Текст книги "Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ)"
Автор книги: Полина Раевская
Соавторы: Мария Абдулова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Глава 28. Гриша
Вдоволь наигравшись, навеселившись, искупавшись в сугробах, вымокнув и, в связи с этим решив оставить снеговика на попозже, возвращаются в сумерках.
Дети тут же разбредаются по родителям, а он первым делом на кухню, за водой, так как умаяли его мелкие знатно. Давно так с ними не носился… Все некогда было. Работа с утра до ночи, встречи, сделки. Диля к этому списку наверняка сейчас еще добавила бы “шлюхи” и, как бы горько не было это признавать, но, да, в кругах, в которых он в последнее время крутился, без них не обходилось почти никогда. А лучше бы с детьми и с ней побольше времени проводил, соскучился сил нет как.
Тяжелый вздох сам собой вырывается из груди и вместо воды тянет замахнуть залпом что покрепче, но рано да и в одиночестве не комильфо как-то.
– Гришань, ты чего вздыхаешь так тоскливо? – появляется следом за ним теща его самого младшенького, неся в руках детскую бутылочку, соску и сверток из памперса.
Не женщина, а концентрация отменного чувства юмора, неугомонного позитива и залихватского характера с чисто женской мудростью, накопленной за годы непростой, но интересной жизни, нескольких браков и прохождения огня, воды и медных труб. Про таких еще Некрасов писал: “Коня на скаку остановит, В горящую избу войдет”. И пусть Наталья Ивановна в его времена не жила, но Кобелев уверен, что классик русской литературы за образ в этих строках именно ее брал.
– Да я это… Запыхался с чадами нашими, – придумывает на ходу отмазку. – Как тут у вас обстановка, теть утоли-мои-печали-Натали?
Муркина мама задорно смеется, щурит весело голубые, ярко накрашенные глаза и, подойдя ближе, отодвигает пышным плечиком от мойки.
– Ой, Гриша, моя ты радость, какие с тобой могут быть печали?
Он хмыкает не без горечи, вспоминая состояние жены. Как оказалось, печалей по его вине может быть столько, что и захлебнуться в них недолго.
– Все хорошо у нас. Тагаевы с этим… Как его… – хмурится и щелкает пальцами с длинным насыщенно-красным маникюром, пытаясь найти в памяти имя Рымбаева. – Худосочным, прости меня Господи, забыла как звать…
– Айдаром?
– Ага, точно, с ним самым! Ушли на вечерний променад. Точнее, ну, как ушли… Алия запилила и они побежали, понимаешь же, да, – кидает красноречивый взгляд на него. – Диля ушла к себе передохнуть… Выдохнет хоть, пока той нет, послал же Бог, бедной, матерешку… – негодующе цокает языком. – Ленчик с мамкой твоей тоже пошли дух перевести, а то успели уже подустать с утра за готовкой. Марго у себя марафет перед празднованием наводит, Светка с ней наверняка. Остальные тоже вроде по комнатам сидят, аппетит копят да печени готовят перед застольем. А я с доней своей да с Димулей.… Расстроилась она, спускаться к столу, говорит, не хочет.
Теперь черед тяжело вздыхать переходит к ней и Гриша приобнимает ее, успокаивая.
– Не переживай, НатальИванна, я решу.
– Ну, давай, решай, кто против-то.
– Тост за меня за столом скажешь какой я весь из себя распрекрасный?
Женщина вновь заходится смехом.
– Обязательно! Сразу два!
– Договорились!
Помыв руки с улицы, поднимается на второй этаж и тихонько, боясь потревожить, стучится в дверь, из-за которой сразу же слышит тоненькое:
– Да?
Просунув голову внутрь, находит невестку с малышом на руках у окна и заводит нараспев свое любимое:
– Мурка-а-а-а, мур-мур-Муре-еноче-ек…
Невестка оглядывается и, увидев его, расплывается в улыбке, вот только глаза все равно грустные, красные, заплаканные.
– Зайти можно, Мил?
– Конечно, зачем спрашиваешь?
Прикрыв за собой дверь, подходит к ней и, заглянув в безмятежное личико трехмесячного племяша, поет вполголоса и ему:
– Мурка-а-а, ты мой коте-еночек.
– Хочешь подержать? – хихикнув, предлагает жена брата и, обращаясь к сынишке, сюскает. – Пойдешь на ручки к дяде Грише, солнышко?
Митюшка, словно поняв о чем она его спросила, ворочается, хлопает глазищами и кряхтит усиленно, вызывая умиленный смех у них обоих.
– Надо же, богатырь какой… – замечает ощутимый вес племяша, осторожно прижимая его к себе.
Так давно таких малюток не держал, что даже страшно, вдруг сделает не то что-нибудь, но тело, как и с ездой на велосипеде, мышечно помнит все и руки сами складываются как надо. Димулька же фокусирует глаза на его лице и, серьезно состроив свою пухлую сладкую мордашку, принимается изучать, из-за чего за ребрами неумолимо теплеет и невольно вспоминается каково это, иметь вот такого крошечного человечка, пускающего слюни, в смешном бодике. Кажется, вот только недавно точно также своих близняшек таскал и налюбоваться на неоспоримо любимые личики не мог, а сейчас они вон уже как вымахали, того и гляди, они с Дилей моргнуть не успеют и уже с их пупсами нянчиться будут. Эх… Может выпросить у жены еще одну ляльку? Они же не старые еще да и на опыте уже после всех племянников и своих чад, к тому же…. Ну, да, мечтать не вредно, конечно. Родит ему Диларка после всего, ага…
– Как ты, вообще, его таскаешь, Мурочка? Руки еще не отвалились?
– Своя ноша не тянет, – улыбается Мила и, получив передышку, устало присаживается на краешек кровати.
Отлипнув от племяша, переводит глаза на невестку, в который раз задавая риторический вопрос себе, Богу, кому угодно – это же за что им, Кобелевым, так с женами подфартило?
Не девочка – картинка. Маленькая, хрупкая, особенно по сравнению с ним, ладненькая такая, красивущая, а характер… Ну, песня! Энергичная в мать, веселая, с душой нараспашку, последнее отдаст, если надо будет, любой разговор поддержит, пошутит, теплом с головы до ног окутает, что никакого обогревателя не надо. Одни глазища ясно-голубые, чистые, невинные чего стоят! Сказочная, как Снегурка. Добрая до невозможности. Родная, будто не Герка – брательник, а она – сетренка. Хотя почему “будто”? Сестренка и есть. Гриша эту девочку, которую еще совсем мелкой, смешной и с двумя забавными хвостиками на голове помнит, с первого взгляда обожает. Не, Аську с Маргошей, конечно, тоже любит, как без этого, просто с Муркой у них коннект полный, абсолютнейший и безусловный. Именно с его легкой руки она Муркой однажды и стала.
Глава 29. Гриша
И сейчас, видя как она расстраивается, грустит и потирает распухший от слез носик, у него внутри все протестует и негодует. Вот как этого ребенка можно обижать? Ну, как?!
– Мурка, ну, не рви ты мне душу, не убивайся так.
– Все хорошо, Гриш, правда, – тут же принимается его успокаивать. – Не переживай за меня.
– Ага, я слепой по-твоему?
Она, влажно шмыгнув носом, опускает глаза на свои аккуратные ладошки, лежащие на коленях.
– Серьезно тебе говорю, Мурен, не стоит эта ху… Кхм… – скашивает взгляд на Митяя, продолжающего его внимательно изучать. – Херота слез твоих. И на Дилю мою не обижайся, хорошо? Прости ее за… – кивает в сторону столовой. – Ну, ты поняла. Она не со зла и не просто языком помолоть, ты же знаешь, да?
– Конечно, знаю. Я на Дилю не сержусь, не думай.
– Вот и правильно, вот и умница! А насчет муженька твоего… Герка же контуженный у нас. Помнишь, рассказывал ту историю, как случайно в детстве его мелкого об косяк приложил?
Люся кивает с невеселой улыбкой и смеется насилу, звуча колокольчиками.
– Так вот он с тех пор такой на голову и отбитый. Игорек подтвердит, если что. Светка вряд ли, потому что, помнится, я тогда его в угол за что-то поставил, а вот Гарик по-любас помнит. У него же вместо мозгов компуктер, – хмыкает, специально коверкает слова, чтобы ее развеселить. – Назови любую дату, время и, вуаля, поисковой запрос выдаст тебе ответ с точностью до миллисекунды.
Димасик в этот момент принимается ворочаться в его руках и, взглянув на него, Гриша на серьезных щах кивает.
– Да, Мить, это я про твоих дядек с папкой говорю. Все, как один, лоботрясы те еще, прикинь? Батя твой так вообще… Ну, ничего, воспитаем его, да, с тобой? Он у нас попляшет, вредина смазливая… Зато с мамой как тебе повезло! Ну, ты посмотри на нее только!
Аккуратно приподнимает малыша, придерживая голову, указывая на невестку.
– Ну, шикарная же, да? А дядя Гриша у тебя, вообще, закачаешься!
Мурка вновь смеется, но уже гораздо искренне и радостнее, чем пару минут назад.
– Ой, Гриш, не смеши, у меня щеки уже болят.
– Пусть болят, если от смеха. Из-за него не стыдно, хотя и не из-за него тоже, что уж тут…
И, посмотрев в девичьи глаза, по-настоящему серьезно, перестав валять дурака, добавляет:
– Мурка, за Геру у тебя тоже прощения прошу. Он идиот. Видимо я упустил что-то в его воспитании…
– Гриша, да что ты, не надо…
– Надо-надо! Еще как надо!
Присаживается с ней рядом и, взяв карапуза одной рукой, второй прижимает жену брата за плечи к себе, успокаивающе поглаживая по волосам, исключительно на правах старшего брата.
– Знаешь, Диля права.… Я не замечал раньше, что он себя, действительно, как сволочь ведет. Она глаза мне открыла.
Люся в его объятиях напрягается, никак услышанное не комментируя, и он продолжает:
– Так что и меня извини за то, что только сегодня увидел. И не молчи больше, когда он ахуе… Точнее, границ не видит. Шли его сразу! Потом научу куда, как Димулька уснет. И мне говори сразу! Обязательно говори! Я вправлю ему мозги, обещаю.
– Не нужно, у нас… – протестует слабо. – У нас все хорошо. Я Геру люблю и…
– Не, Мурен, только не терпи и не скрывай. Поверь моему опыту, это не выход. Лучше сразу его на место поставить, что бы знал и потом окончательно с катушек не слетел, как…
В последний момент сам себя тормозит, оставляя свою неприглядную правду при себе, и, словно почувствовав, в эту же секунду раздается тихий стук в дверь и в комнату, как он десять минут назад, заглядывает Дилара.
– Люсь, можно я.… – заметив его, запинается и мгновенно меняется в лице. – Зайду.
Невестка выпрямляется, оглядывается на нее и кивает как болванчик.
– Конечно-конечно, Диля, проходи.
Жена проходит в глубь спальни и, остановившись напротив, одаривает его тяжелым, непримиримым взглядом. Брови свои густые хмурит. Всем холодным видом показывает, что все, ему пора на выход, а еще лучше по-классике – на хуй.
– О, Димка, смотри, еще одна красавица из красавиц пришла! Тетя Диля твоя, узнаешь? – вновь принимается заливать, надеясь свою ненаглядную отвлечь и хотя бы немножко заставить сменить гнев на милость. – Ну, конечно же, узнаешь! Такую да не узнать, да?
Малыш хлопает длиннющими угольно-черными, в Герку, ресницами и скашивает глаза на нового человека в комнате, благодаря чему Дилара заметно смягчается в лице и трогательно улыбается.
– Не, ну, мой пацан! Диль, короче план такой – ты забалтываешь Мурку, а я под шумок смываюсь и переписываю его на нас! Как тебе идея? Делаем?
– Как и все остальные твои идеи в последнее время, Гриша, – процеживает недовольно, не прекращая улыбаться. – Никогда в жизни.
– Ну, нет так нет, твое слово – закон, жизнь моя, – сразу идет на попятную и, легко поднявшись на ноги, передает племянника жене. – Тогда, на, держи, я забалтываю, а ты – беги.
–Гриша! – укоризненно цокает она, принимая ребенка.
Мурка, наблюдая за ними со стороны, уже держится за живот от смеха и выглядит гораздо лучше, чем до его прихода. Хотя бы глазки заблестели да и щеки порозовели. Вот еще бы также подход к Диле найти и, вообще, красота. Слышишь, Дед Мороз, оформи в качестве подарочка под елочку, а? По-братски!
– Ладно, ты права, мы еще своих таких настругаем, а Димасика Гере с Муркой оставим, так и быть.
И, пока ему не прилетело в голову ничего тяжелого за слепой оптимизм насчет “своих”, сматывается сначала к себе, посещает ванную комнату, а потом обратно вниз, на первый этаж, где видит…
Глава 30. Гриша
Немыслимое видит! Его любимый тесть, считайте, почти отец родной, идет, можно сказать, на преступление! Буквально вонзает ему нож в спину! Изменяет их давно устоявшимся отцовско-сыновьим отношениям, из раза в раз уже на протяжении тринадцати лет подкрепляемыми совместной жаркой мяса на всех семейных сборищах, и зовет на улицу возиться с мангалом не его, а… Боже, где валерьянка?! Гришу сейчас удар схватит!... А Молосольного!!!!!
– Сейчас, Айдарчик, погодь, я куртку накину и пой…
Дилин отец прерывается, когда слышит слоновий топот с лестницы и громогласное:
– Бать, стой!
Карим Ахмедович оборачивается на голос зятя, наблюдая, как тот несется к нему, едва ли не сшибая ступеньки, и качает головой. Взрослый мужик ведь уже, уважаемый человек, отец семейства, а все как тот двадцатилетний пацан, уверяющий в том, что он за его старшую дочь хоть сам под поезд кинется, хоть кого другого скинет, если надо будет, и ни за что и никогда от нее не откажется.
Хотя оно, наверное, так и надо, ведь главное что? Правильно, сердцем не стареть, а его названый сынок сердцем своим лихим будет молод до последнего вздоха.
– А я?!
Наконец, сбегает со ступенек Кобелев и, ничуть не запыхавшись, возвышается рядом с тестем своей шкафоподобной фигурой.
– Гришань, тебе по-родственному, в рифму, или поприличнее? – ржет Тагаев, смотря на него по-отечески добрым взглядом.
– Поприличнее, бать, поприличнее, – хмыкает он. – А то че мы будем чужих людей пугать, – кивает на Рымбавева, специально подчеркивая его птичьи права и свое полное превосходство на этой территории и для Дилиного папы. – Ну что, идем?
– Да-да, идем, сына, идем, куртку мне подай только и сам оденься, а то мне потом дочка голову открутит, как тогда, два года назад, помнишь, когда тебя на улицу в одной футболке выпустил?
Гриша улыбается воспоминаниям о ситуации, которая тогда казалась сущим пустяком, а сейчас отдает горечью и желанием отдать все материальное, что у него есть, чтобы вернуться в тот абсолютно счастливый момент, и, опасаясь, что кто-то может заметить его настоящие эмоции, прячет их, как обычно, за залихватской бравадой и шутками-прибаутками. Помогает тестю одеться, накидывает на себя пуховик и, не жалея силы, якобы по-дружески хлопает Айдара по спине, отчего тот аж летит вперед.
– Ну, что, Исметыч, пойдем из тебя мужика делать? Ой, да стой ты… – ловит его за шиворот легкой, куцой куртежки, в которой у них, в Сибири, разве что только в октябре можно ходить и то мало приятного будет. – Наклюкался что ли уже? Чего на ногах не стоишь?
Айдар, поймав равновесие, выпутывается из хватки и, повернувшись к нему, недовольно сверкает своими мигалкими за стеклами очков, будто это может кого-либо напугать. Пыжится что-то сказать, но на его защиту встает Карим Ахмедович и предупреждающе трясет указательным пальцем.
– Гришка, а ну, не хулигань!
– А че я, бать? Я ничего!
– Ну-ну, я вижу, уголь захвати.
– Слушаюсь!
На улице к вечеру мороз окончательно вступил в свои права и тут же прихватывает щеки, уши, руки.
– Ох, хорошо! – комментирует он, выпуская пар. – Зима так зима, а не то что пески одни и жара за пятьдесят в твоих этих Дубаях, да, Айдар?
Судя по покрасневшему от холода лицу Рымбаева, он в своей обдергайке рад был бы сейчас оказаться именно там, а не здесь, среди высоких сосен, скрипящего под ногами снега и то и дело раздающихся издалека залпов фейерверков. Откуда-то из глубины базы раздается музыка, под которую они трясутся над мангалом, пытаясь его разжечь, и ровно в момент, когда эта операция увенчивается успехом, следом за ними на улицу высыпается передохнувшая и готовая на новые подвиги детвора.
– Деда-деда-деда, пойдем снеговика лепить? – виснет на тесте сын. – Ну, пойде-е-е-ем, ну, пожа-а-алуйста… .
– Дедулечка, любименький, пойдем? – липнет с другой стороны дочь и, зная, что дедушка не сможет ей отказать, просительно округляет свои невероятные глазки. – Ты же поможешь нам? У папы не так хорошо получается, как у тебя!
Карим на миг теряется, переводит взгляд с мангала на внуков и обратно, не зная, как поступить.
– Иди, я присмотрю тут за всем, не переживай.
Тесть после недолгих раздумий и очередной волны “деда, родненький пожалуйста!” сдается под уговорами любимых внуков, кивает и, перегнувшись через него, чтобы забрать с перил открытой террасы варежки, вполголоса со смешком произносит:
– Я же, вернувшись, надеюсь, Айдара, прикопанным в ближайшем сугробе, не найду? А то меня терзают смутные сомнения…
– Обижаешь, бать, – также тихо хмыкает Гриша, шутя и не шутя одновременно. – Конечно, не найдешь, ты же меня знаешь, я следов не оставляю.
Карим шутливо-укоризненно качает головой, мол, вот же балбес неисправимый и, окруженный детьми, уходит на задний двор, где снега хватит на целую армию снеговиков.
Кобелев же, оставшись, со своим закадычным, упаси Господь, товарищем, вытягивает из куртки пачку сигарет и молча ему протягивает. Тот не отказывается и, меланхолично смотря на горящие угли в мангале, закуривает. Умело уже так, даже не кашляет, как в тот первый раз, лет десять-одиннадцать назад, когда, по-тупому стремясь ему ни в чем не уступать, попробовал подымить. Гриша даже гордится, потому что, если честно, это именно он научил этого правильного маминого сыночку-корзиночку курить, а еще однажды набухал его так, что тот потом два дня в себя приходил, когда ему самому хоть бы хны было. Правда, до этого, год или два, у них сначала были одни стычки да профилактические вздрючки на тему Дили, напоминающие Рымбаеву о том, что все, поезд ушел, она теперь чужая женщина и нехуй на нее слюни пускать, вместо «привет, как дела?». А потом уже почти что мирное сосуществование в одном пространстве исключительно ради нее же. Да и Айдар подуспокоился, смирился вроде с их браком, перестав каждый раз при встрече щенком по ней скулить. Вдобавок к тому времени Гриша успел подняться, состояние сколотил, клинику первую жене открыл, а после открытия второй в Эмиратах Малосольный и вовсе укатил туда на ПМЖ, женщину себе нашел, жениться собрался. И, чего спрашивается, вернулся сейчас, именно в этот блядски сложный момент, когда и без него, куда не посмотри, все рушится?
– Ну?
– Что?
– Чего приехал? – выдыхает дым Гриша.
Рымбаев молчит, затягиваясь, и берет сигарету в левую руку, пряча озябшую правую в карман.
– Захотел, – отвечает, наконец, спустя несколько секунд.
– Тебя тут никто не ждал, ты же в курсе, да?
– Может, не стоит говорить за всех?
– Айдар, запомни, совет, как хуй, пока не просят, не суй.
Айдар раздраженно дергает плечом и поворачивается к нему, пылая праведным гневом.
– Ты… Ты…
Глава 31. Гриша
Ох, Господи, ну, сколько можно? Тринадцать лет знакомы, а он все достойный ответ придумать не может.
– Да я, дорогой, я. Все, что у тебя сейчас есть – я. В Дубаи тебя отправил – я. Дом вот этот снял за свои бабки на всех – тоже я. Даже очки вот эти… – сохраняя насмешливое спокойствие, кивает ему на нос. – Тоже я купил.
– Неправда, мне их Дилара подарила на день рождение!
– Подарила-то она, безусловно, но в Италии, в бутике, их забирал я и счет оплачивал тоже я. Прости, если в очередной раз сделал больно твоей ранимой впечатлительной психики.
Докурив, Гриша оглядывается и, найдя поблизости стоящую урну, точным броском запускает затушенный о сугроб бычок в нее.
– И? – продолжает злиться его визави, даже забыв о сигарете в своих пальцах и холоде. – Что ты этим бахвальством хочешь сказать?
– Не сказать, а предостеречь тебя, чтобы не забывался. По-дружески, Айдар.
– Да какие мы с тобой, к дьяволу, друзья?!
– Хуевые, согласен, но ради Дили я и с чертом лысым подружусь, не то что с тобой. Между прочим, уже о подарке на свадьбу тебе думаю. Определяйся заранее, что хочешь – котлы дорогие, ювелирку для тебя и невесты твоей или оплаченный медовый месяц на островах?
– Ничего мне от тебя не надо!
– Че это вдруг? Обиделся что ли? Так на правду не обижаются.
Психуя, Рымбаев вспоминает о сигарете, затягивается до фильтра и, поморщившись, выдавливает из себя:
– Не будет никакой свадьбы, ясно тебе?! Не будет!
Гриша удивленно округляет глаза и, даже не пытаясь скрыть свое нешуточное любопытство, интересуется:
– Почему? Ты отменил или невеста твоя?
О мангале из-за столь неожиданных вестей и то забывает!
– Какое твое вообще дело?
– Прямое, мало ли вдруг ты натворил чего криминального и нехорошего, из-за чего даже невеста тебя кинула, а Диля столько сил в ваши клиники вбухала и я нехуево так бабла в них и в тебя, так что уж будь добр, ответь. Мне эти риски репутационные, в конце концов, на кой?
Наверное, имей Айдар возможность, то прямо сейчас, в этом самом мангале и на этих самых углях заживо его спалил бы. Таким взбешенным взглядом в него вперивается, с такой силой руки в кулаки стискивает, что того и глядишь кинется, как мелкая злобная собачонка, но, нет, слишком уж кишка тонка, и у него хватает сил, чтобы только с извечным презрением интеллигенции к пролетариату выплюнуть:
– До сих пор не могу понять, как Диля вообще живет с тобой?! Что она в тебе, плебсе, нашла? Что тогда, что сейчас – быдло, которое только и может что кошельком махать! А забери у тебя его, кем ты без бабок будешь, Кобелев, а? Кем?! Ни воспитания стоящего, ни образования, ни морали! Ни-че-го! Ты – ничто!
Ох, зря он это.… Ох, как, сука, зря.
– Еще одно напоминание: пока ты, весь у нас такой правильный, воспитанный и образованный, якобы до потери пульса Дилю любящий, засунул язык в задницу и позволил тому гондону-преподу до нее домогаться, быдло пошло и стерло его в порошок! – заведясь с полоборота, с угрожающим рычанием привычно предъявляет ему за его самый главный проеб, узнав о котором в момент, когда родители сослали Дилю в аул после вскрытия их отношений, едва башку этому умнику не снес. – Так что, блядь, лучше, как обычно, засунь его в привычное для него место, пока я с тобой то же самое не сделал, что с тем профессором конченным, усек, ссыкло?
Тот бледнеет, выпучивает свои глазенки, хватает ртом воздух лихорадочно, явно пытается придумать ответ, но не может. Потому что гонора дохуя, а как суть да дело – морда в песок и ничего не вижу– не слышу. Потому что понимает, что он – Гриша, прав. Потому что помнит события той давности.
И, нет, Кобелев не имеет в виду, что страх – это что-то зазорное и неправильное. Бояться не страшно, страшно – позволять своему вроде как любимому человеку бояться и подвергать его нешуточной опасности, наблюдая за этим со стороны. Ему, например, вот тоже страшно.
Пиздец, как страшно Дилю потерять, семью, разочарование в глазах родных увидеть. Страшно вновь отлететь от реальности, как тогда, пару месяцев назад, разделив их с женой жизнь на до и после, из-за успеха и бабок. Страшно наломать еще больше дров и своими руками разрушить все, что с таким усилием и столько времени строил.
И тогда, тринадцать лет назад, было тоже страшно, хотя, честно говоря, не особо даже этот самый страх и осознавал в тот момент. Забрало упало и все, хана, пишите письма.
Это потом уже, когда казанки от крови отмывал, пришла мысль о том, что будет с мамой и братьями, если тот гондон напишет на него заяву и его закроют, как Диля плакать будет, как с будущим придется попрощаться.
Но как пришла, так и ушла, потому что о сделанном не жалел. А это ссыкло трясущееся о каждом порыве ветра жалел, а Гриша с наслаждением ему при любом удобном и не очень случае напоминал, чтобы не строил из себя невесть кого и держался от Дилечки подальше.
Однажды еще, помнится, ему даже хватило ебанутости оправдаться своим возрастом, мол, молод был, что я мог сделать? Он его тогда чуть не убил, ей-богу. Всей улицей оттаскивали.
Молод, блядь!. Диля тогда еще тоже девчонкой была, причем во всех смыслах, и что бы случилось, не получись у нее вырваться, дать отпор и сбежать? Что?! От такого вероятного развития тех событий Гришу каждый раз холодный пот прошибал, а этот… Ну, не хватает у тебя силенок выйти один на один, хули руки-то складывать? Мог ведь анонимно в деканат написать, в газеты какие-нибудь, в интернете слушок пустить, нанять за бабки шпану какую-нибудь, чтобы они руки марали, в конце концов, папке Дилиному сказать, ведь вхож в семью, а тот бы не хуже его, Кобелева, из того конченного месиво сделал! Но нет же… Еще стоит тут перед ним, рисуется, образованием своим кичится, ебало кирпичом делает, за Дилю втирает….
– А ну пшел отсюда а! – не выдержав, рявкает Кобелев, опасаясь, что, если этот очкушник не исчезнет с глаз долой, то просто напросто размажет его на том месте, где стоит. – Увижу еще раз, что около жены моей шкуру трешь, в бокале с шампанским утоплю, уяснил?
Рымбаев, состроив обиженную до глубины души мину, так и не сумев промолвить ни слова, дает стрекача и, наконец, сваливает, а Гриша, проводив его потемневшим от клокочущей за ребрами злости, замечает, как по подъездной дорожке, откуда-то с противоположной стороны от их домика дефилирует новый кандидат на раздачу фирменных Кобелевских пиздюлей. А они у него что? Правильно, как Рафаэлло, вместо тысячи слов.
– Э! – свистит на всю округу, обращая на себя внимание. – Сюда подошел!
