Текст книги "Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ)"

Автор книги: Полина Раевская

Соавторы: Мария Абдулова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 40. Гриша

Он зажмуривается от боли, а когда вновь распахивает глаза, то видит напротив пораженно замершего от услышанного тестя, который тоже все прекрасно понимает. Бледнеет еще сильнее, каменеет лицом, смотрит на него так… Так… Как никогда не смотрел. Даже в первую встречу и то гораздо приветливее его встречал. И, как отец, Гриша тоже его понимает, но как человек, которому Карим Ахмедович стал вторым папой, которого он уважал всей душой и любил как родного, не может его взгляд выдержать и отводит глаза в сторону.

– Отойдите.… – хрипло приказывает Тагаев его младшим.

– Дядя Карим, подожди, не руби с… – пытается разрулить ситуацию Игорь, но тот перебивает его, жестко повторив:

– Я. Сказал. Отойдите.

Братья, как бы сильно его не уважали, слушаться не собираются и стоят стеной.

– Отойдите, – просит Гриша надтреснуто.

– Гринь… – Светик обеспокоенно заглядывает ему в лицо.

– Сделайте, как он сказал.

Младшие, подчинившись, синхронно разжимают пальцы и также, будто всю жизнь репетировали, отступают в стороны.

– Батя… – выдавливает с трудом он, смотря на тестя сверху вниз нагадившим в кровать щенком.

– Батя? Батя?! У тебя совесть есть?! – срывается на крик Карим и, как и он сам пару минут назад, не жалея силы, прописывает ему пощечину. – Предатель! – бьет по другой щеке, разбивая обручальным губы в кровь. – Дрянь такая! Что ты мне обещал тогда, а?! Что?! – хватает его за грудки и грубо встряхивает. – Что моя дочь горя знать не будет, что ни одной слезы из-за тебя не прольет, что счастливой ее сделаешь, на руках носить будешь, весь мир вокруг нее закрутишь! Было же? Было?! А, ну, отвечай!

Гриша молчит и с готовностью и пониманием принимает еще несколько ударов. Ему даже не больно… Внутри, где уже все в месиво из-за слез жены, разочарования родни и чудовищных размеров вины, больнее. Там уже агония. Она душит спазмом и ответить, как следует, не получается, лишь кивнуть.

– Сучонок неблагодарный! – выплевывает с отвращением ему в лицо. – Да она.… Она же ради тебя против всех нас пошла, против культуры своей, против традиций! Все, что у нее было, тебе отдала! Всю себя тебе подарила! А ты…! Вот так ты ей отплатил, кусок дерьма?!

Не в силах выдержать его свирепого, справедливо обвиняющего взгляда, Кобелев виновато опускает голову, незаметно останавливая взмахом ладони дернувшегося было к ним с намерением вмешаться Геру.

– Как только совести хватило сегодня заявиться как ни в чем не бывало?! Как?! Кем ты себя возомнил, а? Тьфу! Мерзость! Совсем связь с реальностью потерял?! Ты на что надеялся?! Что Диля тебя простит?! Ни за что! Не бывать этому! Я не разрешу, понял меня?!

– Это только ей решать, бать, – вскидывается упрямо и тут же получает новую затрещину, из-за которой на мгновение глохнет.

Звон в ушах стоит такой силы и зрение плывет, что приходится проморгаться, чтобы вновь на тесте сфокусироваться.

– Закрой свой рот! У тебя был шанс! Был! Я тебе самое дорогое, что у меня есть доверил, а ты о мою дочь ноги вытер, думаешь, меня колышет что ты там о моих словах теперь думаешь?! Думаешь, я снова позволю тебе хотя бы на шаг к Диларе приблизится?! Скажи матери и детям своим спасибо, что на месте тебя не прикончил, как крысу, и держись от нашей семьи подальше! Вали ко всем чертям, паскуда! Еще раз увижу рядом с дочерью голыми руками с лица земли сотру!

Отпихнув его от себя, тесть разворачивается и шаткой походкой направляется к Диле в истерике, которую Ася вместе с остальными, поддерживая, тянет в дом. Теща, вскочив, бежит следом, продолжая сыпать проклятиями на всю округу.

– Мам, Свет… – непривычно бледная Маргоша, подбежав к маме, подхватывает ее под руки и мягко подталкивает по тому же направлению. – Пойдем, а? Пойдем… Я тебе валерьяночки накапаю, мама давление смеряет… Пойдем. Аришку с Сашкой успокоишь заодно, они там одни дома, трясутся все от страха.

Мама, покачиваясь, подчиняется и скоро во дворе остается лишь он с братьями, Рымбаев, продолжающий валяться на снегу да внезапно обозлившийся ветер, треплющий одежду так, что, кажется, еще чуть-чуть и в клочья ее разорвет. Но и Малосольный, еле как поднявшись на ноги, хочет смыться, из-за чего Гриша, так и не утолив жажду крови, дергается к нему, но Игорь перекрывает путь и настойчиво отрезает:

– Да пусть съебывает куда хочет. Не до него сейчас, Грих.

Кобелев-старший смотрит на брата полубезумным, чумным взглядом, словно и не узнавая родное лицо перед собой, и воспаленный мозг вдруг напоминает уже о ранее выстроенной, но слегка позабытой в сегодняшней суматохе цепочке.

Он вспоминает, как окончательно придя в себя после того загула и, поняв, что Диля по своей воле точно никак не могла в том гадюшнике оказаться, особенно в тот момент, когда какая-то шлюха ему, бухущему вдрызг и ничего не соображающему, берет в рот, копается в памяти и вместе с тем копает подо всех кто там был в поисках того, кто слил где он и с кем жене. Перебирает всех. Партнеры по бизнесу, с которыми в тот день и отмечал удачную сделку, персонал клуба, шлюхи. И в числе последних находит имя той, которая однажды чуть их с Игорем до братоубийства не довела и которую спустя столько лет да сильно в подпитии даже не узнал. А еще чуть позже узнает, что чуйка не подвела и именно эта тварь все подстроила. Именно она. Отомстить захотела, эго свое потешить да и просто так, потому что проблядь последняя. А Игорек с ней… Снова. Гриша это тоже узнал и еще пару часов хотел у него за это спросить, но Аська помешала, а теперь.…

Его накрывает снова и он вцепляется уже в брата.

Сгребает его за грудки и тянет на себя, глаза в глаза, потому что в отличие от Малосольного никто из них четверых задохликами не был и уж кто и способен дать ему серьезный отпор, так это точно младшие. Другое дело, что вот так, на грани, до красного марева перед глазами, они никогда не сталкивались. По пустякам всяким, в детстве, да, бывало, а так… Когда всю злость с болью выместить хочется да еще и за дело, ни разу.

– Гринь, ну, твою ж налево, ты с катушек совсем слетел что ли? – подлетает к ним первым Светка, но Гриша его не слышит.

Он лихорадочно смотрит в родные глаза напротив и видит, что Игорек понимает. Понимает! Понимает, блядь, за что он его так!

– Ты.…! – выдыхает ему в лицо. – Твоя блядина мне жизнь сломала, а ты до сих пор с ней путаешься?! Ты… Ты еблан, Игорек?!

– Гриха, ты же понимаешь, что суть не в Ленке? – бесяче спокойно, ничуть его напора не испугавшись, спрашивает тот. – Думаешь, не слей она тебя Диле, то что-то бы изменилось? Поверь мне, брат, нихуя бы не изменилось. Факт есть факт независимо от того стало бы о твоем леваке известно или нет.

– Ты ее защищаешь еще?! Ты ахуел?! Думаешь, если сам налево ходишь к этой бляди, то теперь можешь меня поучать?!

Игорек усмехается. Жестко так. Пугающе даже. По-акульи. И тем же хладнокровным тоном протягивает:

– Я ее не защищаю. Наоборот я тебе обещаю, что она за все ответит. За прошлое и настоящее. За все.

– Ты ебанулся?! Избавься от нее, блядь! Убери уже эту суку от нас!

– Да вы оба, кажется, ебнулись в край! – снова встревает Свят и таки умудряется между ними залезть, разнимая. – Что происходит, вообще?! – в панике смотрит то на одного, то на второго. – Какие леваки?! Вы серьезно? Гарик, ты тоже что ли?

Гриша с Игорем молчат, тем самым подтверждая, что, да, в семье не без урода, а иногда и не без двух, из-за чего Светик, окончательно обалдев от происходящего, оформляет себе фейспалм, а стоящий рядом и нервно курящий Герка с сарказмом комментирует:

– Ебануться можно. Дожили. А еще нотации читаете, что жен любить, ценить да уважать надо. Мне Мурка, как кость в горле, а я о леваке ни разу не думал.

– Я не читал, с меня взятки гладки, – сардонически хмыкает Игорь и протягивает к младшенькому руку. – Сигарет дай. Две.

Берет одну себе, другую всовывает ему и еще раз обещает:

– Ленка пожалеет, что к тебе сунулась.

– Будто мне это теперь поможет!

Гриша, не удержавшись на ногах, валится на землю со стоном и, обхватив голову руками, принимается раскачиваться как сумасшедший.

Что делать?

Что. Ему. Теперь. Блядь. Делать.

Глава 41. Гриша

Грудь горит. Руки ходуном ходят. Глаза слезятся.

И не вздохнуть, не выдохнуть.

Даже представить себе, визуализируя самый худший сценарий, который сейчас разыгрался, не мог, что будет настолько хуево. А Дилины слова, что въелись в него ртутью, все звучат на подкорке.

Это конец. Это конец. Это конец.

И, да, Игорь прав, даже если бы его шмары Ленки не было в том клубе или была, но не стала сливать жене, то особо ничего бы не изменилось. Была же та шлюха с его членом во рту? Была. Хоть де-юре, хоть де-факто ситуация от этого не меняется. Измена остается изменой. Он предателем. И точка.

Не запятая и даже не многоточие, а точка, жирная.

– Гриха, – Игорь присаживается на корточки рядом с ним, обхватывает ладонью за затылок, останавливая, и прижимается к его лбу своим. – Все хорошо будет. Решим. Переиграем в нашу пользу.

Когда речь заходит о близких, он не церемонится. С моралью и этикой не спорит. Просто игнорирует и прет напролом, лишь бы только проблему разрулить. И сейчас не исключение. Щурится задумчиво, подключая свой встроенный в голову, кажется, еще с детства компьютер, и перебирает про себя варианты, параллельно утешающе похлопывая Гришу по загривку.

– Как ты этот пиздец переиграешь? – Гера повторяет его позу, но с другой стороны. – У тебя машина времени есть? Или скажешь, что это не он кого-то там оприходовал, а его? Руки заломили и как давай им обездвиженным пользоваться, так что ли?

– Ой, малой, не нагнетай! – Свят садится напротив и, зачерпнув снег, мечется, не зная куда приложить, между его кровоточащей губой и сбитым в хлам о Рымбаева костяшками, в итоге остановившись на первом. – Гарик хоть что-то предлагает.

– Че он предлагает? Конкретика где?

– В пизде! Ты че прицепился-то? Весь день как с цепи сорвался! Что, сегодня не нашлась невинная жертва на утопление и теперь ломает?

– Я сейчас тебя утоплю!

– Заткнулись, – не повышая тона, осаждает младших Игорь. – Оба.

Братья послушно затыкаются и сидят рядом с Гришей по кругу, защищая от ветра и подставляясь под его напор сами. Он же ни слова из их перепалки разобрать не может. Ни слога. Ни буквы.

В голове пустота, от которой завыть, как волчаре дикому, на луну тянет, и все это ебучее:

Это конец. Это конец. Это конец. Это ко…

Ты же несерьезно, жизнь моя? Ты же просто на эмоциях, да? Ты же… Ты же не решила все за двоих, даже не выслушав толком?

….нец. Это конец. Это конец.

Гриша закрывает лицо и орет в них ревом подстреленного медведя. Голос срывает. Но не помогает. Не помогает, сука! Легче не становится.

– Встаем, – командует Игорь на правах единственного адекватного на данный момент старшего. – Холодрыга лютая. Еще надо раны Гришкины обработать да и остальных проверить.

Наверное, не подними они его, то он сам бы он встать не смог и так бы и просидел на снегу до посинения в прямом смысле. Но братья держат крепко, упасть больше не позволяют и тащат его в дом, где при одном взгляде на происходящее хочется все-таки вернуться на то место, где сидел, и там и остаться в надежде, что хотя бы так родным не будет из-за него настолько плохо и больно.

Диля уже не плачет, просто сидит на стуле гранитной статуей, укутанной в целых два теплых пледа, закрыв глаза. С одной стороны ее обнимает Ася, напротив на корточках, положив подбородок ей на колени, Маргоша, сзади обеими руками за плечи Мурка, а с другого бока мама. Не ее, его. Плачет, гладит ее по белым ладоням и что-то тихо-тихо говорит. Алия же мечется вокруг них, как стервятник, продолжая проклинать и оскорблять весь их Кобелевский род, не останавливаясь даже для вдоха. Карим сидит рядом, уткнувшись в сложенные в замок, подрагивающие руки, и также крепко зажмурившись.

Едва дойдя до двери с поддержкой младших, но, увидев жену, неосознанно и вполне уверенно шагает по направлению к ней.

Что хочет сделать? Что сказать? На колени рухнуть? Волосы на голове вырвать? А это поможет? Спасет их? Или так, только воздух сотрясет да еще сильнее ее отца разозлит?

– А, ну, стоять, – перерезает ему путь Муркина мама, не дав и двух шагов сделать.

– Теть Наташ…

Объяснять сил нет, ему просто нужно к ней. К жене. К своей Диларе. Поймите вы уже!

– Я все понимаю, дорогой, понимаю, но ты себя видел, вообще? Весь трясешься, в крови. Хорошо, что детей соседи позвали на прогулку с их псом, иначе при виде тебя они бы еще всю жизнь потом заикались. И без того перепугались, бедные. Леночка вместе ними ушла, она почти не пила, так что не переживай, малые под присмотром.

Он кивает. Да, хорошо. Это правильно, что не видят. Ему еще потом, лет через десять перед ними за все сотворенное ответ держать. В глаза как-то смотреть…

– Пойдем, – Наталья Ивановна тянет его за собой, подальше от стола и остальных. – Пойдем, говорю! Мальчики, помогите, надо же ему раны обработать. Зятек, аптечка на столе на кухне, тащи все сюда. Светик, переодеться ему принеси что-то и одеяло захвати, накроем, чтобы согреть, а то обморожение еще будет, не дай Бог. Игорек, в гостиную его. Живо. Цыгель-цыгель!

Младшие исполняют ее приказ беспрекословно. Гера притаскивает аптечку. Свят сменную футболку, но забыв об одеяле, стучит себе сокрушенно по лбу, и бежит за курткой, потому за ней ближе, чем обратно на второй этаж. Игорь усаживает его на диван в гостиной и замирает в двух шагах, наблюдая за манипуляциями тещи брата. Морщится, когда она обрабатывает Гришины раны, ведь это даже вот так, на расстоянии больно ощущается, но он сам этого не чувствует. Ни боли, ни жжения, ни холода. Внутри, да, больно, а снаружи, так, хуйня. Он лишь изворачивается, но не от того, чтобы неприятных ощущений избежать, а чтобы Дилю смочь увидеть. Проверить как она. Алию заткнуть, в конце концов, чтобы перестала чесать языком и болью родной дочери упиваться.

– Пойду я, выпью, – вдруг выдает почти непьющий Светка. – На трезвую это все… – машет рукой вокруг себя. – Не вывожу. Кому-то еще принести?

– Мне, – кивают синхронно Игорь с Герой.

– Гринь? Тебе, может, тоже, а? Обезбола ради?

Он отрицательно качает головой и хрипит:

– Алие передай, чтобы рот закрыла, или я не посмотрю на то, что она Дилина мать. Жене и без нее плохо.

– Эм, я, пожалуй, перефразирую, чтобы не усугублять. Она же бешеная. В горло еще вцепится.

Что он там в итоге говорит, никому не слышно, но теща все-таки затыкается, и младший возвращается вполне довольным собой с бутылкой водки наперевес.

– А рюмки? – морщится брезгливо Герка.

– А что, нами, братьями родными брезгуешь что ли? Так пей, принцесса!

– Да ты задрал, Светлый!

– Это ты задрал! Все ему неладно! Гарик, хера ли ты его так разбаловал?

– Я?!

– Гриня невменозе, мне больше предъявлять некому.

Они, как дети малые, пускаются в очередные разборки, пытаясь привычным способом сбросить нервяк, и по очереди из горла и без закуски, как заправские алкаши, отчаянно морщась, прикладываются к бутылке.

– Не буду спрашивать как это произошло, Гришань, – под их срач тихо проговаривает Наталья Ивановна, пытаясь остановить кровь в ране на губе. – Сама знаю, как это бывает. Мне изменяли, сама изменяла… Что с той, что с другой стороны – полная лажа, если ты, конечно, не конченый мудила, которому на всех плевать и которому в кайф родным делать больно, а ты у нас не такой. Не подарок, конечно, но точно не гондон. Я просто… – вздыхает и смотрит ему в глаза. – Хочу, чтобы ты знал, что все, что там на стороне, оно Дили не стоит. Семьи твоей. Их любви. Поверь мне, как бы не тянуло… Не стоит. Тебе так повезло свое найти, а свое же бесценно.

– Я… Знаю. Знаю. Теперь точно.

– Это хорошо.

– Теть Наташ, а как… – сглатывает и смотрит на нее с надеждой. – Как мне ее вернуть, а? Как прощение заслужить?

– А я почем знаю? Будь я на Дилечкином месте, то послала бы тебя сразу, а она другая. Вон, даже позволила тебе еще это шоу для нас устроить, чтобы никому праздник не портить. Так что…. Не знаю, правда. Все ведь в ваших руках. Придумаете что-нибудь. Если суждено, все хорошо будет, а если нет, то… – разводит руками. – Уже ничего не поделаешь. Только остается смириться и отпустить.

– Нет. Не отпущу. Ни за что.

– Ой, ишь ты, разошелся! Ну-ну, успокаивай себя. В любом случае Диле решать, Гриш. Не тебе, как бы не хотелось обратного, сечешь?

– Она будет моей женой до конца моих дней, сколько бы их там не осталось, – давит упрямо.

– Не каркай, дурак! – Наталья Ивановна легонько шлепает его по плечу. – Беду накличешь еще! Тьфу-тьфу-тьфу…. Парни! – оборачивается к братьям. – А ну по лбам своим дубовым постучали!

Младшие, не спрашивая зачем и для чего, дружно делают то, что им сказали, вызывая у нее смех.

– Нет, ну, все же вы Кобелевы… Кобелевы!

Глава 42. Гриша

Закончив с его ранами, Муркина мама идет с аптечкой к Кариму, а Гриша плетется за ней, к жене, чтобы… Сделать хоть что-то. И пусть опять нарвется на гнев тестя, укоры Алии и разочарование мамы. Пусть. Заслужил ведь. Диле и себе жизнь испортил, родным праздник и в целом…

А если…

Останавливается столбом, из-за чего идущие следом младшие, налетают на него по очереди.

А если этот Новый год был последним в таком составе?

А если… Если в следующем ее рядом с ним уже не будет?

Это осознание едва не подкашивает ноги.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Это не конец. Не конец. Не конец.

Не конец же?

Пожалуйста.

– Диля… – зовет надтреснуто.

Она вздрагивает и медленно открывает глаза. Ее отец рядом тоже вскидывается, готовый, как и обещал, на все, только бы удержать его от нее на расстоянии, но все они замирают, прислушавшись к неожиданно раздавшемуся в эту секунду крику откуда-то с улицы.

– Папа! Папа! Папа!

Их с Дилей глаза одновременно распахиваются.

– Дети! – выдыхают в голос.

И вместе, забыв обо всем дурдоме вокруг них и между собой, вылетают наружу, мчась на голоса сына с дочкой, которые находятся ревущими белугой на берегу озера в двух шагах от их дома в железной хватке бледной, как снег вокруг, Маргошиной мамы.

– Что случи… – начинает Дилара, но, проследив за взглядом тети Лены, бледнеет сама, будто врастая в землю.

Гриша же этого не замечает, падает с разбега перед близнецами на колени, ища причину истерики.

Напугал кто-то? Обидел? Упали? Сломали себе что-то? Что?!

Но нет. Целые. Теплые комбезы в порядке. Лица только красные от мороза и слез, но это не смертельно. Тогда в чем, черт возьми, де…

– Гриша…. – от Дилиного голоса нутро сводит судорогой. – Гриша, там… Там…

Он непонимающе вскидывает глаза на нее, видит, что она смотрит ему куда-то за спину, откуда слышатся странные оры с визгами, поднимается на ноги, оборачивается и… Замирает сам, наблюдая за тем, как Малосольный, в конец офонарев, телепает по поверхности озера за тем самым французским бульдогом по кличке Муму под крики собравшихся у кромки льда паникующих людей.

– Ты идиот? Провалишься же! Уйди оттуда сейчас же! Здесь лед в трещинах!

Но Рымбаев, не слушая предостережений, отчаянно шатаясь с бутылкой, судя по очертаниям, вискаря, неизвестно откуда им взявшегося, упрямо прет вперед, что-то бормоча себе под нос. Что именно – не разобрать, ветер доносит только:

– ...докажу… не ссыкло…

Следом за ними из дома прибегают все остальные, за исключением Мурки и мамы, и, как и они, столбенеют от увиденного.

– Всевышний, помоги… Айдар… – пищит теща, поднеся к лицу ладони, сжимающие концы своего очередного цвета вырви глаз платка.

И стоит ей только подать голос, как лед под этим придурком ломается, и он уходит с головой в ледяную воду.

Крик заполняет округу.

Собака, стоя видимо на участке, где лед толще, заливается лаем.

– Нет… Нет… Нет! – кричит Диля и срывается с места, но Гриша машинально перехватывает ее, не дав и шага сделать.

– Нет! Он же умрет! Он замерзнет! Захлебнется! Он… Он погибнет!

– Стой! Куда собралась?! – гаркает, прижимая ее, брыкающуюся, к себе.

Айдар в этот момент всплывает на поверхность, хватает ртом, воздух, машет руками и с писком:

– Помо…

Снова уходит под воду.

Жена после этой невеселой картины принимается вырываться с пущей силой.

– Отпусти… Гриша, отпусти! Ему надо помочь! Почему все стоят и смотрят?!

И все, как по команде отмерли, пока Гриша не гаркнул:

– Я сказал, стоять! Сам этого придурка вытащу!

И, отпустив жену, под ошарашенные взгляды родни принимается стягивать с плеч куртку, кутает в нее свою ненаглядную, выскочившую на мороз в одном платье, и рявкает:

– Чтоб здесь стояла и не дергалась, поняла?!

Это безумие. Прямой билет на тот свет, но однажды Гриша пообещал сделать для своей жены все, и будет верен этому слову до конца своих дней, раз уж с самой верностью вышел проеб, даже если этих самых дней осталось меньше нуля.

– Подожди надо же как-то по-другому… – лихорадочно качает головой Дилара, наблюдая за тем, как он скидывает ботинки, но замолкает, когда Гриша прижимается к ее губам в быстром, жестком поцелуе.

Напоследок, ибо нет времени по-другому, иначе Малосольный окочурится.

Братья тоже что-то кричат о том, что сейчас вызовут МЧС, кто-то из них бежит искать какую-то длинную палку, кто-то созывает простыни тащить и связывать, чтобы если проваляться оба, вытянуть, Гриша осторожно, но быстро, понимая, что счет идет на секунды, под еще более истошные крики ложится на лед, молясь о том, что ползет по участкам, где толщины хватит, чтобы выдержать его немаленький вес, и наивно надеясь вытащить Малосольного, не прыгая в воду, но удача в первый день нового года явно не на его стороне.

Сначала слышится предупреждающий треск, а потом лед под ним расходится и Гриша тоже оказывается в воде.

Даже вздох сделать не успевает, а в ледяной ловушке дыхание сразу же перехватывает. Сердце заходится в панике. В кожу словно миллиарды острых иголок проникают. Голову сдавливает обручем и… И тишина. И темно. Здесь оказывается чертовски темно.

Мышцы груди и живота непроизвольно сокращаются, рот открывается и вода мгновенно льется в горло и он, испугавшись, в пару движений поднимает себя на поверхность. Выныривает. Откашливается. Судорожно втягивает воздух и, стараясь не уходить снова вниз, оглядывается в поисках Малосольного.

Смотрит вправо, влево, позади себя и ниче.… Вот он!

Пытается всплыть, извиваясь как уж на сковороде, но не успевает, наверное, судорога перехватывает, и вновь идет камнем на глубину.

Гриша за ним. Мышцы из-за резкого сужения сосудов и нарушения кровообращения больно колет. Все тело, кажется, пульсирует. Паника подступает к горлу, норовя забрать контроль, но Гриша не позволяет. С помощью нечеловеческих усилий и на своих личных, моральных силах, ныряет в ледяную воду, чтобы спасти того, кого еще час назад чуть не убил сам.

Хватает его, уже, по всей видимости, задубевшего в край и оттого заторможенного, неповоротливого, отупевшего от страха еще сильнее, чем обычно, и пытается поднять наверх уже их обоих, но это оказывается не так-то просто, потому что Рымбаев вместо того, чтобы позволить себя спасти, паникует, истерит и едва не утягивает их еще глубже.

А сил все меньше. От нехватки воздуха в глазах темнеет. Боль из-за холода лютая, за гранью, и терпеть ее невозможно. Просто нереально.

Но там, на берегу, Диля, сын с дочкой, братья, вся остальная семья.

Он не может позволить себе сдохнуть вот так, на их глазах, да еще и из-за этого долбаеба!

Нет у него такого права.

Просто нет.

Но как же ему тяжело, кто бы только знал. Как же больно.