубь эту гнала и Босфор?

Вместе с Венерой Анхиз, герой Латмийский с Луною,

³⁰⁰ И Иазий на ум вместе с Церерой придут.

Может все соблазнить уже развращенную душу,

Но по своим все стоит благонадежно местам.

И от писанного для одних распутниц Искусства

Руки Матрон устранить первый старается лист.

³⁰⁵ Та ж, что ворвется куда ей жрец входить не дозволил,

Тут же виновна сама в этом запретном грехе.

Не грешно развернуть стихи с содержанием нежным,

Многое чистой прочесть можно, не делав того.

Строгая видит не раз Матрона нагих предстоящих

³¹⁰ Дев для Венериных игр во всевозможных родах.

И Весталки глядят на тела распутниц глазами,

Но к наказаньям причин в том властелин не нашел.

Но отчего чересчур оказалась резва моя Муза,

И отчего на любовь книжка наводит моя?

³¹⁵ Остается в грехе и в вине очевидной сознаться,

Дара мне своего и разумения жаль.

Что же скорее я ту Арголийской сраженную мощью

Не изувечил своей песнею Трою опять?

Что о Фивах молчал и взаимных братниных ранах,

³²⁰ И о семи тех вратах, в коих у каждых свой вождь?

Ведь и воинственный Рим не отказывал мне в содержаньи,

Благочестивый труд самый славить отчизны дела.

Но как заслугами все переполняешь ты, Цезарь,

То я бы должен одну часть лишь из целого петь;

³²⁵ Как привлекает глаза сиянье лучистое солнце,

Так бы деянья твои душу мою увлекли.

Я без вины осужден, пашу я бесплодное поле,

А плодовитость была там то большая нужна.

Не должна потому доверяться лодочка морю,

³³⁰ Что на малом пруду смеет резвиться она.

Может быть я, – но и в том сомневаюсь, – довольно искусен

В легких стихах и слагать мелкие песни горазд;

Но когда б мне велел ты огнем укрощенных Зевеса

Славить Гигантов, без сил был бы я к ноше такой.

³³⁵ Дару великому след великий славить деянья

Цезаря, чтобы труда не превышал сам предмет.

Все же меж тем я дерзнул, но умалял я, казалось,

И что, преступно, твоей славе являлся в ущерб.

К легкому делу опять, к молодым вернулся я песням,

³⁴⁰ И любовью я ложною грудь возбудил.

Этого я не хотел, но меня судьба увлекала,

И в наказанье себе я даровитым бывал.

Горе, учился зачем! Зачем это я обучаем

Был родителями и хоть буквы видал!

³⁴⁵ Стал я противным тебе этой шалостью ради Искусства,

Так как считал ты, что я к ложу запретному звал,

Но новобрачных никак не учил я тайным проделкам,

Мало кто знает чего, тот и не может учить.

Так веселья я сочинял нежные песни,

³⁵⁰ Чтоб не задела молва имени чем моего.

Даже из темной толпы нет мужа, который в сомненье

Впал по моей бы вине, точно ли стал он отцом.

Верь мне, что нравы мои от моих песнопений различны —

Жизнь безупречна вполне, Муза игрива моя —

³⁵⁵ Лживы творенья мои сочиненья большею частью:

И дозволяли себе более, чем их творец.

Книжка не признак души, а безупречная радость,

Если для многих ушей может отраду принесть.

Акций был бы жесток, Теренций бражником был бы,

³⁶⁰ Были б задорными те, что злые войны поют.

Да не один я писал о нежной любви сочиненья,

Но наказан один был я за песни любви.

Иль не тому, чтоб мешать любовь с вином изобильным,

Лирик старец учил Тейскою Музой своей?

³⁶⁵ Дев не к любви ли одной звала Лесбейская Сафо?

Уцелела меж тем Сафо и тот уцелел.

Не повредило равно и тебе, Баттиад, что ты часто

Перед читателем сам пел наслажденья свои.

У Менандра веселого нет без любви сочиненья,

³⁷⁰ А ведь читают его мальчик и дева меж тем.

Что ж Илиада коли не распутница, из-за которой

Между любовником и мужем велася война?

Что ж раньше пламени в ней найдешь к Бризеиде и также

Как во гнев привела пленная дева вождей?

³⁷⁵ Иль Одиссея то что, коль не женщина с целью любовной,

Как отсутствует муж, многим желанна одна?

Кто же коль не Меонид повествует, как Марса с Венерой

Связанных были тела взяты на ложе стыда?

Без великого мы Гомера откуда бы знали,

³⁸⁰ Как две богини одним к гостю пылали огнем?

Важностью между письмен трагедия всех побеждает:

Тем не меньше всегда в ней содержаньем любовь.

Что ж в Ипполите-то есть, кроме мачехи с страстью слепою?

Стала Канака славна брата любовью к ней.

³⁸⁵ Не Танталид ли с своей костью слоновой Пизейку

На Фригийских конях мчал, Купидоном гоним?

Что окрасила мать детей своих кровью железо,

То к тому привела боль оскорбленной любви.

В птиц превратила любовь и царя и наложницу тотчас,

³⁹⁰ Также и мать, что хранит все же об Итисе грусть.

Брать преступный когда б не полюбил Аэропы,

Мы об обратных конях Соля тогда б не прочли.

Не коснулася бы трагических Сцилла котурнов,

Если б не стала любовь волосы резать отца.

³⁹⁵ Став про Электру читать и утрату Орестом рассудка,

Ты об Эгиста грехе и Тиндариды прочтешь.

Что же могу я сказать о смирителе страшном Химеры,

Что едва не убит лживой хозяйкою был?

О Гермионе я что скажу, что о деве Схенейской,

⁴⁰⁰ Иль как, Фебада, тебя вождь из Микен полюбил?

Что о Данае, ее невестке и матери Вакха,

И о Гемоне и двух соединенных ночах?

Что о Тезее, и что о зяте Пелея, о первом,

Кто Пелазгийский корабль свел к Илионской земле?

⁴⁰⁵ Иола и Пирра отец и ты, Геркулеса супруга,

Вы появитесь и Гил, мальчик Троянский и ты.

Времени не наберу, чтоб следить за трагической страстью,

Книжка моя чуть вместит голые лишь имена.

И в бессовестный смех вдаваться трагедия может,

⁴¹⁰ Много бывает в ней слов, позабывающих стыд.

Не повредило ж творцу, приписавшему нежность Ахиллу,

Что прервал он дела храбрости песнью своей.

Восприял у себя Аристид прегрешенья Милета,

Не был меж тем Аристид городом изгнан своим,

⁴¹⁵ Ни описывавший истребленье семян материнских

Эвбий, рассказчик к тому ж грязной проделки одной,

Ни написавший на днях Сибаритку тоже не изгнан,

Как не смолчавшие нам о сладострастьях своих.

Средь сочинений ученых это всецело,

⁴²⁰ И щедротой владык на всенародном виду.

Но защищен не одним оружием я иностранным,

В книге и Римской порой много игривого есть.

Ежели Марса воспел полновесный Энний устами,

Энний дарами велик, только в искусстве не зрел;

⁴²⁵ Если быстрых огней объясняет причину Лукреций

И пророчит, что пасть должно тройным веществам,

То сладострастный Катулл свою девушку славит нередко

Ту, коей Лесбии он ложное имя давал;

Но недоволен и тем, много дел разгласил он любовных,

⁴³⁰ В коих он сам рассказал о любодействах своих.

И у Кальва была небольшого подобная вольность,

Он в различных стихах вскрыл все проделки свои.

Что о Тициде скажу, о Меммия песнях, у коих

Есть для вещей имена, а имена то позор?

⁴³⁵ Цинна товарищем им и Ансер бесстыднее Цинны,

И Корнифику под стать также Катона стихи.

(Также что в книжках пред тем под именем крылось Перилла,

Те сочиненья, Метелл, ныне читаем с твоим).

Также и тот, кто повел в волненья Фазиса Арго,

⁴⁴⁰ О любовных своих тайнах не мог умолчать.

Песни Гортензия ведь и Сервия также бесстыдны;

Кто ж усомнился б идти следом подобных имен?

Не повредил перевод Аристида Сизенне, когда он

В повествованье свое грязные шутки вставлял.

⁴⁴⁵ Галлу было в укор не то, что он пел Ликориду,

А что в избытке вина он не держал языка,

Трудным считает Тибулл клянущейся доверяться,

Ведь же пред мужем она и от него отреклась.

Он сознает, что учил госпожу обманывать стража,

⁴⁵⁰ Ныне и сам он, бедняк, этой уловкой стеснен.

Часто когда он смотрел на печать госпожи и на камень,

Помнит, что ради того, чтобы коснуться руки;

Часто кивками, твердит, разговаривал он да перстами

И на круглом столе знаки молчком выводил.

⁴⁵⁵ Учит, от соков каких синяки проходят на теле,

Что происходит, когда их надавили уста.

Наконец, просит он чересчур простоватого мужа

Помощь принять и его, чтобы ей меньше грешить.

Знает он, лай на кого, как сам в одиночку он бродит,

⁴⁶⁰ И для чего столько раз кашлял у скрытых дверей.

Много уроков дает он подобных уловок и учит

Хитростям, как обмануть жены могли бы мужей.

Не принесло ему то вреда и Тибулла читали,

Нравится он, и как ты правил уж, славен он стал.

⁴⁶⁵ Те ж у Проперция ты милого встретишь уроки,

Но не коснулся его даже малейший упрек.

Им я преемником был, хоть скромность и заставляет

Выдающиеся имена мужей прикрывать.

Я не боялся никак, признаюсь, чтоб подвергся крушенью.

⁴⁷⁰ Там одинокий корабль, где их так много спаслось.

Есть писанья других, об искусстве как в кости играют, —

Это не легкой виной было для наших дедов —

Как лодыжки сочесть, как выкинуть сразу побольше

И убыточных как можно избегнуть собак,

⁴⁷⁵ Что за число на кости, и как бросать подобает

Их отдельно назвав, как и что выкинул дать,

Чтоб по прямому пути шла в бой разноцветная пешка,

Как меж врагами двумя средняя шашка падет,

Знал бы, что лучше вослед идти и переднего кликнуть

⁴⁸⁰ Без провожатого чтоб при отступлении не быть,

Малой таблице должно у трех быть камешков каждых,

На какой победить значит их вместе свести.

Что за игры еще – я всех поминать тут не стану —

Вещь дорогую губить, время, привыкли у нас.

⁴⁸⁵ Вот воспевает иной наружность мяча и бросанье,

Плавать искусству вот тот учит, а тот кубарю.

Об умении те румянить краской писали,

Этот законы пирам и угощениям дал;

Кажет глину другой, из которой лепят бокалы,

⁴⁹⁰ Учит, какая к вину чистому кружка идет.

Воспевают подобное в месяце дымном, декабрьском,

И ущерба никто из сочинявших не знал.

Этим обманутый я сочинил не печальные песни,

Но печальная шла кара вслед шуткам моим.

⁴⁹⁵ Ни одного наконец я из стольких не вижу писавших,

Чтобы от Музы погиб; я отыскался один.

Что же, когда бы писал я мимов бесстыдно шутливых,

У которых всегда грех запрещенный любви?

Там выступает всегда красивый любовник, и речью

⁵⁰⁰ Глупого мужа в обман вводит хитрячка жена.

Взрослая дева на все, матрона, мужчина и мальчик

Смотрят, и чаще всего тут налицо и сенат.

И не довольно, что слух оскорбляют распутные речи,

Привыкают глаза стыдного много терпеть.

⁵⁰⁵ Если ж какой новизной обманул любовник супруга,

Зарукоплещут и в знак милости пальму вручат.

Хоть в ней барыш невелик, но выгодна сцена поэту,

За такие грехи претор немало отдаст.

Посмотри на расход твоих представлений, о Август:

⁵¹⁰ Много такого, что сам дорого дал ты, прочтешь.

Эти ты вещи смотрел и смотреть выставлял их нередко, —

Так величье везде спутником было твоим —

И тем взором своим, что для целой вселенной охрана,

Ты сценический блуд со снисхожденьем видал.

⁵¹⁵ Ежели можно писать выводящие гнусности, мимы,

Меньшей бы кары была песня достойна моя.

Род ли писанья такой на подмостках находит защиту,

И что угодно дерзать мимам дозволил театр?

И пред народом мои поэмы плясалися часто,

⁵²⁰ Часто и очи твои им доводилось привлечь.

Точно как в наших домах тела мужей прежде живших

Мастерскою рукой писаны ярко горят,

Также с рисунком любви и образов разных объятий

Небольшая в одном месте картинка там есть.

⁵²⁵ Как Теламоний сидит, раздраженье лицом выражая,

И злодеянье в глазах варварки матери есть,

Так Венера власы омоченные сушит перстами,

Влажная еле видна скрыта родимой волной.

Славят иные войну, что ведется кровавым оружьем,

⁵³⁰ Тот воспевает твой род, этот деянья твои.

В тесном пространстве меня заключила ревниво природа,

И дарованию лишь малые силы дала.

И однако твоей Энеиды счастливый создатель

К Тирскому ложу свои войны и мужа привел,

⁵³⁵ И из творенья ничто не читается больше той части,

Где в незаконной любви совокупления связь.

Пламя Филлиды он сам и Амариллиды нежной

На пастушеский лад некогда юношей пел.

Некогда даже я сам грешил сочиненьем таким же:

⁵⁴⁰ Так то не новой вине новую кару терпеть;

Я стихи издавал, когда при отмете проступков

Не окликнутъ тобой, столько я раз проходил.

Так сочинения, что я, как юноша мало разумный,

За безвредные счел, вред принесли старику.

⁵⁴⁵ Наказанье сбылось над старою книжкою поздно,

И по времени врознь с карой вина разошлась.

Но не думай, чтобы весь труд мой был так небрежен,

Часто корабль свой водил я на больших парусах.

Шесть и столько ж еще и книжек Фаст написал я,

⁵⁵⁰ И с концом своего месяца свитку конец,

И написанный мной на твое имя, Цезарь, недавно

И посвященный тебе прерван судьбой моей труд;

Дал и трагическим я котурнам царскую песню,

И подходящую речь строгий воспринял котурн;

⁵⁵⁵ Пел я также, хотя не достигли последней отделки

Песни, как перешли в новую форму тела.

О когда б ты сдержал свое сердце хоть малость от гнева,

И на досуге велел малость оттуда прочесть,

Малость, в которой начав с зарождения мира, о Цезарь,

⁵⁶⁰ До твоих я времен все сочиненье довел!

Ты увидал бы, каким оживлял мою грудь вдохновеньем

С пылом каким и тебя да и твоих я пою.

Не задевал никого я своею едкою песнью,

И обвинений ничьих нету в стихе у меня.

⁵⁶⁵ Чистый я убегал от соли с примесью желчи:

С ядовитой игрой буквы подмешанной нет.

Средь подобной толпы и тысячей наших писавших,

Каллиопой моей я уязвлен лишь один.

И потому ни один Квирит, полагаю, не будет

⁵⁷⁰ Рад несчастьям моим, многим же станет их жаль;

И не верится мне, чтобы кто над лежачим глумился,

Если к моей чистоте малость сочувствия есть.

Этим, молю, и другим божество твое пусть бы смягчилось,

О, отец, о страны щит и спасенье своей!

⁵⁷⁵ Не в Авзонию мне вернуться, со временем разве,

Как наказания срок долгий тебя победитъ,

А изгнанья прошу безопаснее я и покойней,

Чтобы равнялось вине и наказанье мое.