Текст книги "Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ)"
Автор книги: Полина Раевская
Соавторы: Мария Абдулова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Глава 32. Гриша
Герка оборачивается, смотрит на него пару секунд издалека, прекрасно зная, что его ждет, и бесстрашно, вразвалочку, как на беззаботной прогулке, направляется к нему. Пиздодельный такой, что обосраться. Без шапки, руки в карманах пуховика, всем своим видом дает понять, что ему на все и всех здесь глубоко по букве “ю”.
Гриша наблюдает за ним со своего места, ожидая, пока его величество соизволит к нему подойти, и невольно вспоминает каким этот кудрявый смазливый донельзя засранец был еще лет десять назад, в свои подростковые шестнадцать.
Запредельно выебистым, конечно, этого у них, Кобелевых, не отнять, но не таким попутавшим берега как сейчас. С рождения гордецом, той еще брюзгой и душнилой. Умнее всех в роду, усидчивым в отличие от него, например, или того же Светки, у которых у обоих вечно шило в одном месте покоя не давало, невозмутимее Игорька, у которого при всей его внешней сдержанности нет-нет да проскальзывало чисто Кобелевское “разнесу, блядь, всех!”, маминым любимчиком, что, в принципе, никого не удивляло.
По внешности с нравом и то выделялся, потому что красивыми, миловидными чертами лица, густотой и курчавостью волос пошел именно в ее родню, а если точнее, то в бабку, что была им знакома лишь по рассказам да пожелтевшим фотографиям и тоже отличалась красотой, неуемной гордостью и удивительно скверным характером. Мама говорила, что в деревне на нее другие бабы все порчу с несчастиями насылали, а мужики порог обивали и в речку шли топиться, когда отказ получали. Вот и за Герасимом с лет одиннадцати девки табуном ходили да сверстники, несогласные с таким положением вещей, все возникали. И, если с последним проблема решилась легко и просто, ведь не каждый был готов встретиться с целыми тремя старшими братьями и Геркиной тяжелой рукой, то вот с первым…
Сколько Гриша нотаций всем братьям не читал об осторожности, предохранении и последствиях в виде детей, младшенький все равно каким-то образом умудрился лохануться и заделать себе с Муркой сына, при этом особо того не желая. Ни сына, ни Мурку в качестве жены и матери своего ребенка.
Но залет есть залет и ответ за него держать надо, как ни крути. И Гера держал, не без Гришиного влияния, конечно, и, кажется, обиды на него за принуждение к женитьбе. Все волком смотрел, сквозь зубы разговаривал да вон на Люсе, как оказывается, отыгрывался. Брыкался еще, будто его на черте лысом женили, ей богу, а не на красавице с характером-м-мечтой. А она любит ведь, это невооруженным взглядом видно, всем своим сердцем нараспашку любит, только вот он куда смотрит, хер его, гения, разберешь. Ну, идиот же!
– Але, ты там уснул что ли? – гаркает, не сдержавшись. – Поршнями шевели!
У Геры же в отличие от Малосольного очко перед ним не играет, а вот желание старшего брата лишний раз побесить еще как, и он вместо того, чтобы ускориться, специально шаг замедляет.
Гриша, прикрыв глаза, с шумом выдыхает.
Господи, если ты есть, убереги дурака от участи Каина и не дай удавить этого пиздюка с психу.
А когда открывает, то видит, что младшенький уже подошел и встал напротив, бесстрашно вперив в него показательно равнодушный взгляд. Кобелев-старший встречает его прямо, не поддаваясь на его крючок деланого похуизма и не пряча свое им недовольство. Так и стоят какое-то время, молча играя в гляделки и привычно проверяя друг друга на прочность, пока оба также привычно не понимают, что это бесполезно. Одного же поля ягоды, в конце концов.
– Ну, давай, поясняй, – начинает Гриша, вытаскивая из кармана пачку сигарет и закуривая вторую в надежде хотя бы немного успокоиться.
– Что?
– За поведение свое ебанутое.
Герка саркастически хмыкает и глубже запускает руки в карманы куртки неизменно черного цвета.
– Объяснительную писать или покаянием на коленях обойдемся?
– Зубы мне тут не скаль, а то ты меня знаешь, пересчитаю без проблем, только с моими отношениями с математикой потом не удивляйся, если парочки не найдешь.
Брат, точь-в-точь как он пару минут, тяжело вздыхает, нисколько не впечатлившись угрозами, и, откинув голову назад, переводит взгляд на звездное небо. Весь такой “как же меня все заебало”, хотя по факту не успела его еще жизнь поиметь как следует. Из единственных потрясений – неожиданная папкина смерть в пятнадцать лет и не самое простое материальное положение, которое Гриша успел вытянуть на более-менее нормальный уровень к его восемнадцати, а к двадцати и вовсе ему “все в шоколаде” организовал. Так что все его эти вздохи он в гробу видал! Молоко на губах не обсохло, а все туда же. Сопляк!
Глава 33. Гриша
– Герасим-будь-ты-не-ладен, не буди во мне зверя! Харэ уже из себя мученика строить! Тоже мне, нашелся, бедный. Как жену, три месяца назад родившую, третировать так это он сразу, а как ответить нормально за поведение свое, так одни вздохи только и слышу. Еще и на Дилю мою наехал, в край уже, щенок, оборзел!
– А кто ее просил лезть?! – вскидывается, не в силах удержать за своей нарочитой безразличностью настоящие эмоции.
– Ах, кто просил?! – не может не принять близко к сердцу и взрывается пуще прежнего. – Что-то ты об этом не интересовался, когда она между своими парами домой бегала, чтобы жрачку приготовить, когда маму в больничку положили, лишь бы только ты, придя со школы, не сидел голодом, когда ночами напролет помогала тебе к ЕГЭ по английскому готовиться, а потом шла невыспавшаяся в универ, когда, блядь, меня держала, чтобы я тебе башку за Муркин залет и те слова твои ебучие про нее не проломил. Или это другое, скажешь?! Ну, конечно, когда удобно, что с него пылинки сдувает, так его величество на все согласен, а когда что-то не нравится, то сразу – не лезьте, сам разберусь. Не, нормально ты, малой, устроился, нормально. Красавчик просто!
Гера сжимает челюсть, играя желваками. Выбуривает на него своими светло-карими, посылая по всем известному маршруту. Но молчит, потому что, как бы не трясло и не хотелось, а сказать нечего. Потому что все перечисленное правда. Потому что к нему в комплекте с безденежьем, лихим характером и одними надеждами на светлое будущее вместо реальных перспектив шли трое разновозрастных трудных пацанов и нуждающаяся в заботе и помощи мать, хорошо сдавшая после смерти отца и впахивания на заводе, которых Диля полюбила, приняла как родных и ни разу за всю их совместную жизнь им слова против не сказала. Заботилась, последнее отдавала, семьей своей считала, а он… Сучонок неблагодарный!
– Корона не жмет, нет? Задница на трон влезает? Шея на нас, простых смертных, не затекает смотреть? А то ты скажи, Гер, мы тебе массаж во все руки сделаем!
– Не перегибай, окей? Я не….
– Ну, что ты, что ты, видел бы ты себя со стороны, малой, то понял бы, что я еще преуменьшаю.
– И? Это воспитание просто так, чтобы языком на правах старшего помолоть, или от меня что-то еще требуется, кроме как постоять смирно?
– Вот же…! – Гриша одним щелчком выкидывает сигарету и, резко вскинув руку, дергает младшенького за шею к себе. – Герыч, твою дивизию, ты спецом нарываешься или че? – рычит в родное лицо. – Думаешь, я тут ради своего удовольствия что ли надрываюсь? Думаешь, мне в кайф смотреть на твое ебнутое поведение? Думаешь, мне вот оно надо, да, отчитывать тебя, лба? Мозги вруби! Правильно Диля сказала, не хочешь Мурку, не по сердцу она тебе, заставили тебя жениться, окей, хорошо, не люби, но уважать-уважай, понял? Она сына тебе родила! Хотя бы ради него ее цени и как человек себя веди, а не мразота последняя!
Герка прожигает жестким, пронзительным, непримиримым взглядом, отражающим его точно такой же взгляд, и явно столько ему хочет сказать, предъявить, к ответу призвать, но они оба понимают, что слова словами, а уже все случилось. И Димка, и обручалка на пальце, и Мурка в качестве жены. А после драки, как известно, кулаками не машут и правого с виноватым не ищут.
– На меня обиду затаил? Я понимаю и принимаю. Считаешь мир несправедливым? А справедливости, вообще, не существует, прикинь? Хотел бы время вспять повернуть и переиграть все? Поверь мне, малой, здесь я тем более понимаю тебя как никто, – выдавливает из себя с сожалением и горечью, которой внутри столько, что она уже отравой стала. – Но, как бы хуево не было, сделанного не изменить и винить в этом только себя следует, а не других, в особенности тех, кто тебя любит и ответить не может.
Разжимает пальцы, отпуская брата, и отступает назад. Потревоженный вулкан в груди отчаянно бурлит, разгоняя раскаленную кровь по всему телу, и уже мороз не мороз, и ветер не ветер. Наверное, останься он сейчас в одном исподнем и то сибирской стужи не почувствовал бы.
Блядство какое, надо же.… Тошно пиздец.
Загребает пятерней белый, кристально-чистый снег и прикладывает к лицу, охлаждая пыл. Кожу тут же обжигает холодом и дыхание сбивается. Взгляд проясняется, избавляясь от красной пленки. Сердце, разногавшееся на эмоциях, похлеще скоростного болида на гонках, замедляется, успокаиваясь, но тут же тревожно сжимается, когда Гера, наблюдающий за ним со стороны, не расшаркиваясь, в лоб спрашивает:
– Что случилось?
Глава 34. Гриша
Гриша скашивает на младшенького глаза, замечая то, как внимательно тот считывает каждое его движение, как хмурится обеспокоенно и без особого труда выхватывает главное – что-то не так. Ему, кажется, что он даже видит, как у Геры работают шестеренки в его гениальной голове, одно складывается к другому, выстраиваясь в цепочку, и система выдает результат “стоит доебаться, от нас что-то скрывают”.
Разглядел все-таки. Уловил. Умник какой, посмотрите на него только.
Кобелев-старший, сглотнув, стряхивает растаявший снег с ладоней и, не парясь, вытирает их о джинсы. Это не особо помогает, но так похер, что он просто забивает. Руки не отвалятся и ладно.
–мГриш? – так и не дождавшись от него ответа, переспрашивает брат.
– Че тебе, Герасим-пойдем-забор-покрасим?
– Случилось что, спрашиваю?
– Ничего не случилось.
– Пиздишь.
– Поговори мне еще! – угрожает скорее рефлекторно, чем осознанно. – Нет, все-таки проебался я с твоим воспитанием, надо было поро…
– Да-да-да, пороть, на горох с гречкой ставить и на праздники подарки не дарить, – фыркает, перебивая, и продолжает допытываться. – Что стряслось, выкладывай. У тебя проблемы? С бизнесом? Со здоровьем? У Дили со здоровьем что-то? У близне…
– Тьфу-тьфу-тьфу, – стучит себе по голове и кидает на него возмущенный взгляд. – Сплюнь! Нормально все у Дили с близнецами и я здоров как бык.
– Тогда что не так? Почему на измене весь?
Гриша вздрагивает, напрягается, разворачивается к нему резко и уже собирается выпалить паническое: “Откуда ты знаешь?!”, как до него доходит, что это просто фраза такая. Выражение, мать его!
Ооох, великий, могучий русский язык… Он же сейчас чуть паничку не схватил!
Дергает молнию на курточке вниз, шумно втягивает носом воздух и отрицательно качает головой, сам себе поражаясь. Это же надо собственноручно довести до того, что теперь от любого, даже самого отдаленного намека на свой мерзкий левак, в штаны наложить готов.
– Гриш, ну, епрст, ты будешь мне отвечать? – не успокаиваясь, лезет под шкуру Гера, кажется, придумав еще кучу вариантов того, в чем именно заключается его проблема.
Только Кобелев готов поставить на кон, что брат думает о чем угодно, но не о том, что на самом деле случилось. И это хорошо, наверное, хотя на деле, конечно, от хорошего лишь буква “х”. Хуево, одним слово.
– Малой, вот чесслово, все нормалды у меня. Лучше, давай, будь паинькой-заинькой и иди в дом. Перед Муркой извинись там, с Дилей поболтайте, чтобы за столом все себя хорошо чувствовали и не сидели как неродные. Новый год на носу. Дед Мороз тебе уже Муму в мешке своем тащит, только не топи его, окей? Он же старался все-таки… Из своей этой сказочной страны тебе его нес! – младшенький закатывает глаза, давая понять, на чем он его шутки вертел. – А у меня это.…
Кивает на мангал, тянется к карману за еще одной, уже хер пойми какой по счету сигаретой, как в поле зрения попадается следующий счастливчик, выкрутивший сектор “П”, то бишь пиздюли, на его барабане в игре “огребут все и даже слова угадывать не надо”.
Игорек. А если помнить о его депутатских корочках, то исключительно по имени-отчеству, на вы и шепотом.
Выходит из дома с задней двери дома, накинув на плечи свое пальто, и, остановившись у перил открытой террасы, опирается на них локтями, погруженный в свой телефон. Читает что-то в нем усиленно, щурится недобро и тут же быстро печатает ответ, не замечая никого вокруг, что невольно вызывает смутные сомнения. Потому что Гриша уже однажды видел его таким. Примерно лет десять назад. Когда даже подумать не мог, что это может ему как-либо аукнуться в будущем. Подумаешь, ну, влюбился братишка в шлендру одну и влюбился. С кем не бывает? Благо, Бог его от нее отвел все-таки, с Ассолькой вон свел, дочку подарил, ан нет… Шлендры, оказываются, как бумеранг, имеют свойство возвращаться и такой кипиш навести, что теперь, вон, приходится молить Новый год наступать как можно медленнее, чтобы развод оттянуть.
– Гарик! – зовет негромко, потому что тот стоит неподалеку и смысла глотку рвать нет.
Но второй по старшинству Кобелев на него и глазом не ведет, продолжая быстро водить пальцами по экрану.
– Игорь! – вторит ему Гера уже значительно громче спустя несколько секунд безрезультатного ожидания.
Тоже мимо. Не видит и не слышит.
Что же она там тебе такого пишет, а, братишка, что ты даже оторваться от телефона не можешь?
Гриша, скрипнув зубами, оглядывается и, снова зачерпнув своей огромной пригоршней снег, быстро лепит увесистый снежок, сощуривается, прицеливаясь, и отправляет тот в полет.
Бац! В яблочко!
Игорь, от неожиданности едва не уронив телефон, подпрыгивает на месте, по инерции ведет плечами, стряхивая с правого снег, и только потом вскидывает голову в поисках того, кто так непростительно начхал на его чиновничий авторитет. Гриша же, встретив его взгляд, расплывается в многозначительной улыбке и пальчиком подзывает к себе, мол, давай-давай, дружок, подходи, базар есть.
– Гриха, ты бухой уже что ли? – недобро щерится брат, раздраженно вытирая попавший на открытую шею снег.
– Иди сюда, родной, поболтать нужно.
– Это подождать не может?
– Не может, – с нажимом. – Иди сюда, сказал, не ломайся, – и пока тот, состроив недовольную мину, спускается, поворачивается к Гере и просит. – Малой, если не в падлу, сходи глянь как там Карим с ребятней, ок? Посмотри, не умотали они его там еще или уже пора на помощь идти.
Младшенький подозрительно сужает глаза и, как в детстве, обиженно дует губы.
– Выгоняешь? Мне же уже не пять лет, чтобы “взрослые” разговоры не слушать.
– А ведешь себя на все три, между прочим, – не упускает возможности поучить. – Ну, по-братски прошу, Гер. Если у бати давление подскочит, а я не усмотрю, то Алия с меня и Дили шкуру снимет, ты же знаешь.
– Ой, ладно! Так и быть! Только не думай, что тему замяли.
– Да-да-да, окей.
Гера сваливает на задний двор, по пути перекинувшись с Игорем парой слов. О чем именно они говорят Кобелев-старший из-за расстояния не слышит, до него доносится только “удачи” и “чокнутее, чем обычно”.
– Что с тобой? – впрягается Гарик, едва подойдя. – Чего малого тиранишь?
– Затиранишь его, ага, как же, а тебе его только бы защищать вечно!
– Ты его избаловал, а я виноват?
– Я избаловал?!
– Ну, а кто из нас самый старший?
Из-за этой непробиваемой логики и полной невозмутимости в кофейно-карих глазах Гриша даже теряется.
Шельма какая, а! Ну, истинный чинуша! Где сядешь, там и слезешь, а потом еще на таких “денег нет, но вы держитесь” в новостях любуешься.
– Игорек, во сколько, говоришь, у нас президентом можно стать?
– По закону от тридцати пяти.
– А тебе хоть сейчас можно, вот реально, любой факт или слово в свою пользу вывернешь, зараза.
– Я сочту это за комплимент, – довольно хмыкает тот.
– Лучше следи за своей бляди…
Гриша, не успев договорить, закрывает рот да так резко, что аж зубы щелкают, и проглатывает что хотел сказать изначально, потому что видит за высокой фигурой брата неожиданно приблизившуюся Аську.
Тоненькая, светленькая, со снегом сливается. Правда, как снежинка. Еще и подкралась так бесшумно, будто во время снегопада неслышно на рукав пуховика упала…. А светло-зеленые глаза умные, мудрые не по годам и будто их обоих насквозь видят, отчего не по себе становится и хочется виновато опустить взгляд. Кутается зябко от ветра в одну мамину шаль и на его непринужденную улыбочку не ведется, смотря серьезно и проницательно.
– Ась, ты чего раздетая выскочила? По муженьку что ли уже своему соскучилась?
Игорь, услышав имя жены, мгновенно меняется в лице и оборачивается к ней, пряча телефон в кармане брюк. Она же, пусть виду и не подает, но замечает и считывает все. Абсолютно все, что брата заметно раздражает. Он может обвести вокруг пальца и навешать лапшу на уши кому угодно – избирателям, коллегам, начальству, но не ее и не ей. Вот такой вот бонус брака по расчету.
Глава 35. Гриша
– Нет, мама Света попросила сходить и проверить как у вас дела, нужно ли что или нет, – Ассоль придерживает руками свои шикарные кудри, потревоженные ветром, и тянет добродушную, дежурную улыбку, которая не касается ее глаз. – И, да, конечно, соскучилась. Игорь так внезапно исчез….
Брат поджимает губы, снимает с плеч пальто и молча закутывает ее в него, не торопясь ни объяснять, ни опровергать, ни оправдываться. А Грише же неуютно и не по себе от этой напряженной атмосферы между ними, в которой они живут с первого дня своих отношений, усиленно делая вид, что для них это норма. Одно из условий брачного контракта, так сказать. Вместо любви – расчет, вместо нежности – холодное молчание, вместо доверия – пустота в сердце и подрагивающим голосом “скажи, если задержишься на работе”, когда никакой работы и в помине нет. Казалось бы, это не брак, а пытка, но нет, по-крайней мере, для Игоря точно, а вот о Снежинке сказать подобное язык не поворачивался. Слишком уж много прятали за собой светлые глаза и всегда неестественно прямая спина.
– Да это я его сюда вытащил, – не придумав другого варианта разрядить обстановку, брякает Кобелев-старший первое, что приходит на ум, неловко посмеиваясь. – Скучно одному стоять.
– И как? Теперь тебе повеселело, Гриш?
Да что же это такое? Не глаза, а детектор лжи! Интересно только, где в своих музыкалках и театрах так смотреть научилась? Не скрипачка, а агент разведки какой-то.
– Э-э-э-э, да, еще бы, ты же знаешь Гарика, такой шутник, обхохочешься!
– Мгм, вот и именно, что обхохочешься. Ладно, я пойду. Скажу маме, что вы в порядке и вам ничего не нужно.
Оставив в звенящей тишине между строк “кроме совести”, уходит по тому же пути домой, Игорек, видимо, утратив все желание с кем-либо и как-либо общаться сваливает следом за ней, а Гриша остается на пару с мангалом сбавлять пыл и пытаться вернуть себе хотя бы внешнее, но все же спокойствие, не выдав при этом всех своих растревоженных разговорами и воспоминаниями демонов.
Таки, наконец, разобравшись и с мангалом, и с шашлыками, и поболтав с тестем, ничуть не удивившемуся исчезновению Малосольного ни о чем и обо всем одновременно, Кобелев по его же приказу идет домой, где утренне-дневное застолье уже обернулось вечерним. Их женщины, включив на фоне советскую классику, носятся туда-сюда, готовясь к празднованию, и, проверив на нем степень солености, остроты и прочих вкусовых ощущений у нарезок с тарталетками, благосклонно отправляют наверх – в душ и собираться к празднованию.
– Не опаздывай, Гринь, первый тост, как и обещала, будет за тебя! – кричит ему вдогонку Наталья Ивановна, успевая одновременно и внука на руках держать, и ими же что-то замешивать в большой миске.
Вот что значит накопленный годами опыт!
Освежившись и смыв запах дыма, он, стоя в одних трусах в их с женой спальне, пытается побороть гладильную доску, собрав ее в надлежащий для глажки вещей вид, не прищемив себе пальцы при этом, и тем самым показать этой хераборе кто в доме хозяин, как дверь в комнату открывается и внутрь вплывает свет его очей. Путеводная звезда его жизни. Единственная женщина, с которой он хотел, хочет и будет хотеть дожить до конца своих дней.
Дилара. Диля. Дилечка. Жена.
В умопомрачительном приталенном блестящем черном платье длиной до середины бедра. Длинные расклешенные рукава, квадратный вырез, открывающий сногсшибательный вид на зону декольте. Стройные ножки обтянуты черным капроном. Копна густых волос шелковистым водопадом лежит на плечах. В мочках ушей бриллиантовые серьги, на шее золотая цепочка, на тонких пальчиках…
Замершее от ее потрясающего, эффектного внешнего вида сердце ухает вниз, будто кто-то подрезал ему стропы.
Пусто на пальцах. Ни обручального, ни помолвочного. Ничего.
И это “ничего” не ожидавшему удара Грише словно с вертушки прописывает. Стоит, обтекает и вдох сделать не может, пялясь на ее чистые от украшений ладони.
Вот так, да, жизнь моя?! Вот так? Интересно, давно сняла? Сразу в тот день, когда его с той поблядушкой увидела? Когда впервые подумала о разводе? Или сегодня, когда Малосольный приехал?
Наблюдай, говорит.
Будет, говорит, весело.
Ахуеть как весело, ага. Уржешься прямо. Он сейчас животик надорвет от веселья и заодно сердце выхаркает, а то что-то как-то больно. Давит там, за ребрами. Щипцами раскалеными контроль плавит.
Раньше Гриша как-то не акцентировал на цацках внимание. В Диле был уверен так, как в себе уверен не был, и знал, что она его никогда, ни за что и ни на кого не променяет. Даже если снимала кольца, то в основном из-за работы, в быту порой меняла на другие, более подходящие к тому или иному образу и обязательно подаренные им, он же свое не снимал никогда. Жаль только наличие обручалки мало кого останавливало. И, как бы еще тяжелее не было это признавать, его не остановило тоже.
И что теперь делать? С силой что ли ей его надеть? Предъявить за его отсутствие? Скандал устроить? Что?! Как этого зверюгу, воющую от ревности, бессилия и безнадеги в башке, заткнуть?
– Жизнь моя… – выдавливает хрипло.
Жена на него даже голову не поворачивает. Лишь глаза в его сторону скашивает на мгновение, скользит по нему, больше раздетому, чем одетому, равнодушно-холодным взглядом и тут же отворачивается, полностью сосредоточив внимание на своем чемодане.
Комната в двадцать квадратных метров, максимум, свободного места из-за мебели и того меньше, а они будто на разных континентах находятся. На разных концах света. В противоположных друг от друга вселенных. Чужие. Как никогда, даже до первой встречи, чужие.
Пиздец.
– Диля… – зовет снова, напрочь забыв про гладильную доску, утюг и свою мятую одежду.
Что сказ.ать хочет? А хер знает. Просто не может молчать. Не может. Пусть за них двоих Диля помолчит, а он…
Гриша бросает одежду на кровать и подходит к ней, как и был – в одних боксерах. Шаг, еще один… На третий уже должен быть рядом с ней, вплотную, но жена, перестав копаться в вещах, резко вскидывается, грозно хмурит брови и сквозь зубы предупреждает:
– Еще один шаг, Кобелев, и я за себя не ручаюсь. Надоело! Надоело, слышишь?! Надоел этот цирк! Дай мне вздохнуть уже спокойно! Хотя бы в эту ночь, в Новый год, не порти мне год еще до его нача…
– Я тебя люблю, Дилар, – прерывает искренне, не в силах удержать это банальное, для них уже привычное, но, кажется, сейчас очень нужное признание.
Диля задыхается. Проглатывает слова. Смотрит на него снизу вверх неверяще, обвиняюще, больно и хочется отвернуться от этого невыносимого взгляда, виновато опустить глаза, потому что это тяжело, тяжелее, чем вагоны разгружать или на стройке впахивать две смены подряд, но он не позволяет себе такой роскоши. Смотрит в ответ, прямо, и принимает-принимает-принимает, что у нее в душе с сердцем пылает.
Стоит перед ней, безоружный, готовый забрать все ужасное, выдержать любой удар словесный или физический, ответить за каждый свой проеб за тринадцать лет без исключения. Без одежды, брони из юмора, шуток, силы своей немереной и непробиваемой, излишней самоуверенности, с которыми по жизни шел, просто потому что ничего другого за душой не имелось, а выживать как-то надо было.
Открытый, честный, настоящий. Такой, кого только она одна, наверное, и знала.
– Давай поговорим, а? Пожалуйста.
– Ты… – тяжело сглатывает. – Ты совсем уже? Сейчас? Когда до курантов меньше двух часов осталось? Да и…. О чём? Ну, о чем, Гриш? Не сходи с ума и меня не своди! У меня уже не осталось никаких…
Зная, что наверняка отхватит за самоуправство, наклоняется, обхватывает ее миниатюрную ладошку в свои лапы и аккуратно, но настойчиво, прижимает к своей голой груди с левой стороны. Кожа к коже. Линии судьбы, жизни, ума, сердца к четырехкамерному мотору, который ради нее однажды завелся и так теперь ни разу и не останавливался.
А без нее… Что без нее будет?
Ни сердца, ни разума, ни жизни, ни судьбы.
Потому что все это до единого в нем – она.
Она, она и еще раз она. Всегда она.
