Текст книги "Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ)"
Автор книги: Полина Раевская
Соавторы: Мария Абдулова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
Глава 51. Диля
Диля не знает, сколько времени они торчат в прихожей, застыв вот так – вывернутым наизнанку изорванным одеялом – все еще одним на двоих, но в конечном счете отступившая на фоне сильнейших переживаний болезнь берет свое, и Грише становится плохо.
Всю ночь Диля проводит у его постели, сбивая жар и успокаивая, потому что Кобелев каждые полчаса в бреду подскакивает и ищет ее. Этот совершенно бессознательный, инстинктивный страх производит на Дилю гораздо большее впечатление, чем все сказанные слова, потому что такое не сыграешь. Уж точно ни когда температура под сорок.
И Диля верит. Верит каждому по-наждачному хриплому, надрывному “Дилара, Дилечка моя”, верит одержимо выискивающим ее в приглушенном свете ночника лихорадочно-горящим глазам, а после – стоит им найти, шумному, облегченному выдоху.
Когда под утро удается, наконец, сбить температуру, и Гриша, измучившись, впадает в глубокий сон, Диля напротив взбудораженная всем произошедшим, не может сомкнуть глаз, смотрит на осунувшееся, изученное до каждой микрочерточки родное лицо и понимает, что, наверное, впервые видит Гришу настолько уязвимым, открытым. Раньше, несмотря на искренность, он все равно сохранял этот свой залихватский образ “мне все нипочем”, все равно оставалась тонкая грань, за которой никому не было ходу, а теперь – наносное смыто страхом потерять и отчаянием, и Диля впервые видит своего мужчину без прикрас, а еще то, как сильно он в ней нуждается.
Она и не подозревала, что настолько. Как и не подозревала о своей нужде в этой душевной наготе, когда нутро наружу, нараспашку.
Казалось, за годы совместной жизни уже видели все, узнали друг друга от и до, притерлись каждый уголком, каждой выбоинкой, четко-распределили роли, обязанности, отточили взаимодействие, быт. И вроде бы все так, но Диля всегда думала, что, несмотря на равенство, к которому она так стремилась, ее положение более зависимое: она в большем восхищении, больше нуждается, больше любит, менее интересная. Однако, это не вина Кобелева, напротив – он всегда давал понять, что она – особенный человек в его жизни, просто таково всеобщее заблуждение, что если энергия человека направлена больше внутрь, чем наружу, значит он какой-то скучный, робкий, слабый. Сейчас же Диля убеждалась, что это не так, она чувствовала себя скалой, которая в любом случае выстоит, а вот Гриша, подобно морю, без земной границы, мог потопить и себя, и все вокруг.
И да, ей, конечно, как всякой женщине жалко было своего дурака, и хотелось лететь, спасать его, обгоняя рассветы, но первостепенным было все же то, что осознавая вдруг по-настоящему свою значимость в этих отношениях, ей стало жизненно необходимо узнать, какими они могут стать, будучи осознанными для нее в такой степени: как будут ощущаться, в каком направлении пойдут, смогут ли в полной мере стать доверительными, равными, близкими. Пусть ее вполне устраивало то, что было раньше и делало счастливой, но ведь на пустом месте измен не бывает, если, конечно, человек не патологическая сволочь.
Кобелев таким не был, и Дилю не мог не мучить вопрос: в какой момент что-то пошло не так, и почему она не заметила?
В общем, маячившее уже которые сутки “Почему?” вновь вылезло на первый план и явно собиралось стать краеугольным камнем зреющего решения, но его пришлось отложить до лучших времен, ибо следующие дни стали полнейшим сумасшествием.
Не успев поспать и пары часов, Дилю разбудила ни свет– ни заря заявившаяся полиция.
Ох, что ей только не пришлось выплясывать и сочинять, чтобы Гришу оставили в покое и не нарушали его постельный режим.
Разборки с поездками в участок затянулись на несколько часов и продолжились бы наверняка до самого вечера, если бы Диля не подключила младшеньких Кобелевых. Само собой, молва о Гришиных приключениях пошла в семейный чат, и начались бесперебойные звонки то от одних, то от других.
Объяснять все по десятому кругу Диле в какой-то момент надоело, тем более, зная, что родственники наверняка обсудят еще по триста раз ситуацию между собой, она решила сделать себе одолжение, просто-напросто отключив телефон. Ей и без того забот хватало. На последнем издыхании, она поехала ближе к вечеру и навестила Айдара, который, к слову, чувствовал себя в отличие от Кобелева куда бодрее и даже пытался случившееся перевести в шутку, но Диля для себя уже приняла четкое, взвешенное решение.
Если любовь способна многое вынести, то дружба – куда более тонкая, эфемерная вещь, не терпящая фальши, а то, что Айдар все это время маскировал свои чувства, набиваясь в друзья, было для Дили ничем иным, как фальшью, поэтому будущее их отношений виделось ей исключительно в рамках делового партнерства и не больше.
Озвучивать это она, конечно же, не стала. Больница не место для подобных разговоров, но понять, что как раньше уже не будет, все-таки дала.
Безусловно, было горько и тяжело. Столько лет ведь рука об руку…. Но, пожалуй, так будет лучше для всех. Айдар перестанет надеяться, а она – испытывать чувство вины, что всегда преследовало ее, ибо неравноценность их отношений и отдачи, как ни крути, ощущалась. Странно, что она никогда особо об этом не задумывалась, принимала, как само собой разумеющееся. Впрочем, она вообще в суете и рутине мало о чем задумывалась, а теперь не знала, как перестать.
Мысли роились разъяренными пчелами и жалили все новыми и новыми откровениями о себе самой, окружающих людях и просто о жизни, о том, какой она бывает неоднозначной, сложной, похожей на уравнение, правильный ответ на который так никто никогда и не даст.
В этом круговороте размышлений, уходе за Гришей, воспоминаниях о совместных прошедших годах и понимании, что все то хорошее, что было за эти тринадцать лет и есть по своей сути в ее муже, для нее не перечеркивается одной ошибкой, проходит несколько дней.
Грише становится гораздо лучше, и он уже не спит беспробудным сном все двадцать четыре часа с перерывами на прием лекарств, а вот Диля наоборот – вымотавшись, впадает в спячку. В одну из таких она засыпает прямо на диване в гостинной под шум телевизора, а просыпается от умиротворяющей тишины и тепла, что окутывает тело воздушным, пуховым одеялом.
Диля открывает глаза и встречается с пристальным взглядом Гриши, полным нежности и чего-то настолько всеобъемлющего, что внутри все начинает звенеть кристально чистым хрусталем, под которым только что смахнули застарелую пыль обыденности, в которой давно не находилось места столь трепетным моментам, а теперь, будто заново все: родинка под правым глазом, вертикальный залом между бровями или как в косметологии принято называть – “морщина гордеца”, что в случае Кобелева на все сто соответствует действительности. Гриша – гордый до жути, может, поэтому ему так тяжело было признать свою ошибку.
А впрочем, что додумывать? Пусть расскажет сам.
Глава 52. Диля
– Разбудил тебя? – нарушает он их комфортную тишину хриплым шепотом, что очень органично вплетается в освещенную ночником обоюдную задумчивость. Диля качает головой.
– Как себя чувствуешь?
– Лучше. Спасибо, что позаботилась.
– А могла не? – поддевает Диля беззлобно, на что Гриша хмыкает и разводит руками с тяжелым вздохом человека, который сдался на милость победителю, который себя таковым отнюдь не ощущал.
– Не знаю, жизнь моя, ничего уже не знаю…. Ты скажи?
На несколько секунд вновь повисает многозначительная тишина, Диля смотрит в усталые, измученные болезнью и виной глаза, и задает свой главный вопрос:
– Почему?
Гриша, прекрасно поняв, что имеется в виду, коротко усмехается и, покусав нижнюю губу, вновь тяжело вздыхает.
– Думаю, причина настолько тупая и банальная, что тебе станет смешно.
– Ну, ты за прошедший месяц ничего умного и оригинального не сказал, и как видишь, я серьезна, – отзывается Диля иронично, драмой и истерикой она сыта по горло, хотелось бы вразумительного диалога. Гриша, оценив шутку, смеется.
– Знаешь, ты всегда была той женщиной, что спускала меня с небес на Землю.
– Так тебе не хватало восхищения?
– Наоборот – его стало так много вокруг, особенно, в последнее время, что я начал отъезжать от реальности. Все пели мне дифирамбы, лизали зад при каждом удобном случае, лебезили и готовы были на все, что угодно, лишь бы быть рядом, и я….
Кобелев вновь горько ухмыляется и отводит взгляд.
– Я всегда думал, что меня не понесет, как всех этих бедолаг, дорвавшихся до больших денег, что я морально сильнее, на порядок адекватнее, порядочнее, и знаю всему цену. Но оказывается, дойдя до уровня, когда можешь себе позволить на цены не смотреть, в какой-то момент забываешь, что и сколько стоит.
Он морщится, а Диля сглатывает острый ком, вдруг осознавая, что действительно за последний год замашки Кобелева сильно изменились, риторика стала резче, безапелляционней, поведение развязней, Гриша стал нетерпим ко всему, что шло вразрез его желаниям и пониманию вещей. До серьезных скандалов между ними не доходило лишь по той причине, что Диля была слишком погружена в дела расширения сети клиник и, собственно, поэтому многого не замечала. Так, видимо, и упустила первые звоночки.
– Дело вовсе не в том, что ты меня в чем-то не устраивала или наш брак или… по каким там причинам еще шляются? – продолжает Гриша свою исповедь. – Просто, я… забылся, заигрался во вседозволенность, пропитался этим дерьмом, где всякое блядство и непотребство настолько нормализованы и легализованы, что даже не подлежат обсуждению. И это не оправдание, я просто рассказываю, как есть. Весь этот месяц я много думал о нас, о том, как так получилось и вообще, как изменилась наша жизнь, да и мы с тобой, и знаешь… Все, как будто, пошло куда-то не туда. Каждый из нас настолько зациклился на своей работе, на себе и своей жизни, что карьера стала самоцелью. Не знаю, как ты, а я будто потерялся. Все время деньги, схемы, сделки, махинации, откаты, деньги, схемы, сделки, махинации, откаты и так по кругу. Я перестал чувствовать себя человеком. Исключительно хищником, которого все боятся и которому, чтобы не заскучать, надо постоянно чего-то достигать. И мне, конечно же, нравилось это постоянное ощущение победы и власти, оно очень пьянит, в какой-то момент кажется, что ты можешь гнуть под себя весь мир, как тебе хочется. В конце концов, а че такова? Могу себе позволить. Кто мне запретит?
Он кривит губы в ироничной улыбке и качает головой, Диля же неопределенно хмыкает. Пусть ей неприятно осознавать, что причина действительно банальна, но она понимает, о чем Гриша говорит и, наверное, даже признает – их действительно обоих развело в последнее время по разным сторонам, каждый сконцентрировался на своих победах, своем “я”, а семья…. А что ей будет? Ждала раньше, подождет и сейчас. Вот только раньше было ради светлого будущее. Теперь же “светлое будущее” наступило, а просвета так и не случилось, все сузилось исключительно до амбиций каждого.
Работа ради работы, как правильно заметил Гриша, а в остатке из точек соприкосновения – быт, обязанности, секс на скорую руку скорее для здоровья, чем из чувств и бесконечная усталость, после которой быть вовлеченным в дела друг друга просто не получается.
– Мне не хватало твоей мудрости, выдержанности, трезвого взгляда, – вторя ее мыслям, берет Гриша ее руку в свою. – Это не обвинение или намек на что-то. Нет. Я проебался по полной программе, и виноват. Но я хочу, чтобы ты знала, я никогда не сравнивал, не искал лучше и вообще не думал о других женщинах. Это дерьмо не про тебя, а про то, что я – долбаеб, не справившийся с собственный успехом. Будь я на твоем месте, наверное, послал бы его. Но ведь ты не я. Ты – гораздо умнее, а я – хоть и идиот, но идиот, который умеет учиться на своих ошибках. Поэтому прошу тебя, дай ему шанс, дай нам с тобой шанс вспомнить, зачем мы все это наживали и столько работали. Дай нам шанс на жизнь, о которой мы с тобой мечтали.
Могла ли Диля ему отказать? Конечно. Но сейчас она не отказывала в первую очередь себе в той вере, что еще теплилась в ней, глядя в эти открытые, лишенные привычной самоуверенности глаза, будто ничейного, уличного пса, который молит тебя забрать его к себе домой.
– Хорошо, давай попробуем, – выдыхает она едва слышно и сжимает горячую ладонь, глядя, как потухший взгляд загорается счастливым блеском, а вместе с ним что-то такое обнадеживающее зарождается в ее собственной душе. Еще совсем крошечное, хрупкое, которому придется пробиваться через асфальтированные пласты недоверия, вскипающей по временам обиды, злости и физического отторжения, но под неустанной заботой столь решительного, упрямого, а главное – любящего человека, как Кобелев, вполне имеющее шансы окрепнуть и вновь расцвести на обломках былого.
Эпилог
4 месяца спустя
– Папа, это что, квадроцикл? – крича на весь двор, несутся Саша с Аришей наперегонки, не отрывая взглядов от прицепа позади Рейндж Ровера.
Гриша, довольный реакцией на сюрприз, улыбается во все тридцать два и, потрепав восторженных детей по макушкам, спешит Диле навстречу.
– Привет, жизнь моя, – забирает он у нее огромный букет роз и, наклонившись, целует в губы с чувством и желанием, что теперь перманентно накрывало их обоих с головой, будто им снова по двадцать.
За эти месяцы они прошли непростой путь от полнейшего физического отторжения и брезгливости со стороны Дили, до сегодняшней, кипящей в венах потребности друг в друге, словно весна случилась не только за окном, но и в их отношениях: цветущая пышным, сочным цветом, набирающая космический рост и силу, которую у них едва получилось контролировать.
Вот и сейчас с трудом отрываются друг от друга, вспоминая, что вообще-то находятся на улице и в нескольких метрах от них дети, готовые, между прочим, залезть в прицеп.
– Саша, еб твою ма….
– Гриша! – тут же обрывает Диля и едва слышно, насмешливо добавляет. – Так-то еще не еб.
У Кобелева на мгновение разве что лицо не вытягивается, а потом он заливисто хохочет.
– Ну, я собираюсь в ближайшее время исправить этот косяк, – шепчет проникновенно и, подмигнув, уходит снимать детей с прицепа.
Диля, слегка зардевшись, качает головой, а уже через секунду сама готова материться, ибо букет небрежно брошенный на прицеп, валится на асфальт.
– Гриша, елки-палки!
– Ну, я же не специально, жизнь моя, – разводит он руками, на которых, как обезьянки повисли неугомонные двойняшки. Диля тяжело вздыхает, глядя на свою любимую троицу, бросившуюся уже через секунду играть в салочки, и поднимает букет, окидывая его хмурым взглядом.
Похоже, придется заезжать за новым. Дарить свекрови мятые, пыльные розы на юбилей – так себе жест.
– Дети садитесь в машину, иначе опоздаем к бабушке! – распоряжается Диля, но ее будто не слышат. – Гриша, ну что за ерунда?! Приедем на дачу, и сколько хотите носитесь!
– Так, дети, все, не злим маму, – перехватив Аришку и усадив себе на плечо, останавливает Кобелев баловство, и усаживает хохочущих детей в машину под строгим надзором жены, которую чмокает в насупившийся носик прежде, чем сесть за руль.
И все, Диля разом сдувается, единственное на что ее хватает – это не расплыться улыбающейся лужицей, но миссия невыполнима, когда дело касается детей, весело щебечущих обо всем вокруг, что Гриша активно поддерживает, вникая во все, что те говорят.
Вообще он, как и собирался, сбавил обороты в работе, и теперь много времени посвящал семье, Диля тоже старалась не отставать и, наверное, именно это обоюдное стремление во многом помогло им наладить тот неловкий поначалу контакт.
– Ты расскажешь мне, наконец, что это за история с “болезнью” мамы, а то Ася пишет спрашивает, а я не знаю, что отвечать, – когда дети переключаются на игры в планшете, спрашивает Диля у Гриши. – Что вы опять мутите с Игорем? Сначала у него были выборы, теперь это, а дальше что? Очередной скандал и испорченный праздник? Мало было Нового года?
– Не нагнетай, жизнь моя. Им надо дать возможность поговорить нормально, выяснить все. Любят же друг друга.
– Угу, Игорь так любит, что надо сильно постараться, чтобы это понять, – скептически отзывается Диля, не разделяя Гришины миротворческие идеи, тем более, зная решительный настрой самой Аси, но опять же переупрямить Кобелевых, если они что-то задумали – очередная невыполнимая миссия.
– Вот и постараемся, – подтверждая ее мысли, парирует Гриша с энтузиазмом. – Даже, если и скандал, ничего страшного, зато разберутся. Мы же разобрались.
У Дили вырывается смешок. Аргумент, конечно, тот еще, но, наверное, стоит признать, что без того новогоднего спектакля и последующих событий, послуживших катализатором, они бы с Гришей, если ни расстались, то раза в три медленнее пришли к тому, к чему пришли сейчас.
– Вы своими постановками точно маму до сердечного приступа доведете, – пускает она тяжелую артиллерию, но Кобелев не был бы собой, если бы у него не было все схвачено.
– Мама в курсе происходящего и она в деле, – подмигивает он, а у Дили глаза на лоб лезут.
– Так она и в прошлый раз была в курсе, получается?
– Нет, тогда я ничего не продумал и действовал на авось.
– М-м-м, а теперь значит, ошибки учтены?
Гриша на это только разводит руками, мол, сорри, не мы такие – жизнь вынуждает, а Диля в очередной раз неодобрительно качает головой.
– Что мне мешает рассказать про ваш сабантуй Асе? – спрашивает она лукаво, чтобы так сказать, в очередной раз спустить своего самодура с небес на Землю, а то смотрите-ка, продумал он все.
– Возможно, вера в то, что мы Кобелевы – не совсем пропащий народ? – нахально предполагает он.
Что ж, резонно. Диля действительно верила, ибо с одним она вместе повзрослела и стала той, кто она есть сейчас, другие – выросли на ее глазах и, надо признать, не без ее участия и вклада, а она вкладывала лишь самое лучшее. Насколько оно дало свои плоды – вопрос спорный, но надеяться-то можно.
Вскоре они подъезжают к даче. Гриша, сигналя на всю округу, оповещает об этом. Пока он паркуется в веренице машин у коттеджа с огромной верандой, на которой уже расположилась вся их огромная, шумная семья, некоторые выходят их встречать на улицу.
– Тёщенька, золотая моя, любимая, – голосит Гриша, выпорхнув из машины и не заметив Алию Омаровну в числе встречающих.
После того, как он узнал, что она стояла горой за то, чтобы его капитал и так уж и быть он вместе с ним, оставался в семье, любовь его к теще приобрела особую ласку и нежность.
– Помилуй Всевышний, лучше бы ты с ним развелась, – открещивается она, раздраженно поправляя платок после Гришиных объятий, полных неизбывной зятьковской любви.
Все разражаются веселым смехом, и Диле тоже смешно, а еще легко-легко.
Больше нет неловкости и стыда за свое решение дать Кобелеву шанс, она перестала загоняться, как в первое время, по поводу, кто и что скажет.
В конце концов, жизнь одна и прожить ее стоит так, чтобы ни о чем не жалеть. Пока спустя четыре месяца полет нормальный, а дальше время покажет, но Диля точно знает, что никогда не пожалеет о том, что смогла сохранить хотя бы на день свою потрясающую семью, что сейчас смеялась, шутила, спорила, суетилась, готовясь отмечать юбилей свекрови.
И пусть что-то не у всех гладко, не так, как прежде: отец, например, больше не называет Кобелева “сыном”, но зато Грише теперь уж точно не скучно – есть куда стремиться и куда направить свою энергию, а Диле…. Диле просто хорошо быть среди своих родных и любимых людей, которые, она надеялась, однажды решат свои разногласия, и смогут также наслаждаться собственным выбором, как это делает сейчас она.
