Текст книги "Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ)"
Автор книги: Полина Раевская
Соавторы: Мария Абдулова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Глава 24. Диля
Диля выныривает из воспоминаний с горькой усмешкой, и не сразу понимает, о чем ей толкует Кобелев.
– Ты слышишь меня вообще? – начинает закипать он, сообразив, что она давно уже мыслями не здесь.
– А надо? – иронизирует она, обдавая холодным взглядом.
Гриша с шумом втягивает воздух, будто часами бился в закрытую дверь и, все напрасно. Устало покачав головой, он отходит к панорамному окну и, застыв, устремляет хмурый взгляд вдаль, сунув руки в карманы брюк.
Диля же отрешенно смотрит на широкий разворот плеч и крепкую спину, за которой всегда была, как за каменной стеной, и в тысячный раз мысленно вопрошает.
Чего тебе не хватало? Разлюбил, не догулял, заскучал или ты всегда таким и был?
За последние недели она сотни раз прокручивала эти вопросы в голове и не понимала. Ей казалось, что они, как раз, достигли той гармонии и баланса, к которым так стремились.
Реализовались в своих сферах деятельности, добились материального благополучия, дети-таки подросли и больше не нуждались в них двадцать четыре на семь, появилось, наконец, время и возможности уделить друг другу внимание не впопыхах, едва дыша от усталости, а основательно с той красотой, и размахом, о которых Гриша так часто грезил во времена их юности. Да все получилось так, как даже не было в смелых мечтах, но, видимо, не зря говорят: “Жена познается в бедности, муж – в богатстве”.
Кобелев проверку не прошел, и Диля никак это не может осознать, срастить с тем мужчиной, который мчался за ней через всю страну и шептал: “Я так сильно…. Так сильно в тебя влюбился, что готов на все, лишь бы только ты счастлива была и ни в чем не нуждалась. Просто доверься мне, обещаю, ты не пожалеешь”.
И она действительно за все тринадцать лет ни разу, ни единой минуты не пожалела. Что говорить? Даже сейчас, после всего произошедшего, не изменила бы ничего, от того, наверное, и больно так.
Зверски, невыносимо больно осознавать, что все закончилось. Как минимум, ее вера в этого мужчину, в его любовь и в то, что между ними что-то волшебное, особенное, только их.
Острый на разрыв ком вновь подступает к горлу, а в груди по заветам нетленной Надюхи “прям жгет, как будто жар, вон, с печи сглотнула”. Невозможно не вздохнуть, не выдохнуть, только и остается, что существовать на полувздохе в непроходящем спазме разочарования и боли. А уж, когда Кобелев оборачивается и топит ее в своем виноватом, коньячно-ореховом взгляде, и вовсе…
– Диль, – выдавливает он хрипло и сглатывает тяжело, будто ему не все равно. – Давай уже поговорим нормально.
– А что, ты разве не все тогда сказал? Мне показалось, твоя речь была более, чем исчерпывающей, – рвется из Дили яд обиды и злости от воспоминаний о той проклятой ночи. Кобелев бледнеет, на щеках начинают ходить желваки.
– Я был пьян, – цедит он, будто это все объясняет. Вот только Дилю распаляет лишь сильнее.
– А, ну, точно. Помнится, я уже слышала такое оправдание, – вспоминает она утро после их первой, совместной ночи. Кобелев недоуменно приподнимает бровь.
– Ты серьезно? – уточняет, видимо, сообразив, что она имеет в виду.
– К сожалению, нет. А надо было, – несет Дилю, хоть она так вовсе не думает, но боль кроет с головой, продираясь наружу едкими фразами. – Надо было тогда еще послушать девок тех. Они так красочно рассказывали про твои похождения… Но я наивная была, думала, со мной ты другой, и у нас все по-особенному, поэтому и твои “я был пьян” приняла на ура…
– Так говоришь, – кривится он, – будто я тебя силой брал.
– Ну, что ты? – скалится Диля сквозь слезы. – Все по любви. У меня уж точно….
– А я что, по-твоему? – вскипает Кобелев. – Тринадцать лет в игры играл от не хуй делать?
– А это я уже не знаю, Гриша. Раньше верила, что любишь, а теперь… теперь не верю. Ни единому твоему слову не верю! – голос срывается, а бессилие и боль горячими, унизительными дорожками стекают по щекам.
– Жизнь моя.… – мгновенно сдуваясь в своем негодовании, с сожалением и покаянием на лице в два счета преодолевает Кобелев расстояние между ними и ошпаривает Дилины плечи прикосновением горячих ладоней до ожога третьей степени, когда сплошное мясо без кожи. Диля тут же отшатывается чуть ли не на метр.
– Не прикасайся ко мне! – цедит, смахивая со злостью проклятые слезы. – И прекрати уже звать меня так!
– А как мне тебя звать, Диль, если я жить без тебя не могу? Не дышу, не сплю, не ем! – медленно надвигаясь, будто хищник загоняя свою жертву в угол, чеканит Кобелев, вызывая у Дили истерический, горький смех.
– Бедный, может, тебя еще пожалеть? – стараясь прикрыть сарказмом свою боль, язвит она, чувствуя лопатками, что упирается в дверь.
– Я любил тебя и всегда буду! Ты единственная женщина, которая мне нужна! – зажав ее собой у двери, шепчет Кобелев проникновенно, обдавая ее жаром своего тела и родным до дрожи ароматом, вызывая у Дили ноющее чувство тоски и в то же время яростное отчуждение напополам с негодованием.
Как у него вообще язык поворачивается?!
– Да неужели? – тянет она со смешком. – А та девка, наверное, мне привиделась, да? Хотя что это я? Это же “а че такова”, верно?
Глава 25. Диля
– Диль…. – в который уже раз поморщившись, тяжко вздыхает Кобелев. – Что ты хочешь от меня услышать? Ну, нажрался я – вот и нес всякую херню!
– Что у пьяного на языке, Гриша, то у трезвого в голове, – отрезает Дилара, вызверившись на это “ну”. Как у него все просто. – Отойди от меня.
Само собой, Кобелев не сдвигается ни на миллиметр. Давит, прожигая горящим взглядом и нависая своей мощной, внушительной фигурой, пришпиливает Дилю к двери, будто бабочку к бархату.
– Ты слышишь меня?! Отойди! – не выдержав, психует она, толкая его в грудь, чувствуя удушье от этой навязанной близости и воспоминаний о той проклятой ночи.
Кобелев реагирует матной тирадой вполголоса. Хоть записывай, ей-богу! Она сама в своем лексиконе нецензурную брань не использует, но кто ей мешает составить сборник и потом продать всем тем женщинам, которые пускают на него слюни? Тираж ни одной сотней разойдется, наверняка. Они ведь, как в той песне, готовы песок целовать, по которому он ходил, а если вспомнить ту рыжую, то не только песок…
Дилара зажмуривается и встряхивает головой в надежде избавиться от преследовавшей уже месяц круглыми сутками картинки, вот только легче похоже от самой головы избавиться, чем от порнушки с мужем в главной роли.
К счастью, Кобелев понимая, что еще секунда, и у нее сорвет все планки, отходит.
Вырвавшись из кокона сильных рук и крепкого тела, становится даже легче дышать, но ненадолго. Следующая фраза вышибает остатки спокойствия.
– И что теперь? Разведемся из-за гребанной пословицы?
Что, простите? Диля смотрит на Кобелева во все глаза и от столь наглющей непрошибаемости не может ни звука из себя выдавить. Разве что только ошарашенный хохот.
Впрочем, чему она удивляется?! Сама ведь про него все сказала, другой вопрос, что до последнего не хотела верить, но Гришенька упорно доказывает тщетность сей затеи.
– Знаешь, лучше бы ты молчал, хоть на человека был бы похож, – выплевывает Диля с отвращением. – Никогда бы не подумала, что полностью оправдаешь свою фамилию.
– Да господи – боже – блядь, я эту девку даже не трахал! – взрывается Кобелев, а Дилю всю передергивает от мерзости.
– Ах, ну какой ты молодец. Спасибо тебе большое! – дрожа от бешенства и желания врезать по наглой, лощенной морде, язвит она. – Удивительно, как сдержался только на глазах жены? Поразительно просто.
– Диль, давай без вот этой хуе…
– Замолчи! – чуть ли не рычит Диля по слогам и сверля его взглядом, пытается понять. – Ты серьезно или прикидываешься? Хотя, знаешь, лучше не отвечай. Не хочу разочароваться еще больше. Просто держись от меня подальше эти дни, а потом катись на все четыре стороны. Разведемся и…
– Тебя несет! – обрывает Кобелев с таким видом, будто говорит с психбольной.
– Несет? – срывается Диля в гомерический хохот. – Нет, Гришенька, пока меня не несет. А вот, когда решу отплатить тебе той же монетой, тогда возможно…
– Херню не мели!
– А что такое? – продолжает она ехидно смеяться, глядя в напряженное лицо. Сейчас Диля даже не блефует. Ей отчаянно хочется, чтобы у него тоже болело, жгло и гноилось внутри. Чтобы он так же на стены лез от безысходности и не знал, что с этим делать, как не знает теперь она, готовая даже попробовать отомстить, если от этого станет вдруг легче.
– Не придуривайся, жизнь моя, – тянет он снисходительно. – Мы оба знаем, что ты никогда не сможешь…
– А давай проверим, Гриш, – обрывая его на полуслове, дерзко бросает Диля, отчего у Кобелева взлетает бровь.
– Ну, попробуй и увидишь, что будет, – вкрадчиво цедит он, делая к ней шаг. Но Диля не пасует, только губы растягивает в вызывающей улыбке. В крови плещется злость пополам с адреналином, и обида, наконец, находит выход. Дергать тигра за усы – вполне себе он.
– И что ты сделаешь? – опьянев от собственной дерзости, входит Диля во вкус. – Окажешь мне услугу и разведешься со мной или что?
Кобелев сатанеет прямо на глазах, а Диля чувствует такое небывалое удовлетворение на грани эйфории.
Оказывается, жалить в ответ очень приятно. Будто тонну обломков, осыпавшихся на голову, скидываешь.
А что будет, если все-таки получить сатисфакцию? – проскакивает шальная мысль на волне зловредного веселья.
Что ни говори, а видеть, как Кобелеву перестает, наконец, быть скучно – это прямо то, что доктор прописал. Хочется наматывать эти нервы– канаты на пальчик и дергать в разные стороны, чтобы вспоминал свою предсказуемую, покорную, верную Дилю и жалел, жалел, жалел до конца своих дней.
Словно в ответ на ее мысли, как только Кобелев собирается что-то сказать, в комнату врываются близнецы и объявляют радостным криком:
– Мама, там дядя Айдар приехал!
Сказать, что это сюрприз – не сказать ничего. Айдар вообще-то не собирался приезжать в ближайшее время в Россию. Диля надеялась, что ничего не случилось, но честно признаться, была как никогда рада его появлению.
– Да? Отлично, – тянет она с довольной улыбкой и, переведя взгляд на взбеленившегося Кобелева, бросает детям. – Пойдемте встречать.
Она хлопает в ладоши и подгоняет близнецов к выходу, но не успевает сама подойти к двери, как Кобелев хватает ее за предплечье и дергает на себя.
– Ты его сюда позвала? – рычит он едва слышно, глядя на нее сквозь дикий, хищный прищур.
У Дили по коже пробегает мороз, но вместе с тем в груди разливается сладко-пьянящее удовлетворение.
– Нет, Гульнара, наверное, подсуетилась и очень вовремя, – парирует она с издевательской ухмылкой. И будто этого мало, подавшись вперед, выдыхает прямо в лицо звереющему Кобелеву. – Наблюдай, Гришенька.
Глава 26. Гриша
Да он этого “дядю Айдара”…!
Гриша открывает рот, чтобы выдать своей ненаглядной очередную честную тираду насчет “встречать” и тем более “наблюдать”, но слушать его, конечно же, никто не собирается. Диля, эффектно взмахнув волосами, разворачивается и в обнимку с близняшками идет вниз, где людей после недавнего замеса между ею и Геркой значительно поубавилось и осталось лишь старшее поколение, но тише от этого не стало.
Мама с тетей Наташей и тетей Леной стоят у лестницы, встречая нежданного гостя, а тесть с тещей и вовсе чествуют его как родного.
– … дорогой, какой же ты! – восхищается Алия во весь голос. – Как же мы тебе рады! Молодец, что приехал! И правильно сделал! А Гульнара какая умница, что отправила тебя к нам….
Он морщится. Откуда столько, блядь, восторга, интересно? Как сына единственного, которого у нее никогда не было, облизывает, честное слово! За всю жизнь Диларке и доброго слова не сказала, одни претензии да укоры, этому Малосольному же чуть ли не красную дорожку выстелить готова, а того глядишь и сама ковриком расстелиться.
– Да, Айдар, добро пожаловать, – Карим в отличие от жены столько радости не испытывает, но по своему обыкновению приветлив и добродушен. – Заходи-заходи, не стой на пороге. Рассказывай, какими судьбами в родных пенатах? Дилара вроде говорила, что ты прочно у арабов засел и в ближайшее время возвращаться не собираешься.
– Дядя Айдар, мы маму с папой привели! – в голос оповещают дети и, отпустив руки жены, первыми врываются в тусовку в прихожей.
Тагаевы оглядываются, расступаются, ловят их и только после этого глаза цепляются за того, кого Гриша не видел уже давненько и, признаться, не видел бы еще столько же, а желательно всю оставшуюся жизнь.
Что тринадцать лет назад, что сейчас – тощий, субтильный, очкастый. Только лоску во внешке заметно прибавилось, благодаря успешному бизнесу, что неудивительно, учитывая сколько Кобелев вбухал бабла в их с Дилей дело. Да и позагорелее стал в Дубаях своих, этого не отнять. Холеный весь такой, аккуратный, опрятный. Шмотки дорогие, цацки, виниры слепят. Вообще, не знай он, что этот лопух по его жене всю жизнь сохнет, то наверняка со своей легкой руки в другой бы дивизион его записал, ну, тот самый, который с задним приводом, но, нет, Рымбаев давно и прочно зациклен на Диларе.
И сейчас, стоит только ему ее увидеть, сразу же на ней зависает, расплывается в приторно-сладкой улыбке, идиота кусок. Обшаривает стройную фигуру щенячье-нежным взглядом через свои дизайнерские окуляры и с готовностью раздвигает руки в сторону, когда жена, сбежав с лестницы, торопится к нему с объятиями.
– Айдар! Какой сюрприз! У меня нет слов! – смеется она, оказываясь в его руках. – Ты же еще неделю назад говорил мне, что будешь праздновать с невестой и друзьями в Эмиратах!
В ее голосе столько неподдельной радости и счастливого восторга, что за грудиной болезненно тянет, а кровь и без того буйная, взбешенная их разговором, вскипает пуще прежнего. Еще и Рымбаев, смельчак херов, прижимает Дилару к себе крепко, так, словно право на это имеет, прислоняется щекой к ее макушке и прикрывает блаженно глаза. В себя поверил что ли? Или на солнце в Дубае перегрелся? Так Кобелев только будет рад его пыл охладить. Башкой в сугроб. Не в первый раз все-таки, им обоим не привыкать.
– Когда дети сказали, что ты приехал, я даже не поверила им, представляешь? Подумала, разыгрывают! А нет, правда, ты! Надеюсь… – она отстраняется и заглядывает ему в лицо. – Надеюсь, ничего плохого не случилось? Все же хорошо?
Да нихуя тут хорошего, сказал бы Гриша, спроси кто его мнение. Ни-ху-я! Вот абсолютно! Только суть в том, что не спрашивают, но когда для него это было проблемой?
Не думая о том, как выглядит со стороны и насколько еще сильнее разозлится жена, вклинивается между ними, разрывая объятия, и, обхватив за плечи, пришпиливает ее к себе. Пусть только попробует вырваться. Сейчас они не в своей спальне наедине и идти на поводу у ее обиды с отвращением к нему он не собирается. Для всех, включая этого сынка маминой подруги, они – муж и жена, которые души друг в друге не чают и это так, блядь, и останется.
– Жизнь моя, аккуратнее, – протягивает с едкой улыбочкой, не скрывая удовольствия от наблюдения за тем, как Рымбаев меняется в лице при виде него. – Мало ли че он с собой из-за бугра притащил, особенно из обители эскортниц, там же их как собак нереза…
– Хм, ну, конечно, ты же по части эскортниц настоящий спец и знаток, Гришенька, – вставляет жена, процедив так тихо, чтобы было слышно лишь ему, и вцепляется в его руку ногтями что есть мочи. – Я же уже говорила, не трогай меня!
Со стороны в эту минуту они скорее всего выглядят как заигрывающая и милующаяся друг с другом вполголоса парочка, из-за чего теща тут же недовольно хмурит брови и неодобрительно цокает языком, мол, развели тут игрища при всех. А Гришу же наоборот все полностью устраивает, даже несмотря на боль, и он, продолжая как ни в чем не бывало распускать руки, наклоняется и в самое ухо, но так, чтобы было слышно всем, нежно воркует:
– Да ладно тебе, Диль, я же любя, не обижаю я Айдара, не обижаю. Наоборот прям о-о-очень рад его видеть.
И, пользуясь ситуацией, а когда собственно ему еще такой случай в ближайшее время выпадет, звонко и чувственно целует жену в щеку, в опасной близости от губ.
Дилара сразу же вздрагивает всем телом, вытягивается струной, каменеет вся, и награждает его таким ненавидящим, острым, как кинжал, жгучим взглядом, что даже во рту пересыхает. В пору бы одуматься, не обострять, не распалять ее до точки невозврата, но не получается. Мало того, что последние месяцы на диете во всех смыслах, так еще и после ее слов о мести с неудержимо маячащим в ближайшем будущем разводом ревность, как ветер в поле, гуляет между головой и второй головой, вынуждая вести себя хуже своего обычного мудатского поведения. Толкает на ребяческую демонстрацию возможному сопернику своих прав на женщину, которых у него никогда (никогда, блядь, все уяснили?) не будет. Опаляет едва стерпимым жаром артерии, распыляя желание ею обладать по всем фронтам, неутихающее уже вот больше десяти лет, до опасных масштабов неконтролируемого лесного пожара.
И жена, настроенная на него всей собой, реагирует на стихийное бедствие в нем своим и, судя по ощущениям, вспарывает ему ладонь до крови, на что он лишь понимающе усмехается.
Злишься? Злись.
Проклинаешь? Пожалуйста.
Ненавидишь? Твое право.
Что угодно делай, но лишь по отношению к нему одному. Все остальные чисто из мести, чтобы ему кровь свернуть, или вдруг снихуя возникшей симпатии – мимо. Нельзя. Ни за что. Только через его труп и то не факт, потому что и при таком раскладе найдет способ с того света вернуться, чтобы голыми руками любого, кто осмелится на нее глаз положить, задушить.
Глава 27. Гриша
– Ой, а что это тут у вас за движ? – раздается любопытное со второго этажа. – К нам еще гости приехали?
Все поднимают голову вверх, замечая наклонившуюся за перила Маргошу. И только Диля с Гришей не отрывают друг от друга глаз, говоря ими больше, чем за все то время с того гребаного дня, когда все пошло по пизде.
– Да, мой друг Айдар приехал из Дубая. Ты же помнишь его? – обращается она к невестке, не прерывая их зрительный контакт. – Он останется праздновать с нами, – и персонально для него, Гриши, многозначительно и с обещанием. -Будет весело.
Кобелев ухмыляется еще шире, мол, да-да, конечно, как без этого, похуй-пляшем.
Губы от долгожданного прикосновения к ее нежной коже жжет и невысимо тянет продолжить начатое, но уже на совершенно другом градусе, как раньше, когда оторваться друг от друга не могли, голоса срывали, с башнями своими прощались. И приходится вывозить это влечение с соблазном, держать себя, как зверюгу какую-то, на поводке контроля чисто на моральных, приходится тащиться вместе со всеми в столовую, к столу и кормить-поить-развлекать гостя разговорами, раз уж приперся, не сотрешь.
– …ничего не случилось, все хорошо, – давит лыбу он на новый поток вопросов о своем неожиданном визите. – Просто…. – мнется, неуверенно копаясь вилкой в мамином фирменном оливье. – У меня неожиданно изменились планы и, подумав, я решил приехать.
Сидя между ним и Дилей, старательно ее от него закрывая, Кобелев морщится и, таки не сдержавшись, закатывает глаза.
Не, он, конечно, уже давно успел смириться, что Рымбаев, как говорится, не в пизду, не в Красную армию, не в закусь, не в салат, но его вечная манера постоянно тянуть кота за неподходящее для этого места, меньше раздражать не стала. Слишком они разные все-таки. Когда он, Гриша, уже сто раз все решил, сделал и пошел дальше, этот очкарик только чухнулся, что ему делать надо. Правда, по словам жены, спецом был стоящим и лица с сиськами да жопами бабам делал ювелирно, аж очередь выстраивалась. До Дили, которая априори была лучшая во всем, и никто Кобелева в обратном никогда не переубедит, ему, конечно, как через весь Тихий океан баттерфляем, но хотя бы и на том хлеб.
– Заехал сначала к родителям, а там же Арман с Гульнарой, вот она и отправила меня к вам. Кстати… – поворачивается к тестю с тещей. – Гуля попросила вам передать, что они чуть позже к вам в гости заедут, числа четвертого или пятого.
– Да, мы в курсе, Гульнарочка предупреждала, – кивает Алия и подставляет ему ближе тарелку с бутербродами с икрой. – Ты ешь, дорогой, ешь. С дороги же, голодный.
Королевишна Марго, сидящая напротив, недоуменно приподнимает точеную бровь и переводит взгляд с нее на Гришу, спрашивая им “это че щас было, ты понял?”. Он же, подперев подбородок ладонью, молча потирает рот, моля постараться продержать его как можно дольше закрытым и, как бы говоря невестке, мол, лучше не спрашивай, малая, это просто пиздец.
“Дорогой” – пиздец. Алия – пиздец. “Гульнарочка” – пиздец.
Своячница так, вообще, все рекорды по суковатости своей побила. Все никак смириться с Дилиным успехом и счастьем вопреки, стервоза, не может и без конца сует свой нос куда не надо. Завистливая, гнилая, подлая, короче, любимая дочь Тагаевой Алии Омаровны и этим все сказано. С такой сестрицей младшей и врага иметь не надо, честное слово.
Маргошка, поняв его с полувзгляда, тянется к нему своим бокалом с аперолем и они чокаются. Молча. Их лица с субтитрами и так все всем предельно ясно расскажут.
Продолжающий сжигать его заживо взгляд жены с правой стороны прямое тому подтверждение.
– Что, жизнь моя? – улыбается и, поставив бокал со своей излюбленной виски-колой, льнет к ней верным до безобразия псом. – Хочешь, может, чего-нибудь? Салат, бутерброды, сок?
Она, тяжело вздохнув, отрицательно качает головой и подается вперед, чтобы спросить у Рымбаева что-то еще, но Гриша копирует ее движения, не давая возможности на того взглянуть, и продолжает гнуть свое:
– Теть Наташин холодец будешь? А фрукты? Чай? Подожди, я сейчас сделаю, пять сек.
Вскакивает на ноги и, направившись к открытой кухне, принимается деловито стучать ящиками в поисках нужных ингредиентов.
Все, забыв про Айдара, переключают внимание на них и смотрят так, будто их инопланетяне подменили. Одна теща только – с подозрением и недоверием, и это слегка щекочет нервы, потому что, если она узнает правду, дерьма не оберешься. И Диле, наверняка, перепадет, как тогда, когда о их отношениях только узнала. Сколько же та тогда ей наговорила… Гриша все слова до единого до сих пор помнил.
– Гришань, тебя, что, каблук Дилечкин покусал? – беззлобно принимается хохотать Муркина мама, подпихивая его мать, сидящую рядом с ней, локтем. – Светусь, ты только глянь на старшего своего! Когда-нибудь видела его таким?
– Только в своих снах, – подхватывает шутку она. – Сыночка, ты не заболел? Я, конечно, ничего не имею против, наоборот очень даже за, только вы бы предупреждали, что ролями поменялись, а того глядишь и удар от неожиданности схватит.
К их смеху присоединяется Маргоша и выдает в своей манере:
– Дилечка, молю, поделись с секретом! Что ты сделала, что муженек около тебя на задних лапках скачет?
– Ой, дочь, тебе ли жаловаться? Зятя мне совсем затерроризировала.
– Я?! Да я ангел, мама!
– Я тебя рожала и воспитывала, меня-то хоть можешь не обманывать.
В столовой звучит очередной взрыв хохота, а когда он возвращается к столу со свежезаваренным травяным чаем для жены и, не обращая ни на кого внимание, принимается чистить для нее же мандарины, добродушный стеб их непривычного поведения заходит на новый круг.
И понять удивление родни можно, ведь обычно, действительно, все иначе. Дилара, воспитанная в традиционных для ее народа патриархальных обычаях, всегда в первую очередь думала о ком угодно, но не о себе, заботилась о нем, детях, старших, прислуживала, делала все, чтобы окружить семью уютом, а на таких семейных сборищах едва ли сидела вместе со всеми – постоянно что-то приносила-уносила-подрезала-мыла-наливала. В быту же Грише и вовсе говорить ничего не нужно было, жена угадывала его желания с полувздоха, следила за тем, что и в каких количествах он ест, в каком виде одежду носит и в какой идеальной чистоте и порядке живет. Он, конечно, совсем уж бытовым инвалидом не был и мог при нужде сварганить что-нибудь из еды или погладить себе футболку, но с момента женитьбы делал это от силы раза два-три, а после появления возможности нанять помощников по дому и накупить всякой разной лабуды из техники для поддержания порядка в нем вероятность сделать что-либо в быту самому и вовсе сократилась до нулевой отметки. Жаль только, что около Дилечки своей, вот так, как выразилась Маргошка, на задних лапках, как жена сама всегда вокруг него кружилась, раньше не скакал. Как должное эту ее всеобъемлющую заботу принимал, идиот.
Ну, ничего-ничего, сейчас-то, уже все осознав, на одни и те же грабли больше не наступит. Так что держись все кто может, Григорий Кобелев собирается подарить своей жене столько любви и внимания, что даже подкаблучника Светку переплюнет!
– Тебе не жарко? – оглядывается на окно позади них. – В спину не дует?
– Не дует, – выдавливает с натянутой улыбкой Дилара.
– Сахар в чай?
– Нет.
– Подлить, может, еще?
– Я еще не успела выпить тот, спасибо.
– Тогда… – озадаченно чешет затылок липкими от цитрусовых пальцами, не зная, что еще придумать, и в итоге ляпает что первое приходит на ум. – Может, массаж плеч?
Жена, не успев поднести кружку с чаем ко рту, громко ставит ее обратно на блюдечко и, резко повернувшись к нему с явным намерением послать его как можно дальше со своей заботой, но в последний момент передумывает и, повысив голос, зовет:
– Ариша! Сашуль!
Дети тут же прибегают из гостиной и приклеиваются к ней магнитами.
– Пойдете с папой на каток? – ласково проводит по взъерошенным макушкам ладонью и расцеловывает сына с дочкой в пухлые щечки. – Или на горку? Куда хотите?
– На все хотим, – не будь дураком, соглашается сразу на все Санек. Ну, сразу видно его сын. – И на каток, и на горку, и снеговика еще!
– Да! – с радостью кивает Аринка и поворачивается к нему. – Пап, правда, пойдем?
Глядя в детские глаза со слегка восточным разрезом, как у Дили, светящиеся восторженным предвкушением, он, конечно, не может отказать. Да, вообще, если честно, своим детям он мало в чем отказать способен, вот уж кто точно из него умеет веревки вить, поэтому, незаметно шепнув Маргоше:
– Малосольного оставляю на тебя. Проверь его компетенцию косметолога как следует, договор?
И, дождавшись от нее преисполненного собственным достоинством кивка, уходит со всей ребятней, способной в силу возраста стоять на своих двоих, на улицу.
