Текст книги "Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

Соавторы: Мария Абдулова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9. Флешбэк

Мелодичный, нежный голос звенит тревогой напополам с нешуточным удивлением и отзывается за ребрами приятной вибрацией.

– Я! – кивает он, продолжая улыбаться, как дурак.

– Что ты здесь делаешь? Ты… – тоненькие белые пальчики с аккуратными короткими ноготками напряженно сминают уголки тетради. – Ты что, следишь за мной?!

– А хочешь? Я могу, если надо.

Он, конечно, угарает, флиртуя с ней напропалую, но девочка похоже этого не понимает и обеспокоенно хмурится, кажется, выбирая между тем, чтобы плеснуть в него остатками своего компота или дать стрекача, предварительно окунув его в его же еще нетронутый суп.

– Я шучу-шучу, расслабься, – миролюбиво вскидывает ладони с явными, определяющими его, как человека зарабатывающего на жизнь тяжелым физическим трудом признаками. – Правда, шучу.

Компот остается в стакане, суп – в тарелке, а девочка сидеть с прямой спиной на стуле напротив, по-прежнему прижимая к себе свои драгоценные записи, будто всерьез опасалась, что Гриша их у нее отберет.

Забавная какая… Трогательная, что сил нет! Так бы и затискал всю, заобнимал.

– Что тебе от меня нужно? Почему постоянно мне попадаешься, а?

– Это не я.

– В смысле? – хмурится еще сильнее и, напустив в голос строгости, добавляет. – Снова шутишь?

– Нее, какие тут шутки. Дело серьезнее некуда!

– Тогда почему не ты?

– А потому что это не я тебе постоянно попадаюсь, а судьба нас сводит, – Кобелев с самым серьезным видом, на который только способен, кивает, мол, да-да, представь себе, сам в шоке. – Сначала тогда, на остановке, когда я просто хотел тебе помочь, теперь здесь. И, ладно, один раз – случайность, два – совпадение, ну, а три – это уже заявочка на неизбежное знакомство и дальнейшее общение.

И кто сказал, что натянуть сову на глобус невозможно? Он при желании и не такое исполнить мог. Правда, девочка, демонстрируя стойкий иммунитет к его обаянию, что, в целом, явлением было необычным и непривычным, на все, казалось бы, железобетонные доводы лишь скептически приподнимает брови и фыркает:

– Неубедительно.

– Совсем-совсем?

– Абсолютно.

– А если я скажу, что знать-не знал, что увижу тебя тут и просто заскочил в обеденный перерыв поесть? Поверишь тогда в судьбу?

– Это тоже не судьба, а непрофессионализм твоего начальства, которое не смогло предоставить своим сотрудникам надлежащие условия труда.

Гриша откидывается на спинку стула, озадаченно чешет черепушку, взлахмачивая отросшую шевелюру, и понимает, что легко не будет.

Это не Шахерезада, а крепкий орешек какой-то. Он ей про фатум, а она ему про непрофессионализм с… как там?... надлежащими условиями труда, да?... Точнее о их полном отсутствии.

– Хорошо, а что тогда судьба, по-твоему? – решает зайти с другого фланга. – Веришь вообще в нее?

Девочка слегка расслабляется, оставляет тетрадку в покое, вернув ее на стол, и снова поправляет очки, вместе с тем неосознанно в смущении пригладив волосы.

Ну, что за милота, боже!

Гриша сейчас мороженкой, растаявшей на солнце, под стол на грязный пол стечет, вот реально.

– Нет, не верю. Судьба – это перенос ответственности с себя на какую-то третью, невидимую силу, тогда, как человек сам и только сам в ответе за себя, свои поступки и их последствия.

Вот это да! Он, не ожидав столь серьезного, глубокого ответа, тупо моргает пару раз, снова проходится пятерней по затылку, невольно чувствуя себя мелким дурачком рядом со взрослой, мудрой тетей, и не может не восхититься.

– А у тебя не забалуешь. Я понял, хорошо, тогда… – лихорадочно шевелит мозгами, пытаясь от своей умницы-разумницы не отставать и при этом далеко от главной, очень волнующей его темы не уйти. – Что насчет любви с первого взгляда? В нее веришь?

На девичьих щеках после этих слов неожиданно разливается очаровательный румянец.

Янтарно-зеленые глаза, до этого момента относительно спокойно смотрящие ему в лицо, смущенно прячутся за веером густых черных ресниц, а пальчики принимаются вновь мучить тетрадные листы, на этот раз взволнованно их перебирая.

Застеснялась, его красота… Ой, как сладко застеснялась!

Гриша, подставив под щеку кулак, завороженно зависает на этом потрясающем зрелище, плененный ей окончательно и бесповоротно.

Какой там обеденный перерыв? Какой суп? Куда все люди в столовой, что только пару минут назад галдели на всю округу, делись? Такое ощущение, что в мире, кроме них двоих, больше нет никого, а он сам, этот мир, замер.

– Я…. Кхм… Может быть, – преодолевая смущение, тихо отвечает она спустя недолгое молчание. – Не знаю… Не уверена.

– Я тогда за двоих буду уверен, потому что я еще как верю. Вот прямо сейчас сижу, смотрю на тебя красивую и верю.

Девочка снова поднимает взгляд на него, то ли пытаясь понять всерьез он, то ли просто потому что, как и сам Гриша, не может не смотреть.

А Грише на самом деле не до шуток совсем. Гришу тянет…. Магнитом тянет и сопротивляться он точно не собирается, потому что всем нутром чувствует, что это взаимно.

Глава 10. Флешбэк

– Ты… – хочет еще добавить что-то такое же романтически-заигрывающие, как его прерывает группка студентов, сидящих за соседним столиком, которые вдруг подрываются с места, как ужаленные, с криками:

– У нас две минуты! Опаздываем-опаздываем-опаздываем!

– Эээээ… – в итоге выдает он, сбившись с мысли, но девочка этого не замечает.

Она отвлекается на своих собратьев по учебе, смотрит на них растерянно, пару раз моргает, будто пытается мысли в кучу собрать, и через секунду подрывается следом, пытаясь одновременно запихнуть в тяжелый на вид рюкзак тетрадку с учебником и натянуть на худые плечики медицинский халат.

– Стой-стой-стой, ты куда?

Гриша тоже вскакивает на ноги, помогает ей справиться с халатом и ловит нежную, небольшую ладошку в свою огромную и наверняка похожую на ощупь на наждачку, удержав на месте.

От былой атмосферы, царящей между ними совсем недавно, остается лишь приятная щекотка где-то в районе ускорившего свой бег сердца.

– Занятия! Я опаздываю!

В глазах, что действуют на него похлеще маминой фирменной вишневой настойки, блестят паника с остатками смущения, которым он готов дышать вместо воздуха, и его, нависшего над ней горой, отражение.

Такая она, конечно, маленькая, хрупкая, а по сравнению с ним и вовсе дюймовочка настоящая.

Так бы и прижал к себе! А еще лучше себе бы забрал с концами! Чтобы не на судьбу надеяться, а каждый день рядом видеть.

Не хочется ее отпускать… До чертиков просто не хочется!

– Имя свое скажи хотя бы!

– Я… – кусает губы, метаясь глазами между ним и выходом из столовой. – Дилара. Меня зовут Дилара.

– Дилара… – смакует на языке. – Дила-а-ара… – ласково поглаживает ее ладонь с мягкой улыбкой. – Красиво! Тебе очень идет.

Девушка снова краснеет и предпринимает очередную попытку сбежать, но от Кобелевых не сбежишь.

– А меня? Меня помнишь как зовут?

Кивает в ответ и вспыхивает еще сильнее, из-за чего он отлетает из реальности окончательно, потому что настойчиво не просит даже, приказывает:

– Скажи.

– Мне некогда!

– Скажи и отпущу. Одно слово. Честно, отпущу!

Она упрямо тянет руку на себя, добившись этим только того, что парень встает к ней впритык, и тут же, испугавшись неожиданной близости, уступает, едва слышно выдохнув:

– Гриша…

– Нет, неправильно. Для тебя по-другому было. Ну же, вспоминай, жизнь моя!

Ее щеки уже не просто горят, они пылают. И бездонные глаза им не уступают, плавя его смесью из неловкости, робости, интереса и недовольства.

– Можешь шепотом, на ухо, – наклоняется к ней, не скрываясь шумно втянув носом едва слышный аромат чистоты, свежести и чего-то еще, исключительно женского, что испокон веков берет города, проливает кровь и превращает мужиков из баранов в адекватных людей и обратно бесчисленное количество раз за жизнь.

Мир вновь затихает, будто кто-то поставил на беззвучный. Одно лишь сердце грохочет, разгоняя жар вместо крови по сосудам и отсчитывая секунды до того, как она, наконец, перестанет молчать.

Одна, вторая, третья, четве….

– Гришенька… – горячее дыхание опаляет щеку. – Гришенька! Теперь правильно?

Вырвав ладонь, тут же стремительно исчезает в толпе студентов, как и она, спешащих на пары, оставляя его, счастливого донельзя дурака вновь смотреть ей вслед.

И, казалось бы, ну, что в этом такого? Всего лишь имя. Всего лишь девчонка. Всего лишь рука в руке, а торкает Гришу так, что он, по-русски говоря, день с ночью путает, о ней забыть не может и специально свой график меняет, чтобы попадать на обед в ее перерыв.

Так и сидят теперь каждый день в столовой, за тем самым столом в углу, забив на любопытные взгляды окружающих.

Диля, Дилечка, Дилара все также из-за него смущается, строго и вместе с тем проникновенно-заинтересованно смотрит и на все Гришины очевидные подкаты реагирует либо стоически молча, либо вкусной робостью, либо ответными небольшими, но все же шажками навстречу.

Ей плевать на его вид в рабочей робе, в которой он гастарбайтер гастарбайтером, на вид деятельности в целом и что явно от ее ровесников и внешне, и морально из-за своего шебутного характера отличается.

Она все чаще и чаще смеется над его шутками и, кажется, заметив, что у него из-за таки задержанной зарплаты, начальство, суки, чтоб вам там икалось, в карманах опустело окончательно, а жрать да и видеться с ней на постоянке хотя бы под предлогом совместного обеда хочется все также, принимается подкармливать на свои кровные.

– ….возьмешь? – подталкивает к нему ближе румяный пирожок с картошкой и яйцом в целлофановом пакете. – Если хочешь, конечно…

И, конечно же, Гриша хочет! И не один пирожок, если уж на то пошло, но Диларке знать об этом рано, сбежит еще, недотрога его. Да и денег сегодня ему хватило лишь на тарелочку щей с одним куском хлеба, а пахать еще до ночи… Снова мороз, как назло, шарахнул. Но все же как-то не комильфо у девчонки еду отбирать, тем более, у девчонки, на которую у него планов на всю жизнь вперед.

– А сама чего не съешь?

– Не хочу, – как бы равнодушно пожимает плечами и отводит свои омуты в сторону, чтобы не смог подловить.

– Потом захочешь.

– Я домой через полтора часа уеду, там мама уже, наверняка, пирожков противня два испекла, а они у нее, знаешь, какие вкусные?

– Ой, не трави душу, Диль, – чуть не давится слюной.

– Вот-вот! Этот столовский ни в какое сравнение с ними, так что… Заберешь себе? Или, ладно, если тоже не хочешь, я своему лучшему другу отдам…

– Заберу-заберу, жизнь моя! Не угрожай этим… как там его… лады?

Еще не хватало, чтобы она этого своего малосольного – не в закусь, не в салат, – кормила вместо него. Ага, счаз! У Гриши на “лучшего друга” и без того зуб уже имеется, этому смертнику пора о месте смены жительства задумываться.

Глава 11. Флешбэк

– Спасибо! Съем с удовольствием.

Диля довольно улыбается, кивает, желая приятного аппетита, а на следующий день со словами “Я что-то много себе взяла сегодня. Не съем столько. Поможешь мне?” выставляет перед ним первое, второе, третье и кружку горячего черного кофе с молоком без сахара, как он любит, а сама остается с тарелкой винегрета и стаканом ярко-розового киселя.

– Эээээ… – Кобелев замирает с подносом, на котором стоит одна единственная тарелка с позавчерашними макаронами и заветрившейся котлетой, купленные им по большой скидке, в двух шагах до столика.

Мало того, что в аут его отправила своей щедростью, так еще и выглядит сегодня так, что дар речи пропадает в раз.

Вместо свитера с джинсами шерстяное платье, подчеркивающее все достоинства ее соблазнительной фигуры, волосы заплетены иначе, не в привычную низкую косу, а убраны в высокий хвост, но самое главное – губы. Точнее слегка заметный, малиновый блеск на них, неуклонно притягивающий к ним взгляд, из-за чего Гришу откровенно мажет. Без шансов так. Капитально.

– Еще вот… – достает из сумки вязаный теплый шарф черного цвета. – Ты говорил, что у тебя кто-то твой по ошибке забрал, и я… Возьми, в общем, хорошо? А то холодно очень. Вдруг простудишься?

Мило улыбается, кладет шарф на стол и складывает ручки на коленях, как примерная ученица. Его же хватает только на то чтобы с трудом сглотнуть и мысленно попросить сердце, рвущееся к ней, как преданный, давно не видевший свою хозяйку пес, остаться с ним еще ненадолго, а то как он без него? Да и без нее теперь… Как?

Холодно, говорит… Вдруг простудишься…

Ха, да у него иммунитет, как у слона, это уже не говоря о том, что в целом здоров, как бык, закален с детства, да и шарф свой на следующей же день после его пропажи, вычислив недоумка на него позарившегося нифига не по ошибке, себе вернул. Вот только знать об этом Дилечке не обязательно. Дилечка о нем позаботилась. Дилечка о нем подумала!

Ох, мля… Что творит только? Сама-то хоть понимает? Или так, чисто на инстинктах и нормальном женском желании своего мужика обогреть и вниманием окутать со всех сторон, действует? А то, что он ее – это уже факт. Неоспоримый. Впрочем, как и она его.

– Сама же связала, Диль? – выдавливает на выдохе, чтобы контрольный себе пустить.

Она тут же смущенно утыкается себе в тарелку и неопределенно ведет точеным плечиком.

– Делать вечером нечего было, вот и…

Ага, нечего. В зачетную-то неделю на втором курсе меда! Ну-ну, допустим, он верит.

– Эх, Диля…

Гриша, наконец, отмирает, на негнущихся ногах подходит к столику и садится напротив. Но мало… Уже чертовски мало и, немного подумав, плюет на все и пододвигает свой стул к Диларе впритык, отчего она снова очаровательно краснеет и робко стреляет в него своими янтарно-зелеными из-под ресниц.

Бах! В яблочко! Прямиком меж глаз и сразу в цель. Не девочка, а снайпер. Его такому даже в армейке не учили, а он, на минуточку, ВДВшник.

Подставив ладонь под щеку, впивается в нее глазами и ловит нехилое такое удовольствие от того, что расстояние между ними в сантиметр, максимум, и что Диля не отсаживается, и что в его полном распоряжении возможность любоваться ею вот так, в открытую.

Не то, чтобы он раньше так не мог и не делал, просто сейчас у Гриши как будто на это появилась полная, бесспорная легитимность.

– Дилар… А у нас завтра свидание с тобой.

Девушка удивленно моргает.

– Да?

– Да.

– А почему я не в курсе?

– Ну, как это ты не в курсе, я же только сказал.

– Гриша, я не могу, у меня…

– Нееееет, жизнь моя, – отрицательно качает головой с предовольной улыбочкой. – Неправильно. Гри-шень-ка.

Она возмущенно цокает, качает головой, мол, ну, откуда же ты такой невыносимый взялся, и, в конце концов, не выдержав его взгляд, отворачивается. Вот только Кобелевых этим не возьмешь! Их, вообще, хрен чем возьмешь, если уж на то пошло. Ни голодом, ни безденежьем, ни отсутствием перспектив как таковых на светлое будущее. Ядерная война и то, наверное, мимо. А отказами, пусть и не прямыми, а каждый раз под каким-то уважительным предлогом, в свидании тем более!

– Во сколько ты завтра заканчиваешь?

– Я, кажется, еще не дала свое согласие.

Гриша хмыкает и, обнаглев в край, накрывает ее ладони, до сих пор лежащие у нее на коленях, своей, а после в первых, так сказать, рядах любуется фейерверком смущения на красивом нежном личике.

– Когда кажется, знаешь, что нужно делать?

Дилечка, для которой такое беззастенчивое проявление чувств на публике – край сумасшествия и бесстыдства, похоже, находится в шаге от того, чтобы провалиться сквозь землю, но все же прикосновение не разрывает и даже шевелит пальчиками, легко сжимая его ладонь в ответ. Это своего рода зеленый свет и Коболев жмет педаль газа в пол, не следя за спидометром.

– Нужно думать обо мне. И соглашаться со мной. И обни….

– Ну, это уже слишком!

– Это я на будущее, Диль, типа на вырост, – смеется, а сам невольно напрягается в ожидании ответа. – Так во сколько мне тебя завтра забрать?

По ощущениям проходит несколько часов, а по факту скорее всего не больше минуты, прежде чем его красота, наконец, нарушает свое молчание, тихо проговорив:

– Завтра я заканчиваю в семь.

Да! Да! Да!

Гриша с трудом удерживает себя на месте, чтобы не пуститься в пляс от радости.

– Тогда договорились, Дилечка. Завтра в семь!

Глава 12. Флешбэк

А завтра плавно перерастает в послезавтра, послепослезавтра, и к каждодневному совместному обеду добавляется еще парочка, будто украденных, часов по вечерам. Вдобавок еще, наконец-таки, выплачивают зарплату и очень удачно подворачивается несколько подработок, благодаря чему у Гриши получается Дилечку не только из пункта А в пункт Б перевозить, но и развлекать с помощью кино, кафешек и цветов с шоколадками в счет своих трат на тот же обед, сигареты или каких-нибудь не особо важных ништяков для машины.

– Ты подожди, Диль, – обещает, вручив девушке очередные купленные в уличном ларьке и оттого замерзшие три розочки. – Вот я выбьюсь в люди и буду тебе такие букеты дарить, что обхватить не сможешь! И в рестораны пойдем и на моря поедем…

– Я, конечно, не против, – прерывает Диля его тираду, уткнувшись с улыбкой в горемычные кипельно белые бутоны. – Но меня и сейчас все вполне устраивает.

И не врет же! Не набивает себе цену или не боится его чувства ранить, а на самом деле абсолютно спокойно довольствуется тем, что он пока ей может предложить. Господи, храни китайцев, шьющих ширпотреб в подвалах! Если бы не ее пуховик со сломанной молнией…

Ну, ничего! Годика три-четыре и в соболях у него ходить будет! У него и без нее было для кого задницу рвать, чтобы из нищеты вырваться, а теперь тем более, назад пути не было.

Дилечка ведь, судя по ее рассказам, в отличие от него из хорошей полной семьи с нормальным, средним достатком, которого хватает, чтобы комфортно жить и не перебиваться от зарплаты до зарплаты.

Как он может ее в свою бедность после такого затянуть? Нет, Гриша, конечно, с мамой и братьями последний хер без соли не доедают, крутятся как-то, выживают после неожиданной папкиной смерти, случившейся, когда сам Гриша был в армии, но вот и именно что выживают. А хотелось жить. Нормально жить, а, если честно, лучше всех. Чтобы мама на своем заводе не упахивалась, чуть ли не приползая домой после каждой смены, и не считала копейки в магазине, чтобы младшие выучились, людьми стали и зарабатывали на жизнь не черным трудом, как он, а сидя в каком-нибудь теплом офисе с кофемашиной и секретаршами в коротких юбках под боком. Да и самому хотелось, наконец, себя человеком почувствовать – машину заменить, море в первый раз в жизни увидеть и в общем позволить то, что позволить раньше не мог. Девочке своей, например, вдобавок к цветочкам с конфетами цацки какие-нибудь купить или тот же телефон с откушенным яблоком на корпусе, чтобы конспекты свои на нормальную камеру фоткала.

Ну, ничего-ничего, впереди все! И у него одного, и у них двоих, как целое. Идея и план у него имеется, со стартовым капиталом сложнее, но к счастью, есть у кого занять, да и кредиты не зря придумали. Кабала, безусловная, и риски, но тут уж выбирать не приходится.

– Завтра во столько же заканчиваешь? – лихо выруливает с университетской парковки в сторону центра и, не в силах держать руки при себе, сгребает Дилину ладошку своей и прижимает к груди.

Диля уже не дергается, пытаясь удержать дистанцию, лишь только привычно улыбается смущенно и вздыхает, похоже, уже смирившись с тем, что он у нее такой дикий.

Не, ну, а что поделаешь, когда стоит только ее увидеть и оказаться рядом, как голова отключается и первобытное что-то в груди поднимает голову? Когда хочется и за ручки подержаться, и не только за ручки, и в берлогу к себе утащить, спрятав ото всех.

Гриша и так, как может, сдерживается, помня про ее характер, воспитание, традиции, в которых выросла, и то, что он у нее во всех смыслах первый в принципе, а это, учитывая уже его буйный характер и крутой нрав, ого-го-го какой подвиг!

– Нет, позже.

– Позже? – удивляется. – Куда еще позже, Диль?

И так ее в восьмом часу вечера забирает, а тут еще позже?!

– Мы задерживаемся же не просто так, а чтобы автоматом зачеты и экзамены получить, понимаешь? Чем больше автоматов, тем проще будет потом, на сессии.

– Не, как скажешь, жизнь моя, я ничего против не имею, только скажи во сколько тебя завтра ждать и все.

– Но я не знаю точно.

– А примерно?

Хмурится, прикидывая в уме, и послушно переплетает свои пальцы с его. Хорошооооо… Там, за окном, зима во всем своем великолепии, мороз трещит, Новый год на носу, а у него внутри горячо-горячо и ее рука в ладони.

– Эм.… В часов девять, наверное?

– Приеду в восемь.

По итогу, чувствуя какой-то непонятный напряг весь день, приезжает еще раньше.

В тачке, несмотря на очередной впечатляющий погодный минус, не сидится, хотя устал, честно говоря, как собака. На стройке сегодня выходной, а следовательно свободный день для колыма, после которого теперь ноют мышцы и то и дело хочется зевать. Вот только что-то все никак покоя не дает, зудит где-то на задворках, вынуждая нарезать круги по парковке и то и дело тянуться к своему старенькому самсунгу, чтобы набрать Дилин номер, но…

Нельзя. Учится же его красота. Помешает еще, а она у него на красный диплом метит да и вообще… Ничего же не произошло, разве нет? Или…

Замечает ее, вылетевшую из здания пулей в распахнутом пуховике, с открытым рюкзаком, из которого на ходу едва не вываливается все содержимое, и, мало того, что без шапки, так еще и с распущенными волосами, что развеваются на ветру черным плотным водопадом. В груди мигом все обмирает в нехорошем предчувствии…

– Диля! – зовет ее громко, когда она на полном ходу двигает в противоположную от него сторону. – Диль!

Но не слышит. Так и несется куда-то, не обращая ни на кого и ни на что внимание, и… Плачет? Да, точно. Хрупкие плечики то и дело вздрагивают.

Гришино сердце ухает в пятки, а с языка уже срывается недоуменно-шокированное:

– Какого хера?!

Бросается ей наперерез и, догнав в три прыжка, хватает за плечи и разворачивает к себе лицом, а оно…

Зареванное. Глаза красные, воспаленные, крупные слезы катятся по красным щекам и губы припухшие, искусанные.

Его красивая, родная, маленькая плачет… Горько плачет.

От этого зрелища нутро в морской узел само собой сворачивается, и ком в горле доступ к кислороду перекрывает так, что он едва из себя выдавливает глухое:

– Дилар… Что?

Она надрывно всхлипывает и принимается лихорадочно вытирать лицо, но только сильнее размазывает соленую влагу по коже.

– Диля… Что случилось? Тебе плохо? Больно?

В ответ лишь молчание и новый всхлип, а потом еще один, и еще… И, перестав бороться с собой, Диля разжимает ладони, из-за чего рюкзак со стуком валится на снег, делает шаг вперед и с рыданием утыкается ему в грудь, неожиданно крепко для ее комплекции обняв за пояс.

Гриша с готовностью стискивает ее в объятиях, вжимая в себя с такой силой, что, кажется, еще чуть-чуть и может ненароком что-то в этой тонкой фигурке сломать. Зарывается, наклонившись, в волосы на макушке, дышит тяжело и загнанно, слушая, как свет очей его плачет, и впервые в жизни чувствует себя слабым и беспомощным. Даже, когда об отцовском уходе узнал, по-другому отреагировал, а сейчас…

Эти ее слезы душу, сердце, волю на разрыв и в клочья. И хреново так, что в пальцах дрожь появляется. И мир, в котором что-то или кто-то стал поводом для ее расстройства, тянет в бараний рог свернуть.

Но это после, да. Сейчас вот красавицу свою успокоит, от холода спрячет и.…

– Гри-ишеньк-ка… – сквозь рыдание и в первый раз по своей воли. – Т-ты зд-десь…

– Ну, конечно, я здесь. Я теперь всегда здесь, жизнь моя. Не прогонишь.

Она вопреки ожиданиям начинает плакать с новой силой, жалобно вздрагивая в его руках.

Да что, черт возьми, стряслось-то?!