Текст книги "Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ)"
Автор книги: Полина Раевская
Соавторы: Мария Абдулова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Глава 36. Гриша
– Дилечка… Ты же чувствуешь, да? Слышишь? Как для тебя бьется? Я не вру. Я, правда, тебя лю...
– Отпусти меня! – разъяренной кошкой шипит жена, не позволяя договорить. – Что ты за человек-то такой, Гриша?! Сколько раз я сказала тебе не трогать меня?! – с силой тянет свою ладонь на себя, пытаясь вырваться. – Ты специально добиваешься, чтобы я сейчас забрала детей и пешком отсюда ушла, лишь бы только тебя не видеть, или что?!
Не получив желаемого, она принимается не тянуть, уже дергать, а когда и это не помогает, просто берет и шлепает его от бессилия свободной рукой по голой груди. Не больно, с ее-то комплекцией едва ощутимо даже, просто... Просто страшно. Пиздец как страшно, что теперь будет так всегда. Что она не будет его будить по утрам поцелуем, отвечать на СМС в течение дня о том, как у нее дела, и ждать поздними вечерами с работы, чтобы побыть вместе хотя бы пару минут. Что будет вот так вот чураться его, избегать как огня, не переносить буквально на физическом уровне, когда еще совсем недавно не только на этом самом физическом уровне, но и на других совпадали по всем фронтам.
– Жизнь моя… – на выдохе, с надеждой и просьбой. – Диля, ну, нужно же поговорить, ты же понимаешь.
– Если очень хочется, поговори с братьями, друзьями своими, которые, помнится, тогда вместе с тобой ни в чем себе не отказывали на “сделке”, психолога найми себе, в конце концов. А я все сказала да и ты в тот день, уверена, тоже, просто сейчас признаться себе в этом не можешь, поэтому говорю в последний раз – отпусти меня немедленно! Иначе я, правда, заберу детей и уйду. Не шучу.
Гриша ждет, отсчитывает про себя секунды, медленно разжимает пальцы, надеясь, что вот сейчас, нет, вот сейчас, нет, точно в следующую секунду, случится новогоднее чудо и жена все-таки позволит объясниться, захочет услышать не тот бред, который нес на пьяную голову, и тем более не те ебучие бессмысленные оправдания, что пришли первыми на ум после, когда еще не успел осознать весь масштаб пиздеца, а правду.
Но, нет, стоит только хоть немного ослабить хватку, как жена выдергивает ладонь, пронзает его тяжелым, ненавидящим влажным взглядом, огибает едва ли не по стеночке, лишь бы только никак с ним больше не соприкасаться, и несется на всех парах к двери. Гриша смотрит ей вслед брошенной в лесу в дождь псиной, беспомощно сжимая и разжимая руки в кулаки, перебирает в мыслях кучу вариантов, действий, решений, чтобы Дилару остановить, и с паникой понимает, что ничего из этого не подходит. Совершенно нечего. Потому что изначально проебался по-крупному и делал все не то, не так и не в то время не в том месте. А теперь вот, стоит, как дурак, и только и может, что глазами ее провожать да пытаться себя на месте удержать, чтобы не осложнять.
Нужно придумать что-то еще, пока совсем не стало поздно. Нужно. Только что? Что?! Естественно, не отпускать ее. Нет! Ни за что! Легче выйти на мороз как сейчас есть, в одних трусах, и заснуть сном младенца. Закрыться им что ли в комнате, чтобы, наконец, поговорить нормально? Или…
И, стоит ему только об этом подумать, как Диля, нажав раз на ручку двери, два, три, так ее и не открывает, просто потому что та не поддается.
Попробовав еще раз с большей силой и пылом, но так и не добившись желаемого, она оборачивается к нему и вне себя от злости цедит:
– Кобелев, ты…. Ты… У меня нет слов! Что за цирк ты вечно устраиваешь, а?!
Гриша непонимающе моргает.
– Я?
– Ну, не я же! Почему ты просто не можешь меня услышать?! Думаешь, что вот это… – кивает на дверь. – Тебе как-то поможет? Ни стыда, ни совести, ни мозгов! Открой эту чертову дверь! Сейчас же!
– Жизнь моя, всем, чем хочешь клянусь, я здесь не при ч...
– Да, да, да, а я, как обычно, дура дурой, тебе охотно верю! Ты будешь ее открывать или нет?!
– Э-э-э… – озадаченно чешет затылок, не зная, то ли радоваться неожиданной возможности остаться наедине в замкнутом пространстве, то ли готовиться к жертвоприношению, конечно же, в качестве жертвенного козла во имя женской обиды.
Жена, и без того будучи, мягко говоря, на взводе, сейчас рвет и мечет и, не дождавшись, пока до него дойдут ее слова и он исполнит приказ, со всей силы нажимает на ручку, бьется хрупким плечиком о дверь и болезненно морщится, чего Гриша просто не может перенести.
– Стой-стой, жизнь моя, подожди, – в два шага оказывается рядом с ней. – Ты же сейчас так убьешься…
– Открой. Дверь. Немедленно.
– Хорошо-хорошо, – готов согласиться на что угодно, лишь бы только она не причиняла боль сама себе. – Давай, я посмотрю.
Потирая ушибленное плечо, Дилара отходит в сторону и зорко следит за каждым его движением, но это, к сожалению, не помогает, потому что при близком осмотре и попытках ее открыть дверь не поддалась и ему тоже.
– Кажется, замок сработал, закрылся и….
– Сам? Ты меня, правда, за дуру держишь? Хотя зачем я спрашиваю, если уже и так знаю ответ.
– Я тут ни при чем, честно. Видимо, механизм сработал, когда ты зашла, а я же уже был тут, ты помнишь.
Жена закатывает глаза, ожидаемо не веря ни единому его слову.
– Ладно, хорошо, допустим, мне все равно. Просто открой ее и я уйду.
– Чем? Ключей у меня нет.
Можно, конечно, применить старый проверенный дедовский способ – силу, к тому же и дверь хлипенькая, его напор точно не сдюжит, а еще можно прикинуться идиотом и побыть со своей ненаглядной наедине подольше. И он, безусловно, тот еще мудень и идиот, но не настолько, чтобы хотя бы не попробовать воспользоваться этой возможностью.
– Диль, а, может, это знак? – незаметно делает шажочек к ней, приближаясь. – Знак, что нам нужно поговорить?
Полоснув по нему беспощадным воинственным взглядом, жена выпрямляет плечи, упрямо вздергивает подбородок и, четко проговаривая каждую букву, с больным удовольствием произносит:
– Да, Гриша, это знак, но не для “поговорить”, а как еще одно подтверждение того, что мы разные люди. Где я вижу измену, ты не видишь там ничего из ряда вон выходящего, когда я говорю “не трогай меня”, ты слышишь что угодно и кого угодно, но не меня, когда мне совсем не до шуток, ты ведешь себя как клоун. Жаль, что я поняла это лишь спустя тринадцать лет. Случись это раньше, а лучше всего, если бы, вообще, мы не встретились и не приходилось этого понимать, то я наверняка была бы гораздо счастливее и не участвовала против своей воли в твоем дешевом спектакле. Вот такой вот, дорогой мой в ближайшем времени бывший муж, знак.
Кобелев останавливается как вкопанный, сжимает челюсть, ощущая, как от каждого слова, которыми она отхлестала его, будто пощечинами, его накрывает маревом из негодования, раздражения и ярой, неуправляемой обиды.
Не вижу и не в слышу, значит, да?
Как клоун, видите ли, в дешевом спектакле!
Жалеет она! В ближайшем времени бывший, блядь!
Ага, щаззз! С хуя ли баня пала? Никогда, ебись оно все раком, этому не бывать!
– Не хочешь открывать сам? Хорошо, я сделаю это сама, – спокойно пожимает плечиками она, словно не замечая его состояние, оглядывается и, протиснувшись между ним и дверью, проходит вглубь комнаты.
Берет его лежащий на прикроватной тумбочке телефон подрагивающими пальцами, что выдают ее с головой и дают понять, что все Диля на самом деле прекрасно понимает, замечает и его, как себя, чувствует, просто делает вид, что ей побоку. Затем вводит пароль и, без труда смартфон разблокировав, не на шутку удивляется. Думала, что сменил? Не-е-ет, все тот же, раньше скрывать было нечего, а теперь и подавно. Не ожидала увидеть на обоях ее фото с детьми? Ну, а что? Имеет право, как сходящий с ума в переносном и прямом сейчас смысле по своей семьей муж и отец. Ждала, что он, испугавшись, кинется его у нее отбирать? Смешная какая, надо же. Всю жизнь был готов отдать и отдавал все, только бы она была счастлива, а в эту минуту вдруг переобулся бы?
Ну-ну, пусть думает что хочет. Один раз ее саму, Тагаевых-старших, да блядь всех вокруг убедил, что серьезен? Убедил. На целых тринадцать лет хватило. Значит убедит снова, только на этот раз на всю оставшуюся жизнь!
И никто его не остановит.
Никто. Даже сама Дилара.
Глава 37. Гриша
– Алло? Светик, ты слышишь меня? Отлично, можешь, пожалуйста, помочь? У нас в спальне дверь захлопнулась, а ключей нет. Посмотри их где-нибудь внизу, хорошо? Не ломать же ее, да, и не сидеть в новогоднюю ночь с.… – косится в его сторону. – Кхм, взаперти.
Брат ей что-то отвечает и сбрасывает вызов, после чего Диля возвращает телефон на место, садится с неестественно прямой спиной на кровать, закидывает ногу на ногу и обхватывает колени сжатыми в замок добела пальцами. Вся такая недоступная, неприступная, холодная, тогда как у самой внутри конец света не хуже, чем у него. И кто кому еще спектакли показывает, надо разобраться.
– Жизнь моя, повторяю, тебе от меня не отделаться, – говорит так, будто сваи вколачивает. – Хочешь не хочешь, а мы все равно поговорим. Развода не будет. Потому что я тебя люблю, потому что я тебя ни за что не потеряю и потому что не жалею ни об одной секунде за эти тринадцать лет с тобой. Точка на этом.
Жена нервно и едко усмехается, смотря прямо перед собой, в панорамное окно, на высокие заснеженные сосны, подсвечиваемые праздничными гирляндами и фонарями во дворе.
– Да хоть все знаки препинания перечисли, Гриш, мне все равно. Я буду делать только то, что я и никто другой считаю нужным, а тебе пора бы перестать терять со мной время и найти место для ночевки.
Теперь черед усмехаться переходит к нему.
– А я уже нашел, не переживай.
Диля резко поворачивает голову в его сторону, видит кривящиеся в усмешке губы и, кажется, прежде чем сама успевает подумать, ревностно выпаливает:
– Ну, и с кем же?
Что и требовалось доказать. Все равно ей, конечно. Настолько “похую”, что похоже, если хоть маленький намек на какую-нибудь левую бабу от него услышит сейчас, то в горло голыми руками вцепится.
– Не скажу, а то вдруг ревновать будешь.
– Гриша!
– Что? Или ты передумала и все-таки хочешь, чтобы я спал с тобой, в одной кровати? Если, да, то можешь даже ничего не говорить, просто дыши, я уже приму это за знак согласия.
Секунда, вторая, третья и жена, окончательно психанув, швыряет в него его же так и неглаженной одеждой, которую он ловит в полете и кидает на гладильную доску.
– Все тебе смешно, да? Весело?!
– Сдыхать так с музыкой, жизнь моя. А без тебя я именно что и сдыхаю.
– Оно и видно, прямо сейчас без сознания рухнешь.
В этот момент за дверью раздаются шаги, звук провернувшегося в замке ключа и на пороге появляется лыбящийся во все тридцать два зуба Светка в парадно-выходном наряде со шлейфом Маргошиных духом в несколько метров.
– Чета Кобелевых-старших, а вот и я. Прошу на выход, вас уже все заждались внизу.
Дилара вскакивает на ноги и, пылая гневом, тут же устремляется на выход. Брат, не ожидав увидеть ее такой, испуганно жмется к двери, а то мало ли, вдруг и он под горячую руку попадется, и бросает на него вопросительный взгляд, мол, че у вас тут стряслось. Гриша, не обратив на его немой вопрос внимание, говорит жене вслед:
– Ладно-ладно, жизнь моя, уговорила, сегодня буду ночевать с Айдаром в гостиной, поддержу бедолагу после разрыва.
Та уходит, не оборачиваясь, лишь, кажется, плечи слегка расслабляет, глубоко вздыхает и спускается по лестнице вниз.
– Че-че-че? Какой разрыв? – тем временем цепляется за слова брательник и округляет глаза. – Любимку нашего бросил что ли кто-то и поэтому он заявился сегодня?
Кобелев-старший переводит взгляд на своего в данный момент самого любимого братца, который еще не успел ничего натворить и его из себя вывести, сгорающего от любопытства, и понимает, что все-таки правы те, кто говорит, что самые большие сплетники – это мужики. Светик прямое тому подтверждение. С детства был любопытным до всего, знал все и обо всех, обожал трепаться и даже, повзрослев, выбрал профессию, косвенно, но все же связанную со сплетнями и слухами.
– Интересно, Свят?
– Конечно!
– Тогда погладь мне шмотки и я расскажу.
– Гринь, ты серьезно? – тут же куксится младший. – По-твоему, мне что, все еще четырнадцать что ли?
– Для меня ты всегда останешься пацаном, таскающим мои сигареты втихую, чтобы в школе старшакам втридорога продавать, а потом на выручку с Геркой на пару мороженое лопать.
– Да это всего два раза было!
Гриша со смешком фыркает, взглянув на него с видом “кому ты это заливаешь”.
– Ну, ладно, не два, чуть больше, – соглашается, понимая, что кто-кто, а самый старший брат его, как облупленного знает. – Но рабочая же схема, согласись! Ты меньше курил, а Гера, объевшись тогда, до сих пор сладкое на дух не переносит. Одним выстрелом двух зайцев! КПД запредельный!
– Вот и сейчас я тебе предлагаю то же самое. Гладишь, слушаешь меня и узнаешь че там у Малосольного стряслось.
Светка ломается несколько секунд для виду, но любопытство сильнее, и все-таки берется за утюг.
Спустя десять минут в выглаженной одежде и с недовольным отсутствием подробностей отмены свадьбы Рымбаева братом в обнимку Гриша спускается вниз, где родня уже расселась по местам.
Тесть сразу же впихивает ему рюмку с водкой со словами:
– Штрафная за опоздание, сына, давай-ка, до дна.
Брат под шумок сматывает, так как пить за свои уже пару месяцев как тридцать так и не научился, как бы он его не старался в этом деле натаскать, и почти к этому делу не прикладывался.
– Тост за тебя без тебя уже прозвучал, так что, давай, дорогой, теперь твой черед слово держать, – весело голосит Наталья Ивановна с противоположного конца стола.
– Теть Натали, ты же мне обещала два тоста!
– Гриня, у нас с тобой вся ночь впереди, не переживай, успеем и три раза.
Глава 38. Гриша
Все смеются, а он находит глазами жену, сидящую между его мамой и Маргошиной, что так себе новость, на самом деле, ему хочется ее себе под бок, но подальше от Айдара, которого теща усадила рядом с собой, и то хлеб. Она к всеобщему веселью ожидаемо не присоединяется и на него не смотрит, делая вид, что следит за тем, чем заняты близнецы.
– Ладно, если так, – соглашается, поднимая рюмку. – За мою самую лучшую на свете жену. Диля, спасибо за эти тринадцать счастливых лет и наперед спасибо за всю оставшуюся жизнь рядом с тобой. Люблю тебя.
Родня одобрительно растягивает “о-о-о-о” и с удовольствием его тост поддерживает, кроме самой Дили, которая лишь подносит бокал с шампанским к губам и, пока никто не заметил, тут же ставит его обратно.
Ладно. Хорошо.
Хорошо. Ладно.
Это ожидаемо.
Впрочем, как и ее нежелание сидеть с ним рядом, когда мама приказывает ему сесть на ее место, а сама уходит к Игорю с Ассоль. Жена терпит ровно полчаса его присутствия и принимается бегать от стола на кухню и обратно, что-то поднося, убирая, меняя грязные тарелки на чистые и так далее, из-за чего он, не ища легких путей, кидается ходить туда-сюда за ней с целью помочь, но больше из-за неопытности мешая. Потом Диля, устав бегать от него, пересаживается ближе к Мурке под предлогом помочь с малым, который хотел быть вместе со всеми и забил на свой сон похлеще Малосольного на закусь, что со страдальческим видом опрокидывал в себя одну рюмку за другой под незатыкающуюся и что-то важно вещающую ему Алию. Затем, когда Димка таки укладывается и Гера с женой и с ним уходят наверх, чтобы малого уложить, его ненаглядная прячется за Аську, тихо с ней о чем-то переговариваясь вплоть до самых курантов. А после поздравления – шум-гам, смех, пожелания, звон бокалов и всей оравой на улицу на центральную площадку базы отдыха для созерцания приготовленных администрацией фейерверков, где перемешиваются с другими компаниями и поздравления с весельем, смехом и шумом заходит на второй круг.
Дети, будучи в восторге от такого активного движа да еще и от возможности не ложиться спать по своему обычному графику, восторженно пищат на каждый залп и до последнего не хотят возвращаться обратно, умудрившись подружиться с ребятней из соседнего домика и их неповоротливым французским бульдожкой с судьбоносной, а иначе и не скажешь, кличкой Муму.
– Так, Герку к этому песику не подпускаем! – ржет на всю округу Светка, за что под всеобщий хохот получает от младшенького целый сугроб за шиворот.
С горем пополам, но все-таки вернувшись к себе, все дружно, и без того будучи хорошо навеселе, принимают решение выпить еще, потом еще и еще. Звучат тосты, разговоры, шутки, смех. Родня искренне счастлива и, глядя на их радостные лица, слушая смешной из-за пьяного тумана в голове говор и проникшись этой семейной, праздничной атмосфере, Гриша расслабляется. Привычно берет на себя роль души компании и главного заводилы, юморит напропалую и вспоминает кучу историй, что отзываются теплом в сердце.
Все-таки как же хорошо, кто бы только знал! Хорошо, что у него есть такая большая и дружная семья. Хорошо что у него есть возможность вот так вот всех собрать за одним столом. И Диля… Стоп, а где его жена?
– Да она в туалет наверняка убежала, Гришань, – смеется над его потерянным видом Елена Сергеевна. – А ты уже все, готов весь мир перевернуть. Сейчас вернется твоя суженная, не переживай так. Иди покури лучше, вернешься и она уже за столом будет, вот увидишь.
Рассудив, что Маргошина мама фигни не посоветует, он, слегка пошатываясь от выпитого, следует ее совету и направляется на выход, не потрудившись накинуть на себя что-то сверху.
– Иди, я тебя догоню, – бросает ему вдогонку Игорь, пытаясь уговорить их с Асей дочурку перехотеть заводить такого же бульдога, как у соседей.
Мороз, стоит выйти наружу, щекотно цепляет за кожу и мгновенно пробирается под одежду, но Гриша, разгоряченный алкоголем и весельем, его толком не замечает. Глубоко вздыхает, фокусирует плывущий взгляд на ближайшей сосне и хлопает себя по карманам в попытках найти пачку сигарет, но не находит. Видимо, осталась в доме.
Чертыхнувшись, разворачивается было обратно и в этот момент до него доносится дрожащий от слез и холода Дилин тонкий голосок:
– …мне так больно, Айдар! Чудовищно больно! Не спать, ни есть, ни дышать не могу! Перед глазами двадцать четыре на семь он и та шлюха… Каждый раз меня с меня будто кожу сдирают заживо, стоит только вспомнить! Я так больше не могу… Не хочу… Я так устала это все чувствовать! У меня нет сил… Просто их нет! Всегда думала, что у нас получится пережить все вместе – и плохое, и хорошое, но сейчас… – влажный всхлип и выбивающее дух. – Нет. Это… Это, кажется, конец.
У него за грудиной леденеет, будто наизнанку все нутро в этот трескучий мороз вывернули. Обрывается в неизвестно какой раз за день. И летит, летит, летит вниз… Сейчас разобьется. Вот-вот. Уже сейч…
– Это не конец, Диля! Это начало, понимаешь? И у тебя, и у меня! Вместе! То, что у нас у обоих в один и тот же момент времени случились разрывы отношений, это же не просто так! Это судьба! – Малосольный аж захлебывается от восторга. – Он же изначально был тебе не пара! А я… Я всю жизнь только с тобой хотел быть, только о тебе мечтал и только тебя лю…
– Айдар, подожди, не…
– Любил! Всегда! Только тебя!
– Айдар, я…
Не помня себя и не замечая ничего вокруг, Гриша, подскальзываясь на скользком покрытии террасы, несется в другую ее часть, откуда раздаются голоса, и, вылетев на заднюю сторону дома, видит как его жена.… Его любимая жена сидит в объятиях другого мужчины, который целует ее в…
Глава 39. Гриша
В щеку. Как детсадовец.
Но Грише похуй.
Даже один неровный вздох в ее сторону – это уже приговор, а он только рад взять на себя роль палача и, в один прыжок оказавшись рядом, отрывает Рымбаева от Дили, вздирая его вверх за шиворот, и с удовольствием прописывает ему, ничего не понимающему, промеж глаз с левой. Легонько, но душевно. Помятуя о том, что левый коронный, а правый похоронный. Ломает ему очки, разбивает нос, следом сразу же одаривая унизительной затрещиной в качестве передышки между куда более серьезными ударами, и бешено рычит в перекошенную от боли и страха, залитую кровью харю:
– Ты труп, Рымбаев! Я тебя прямо тут, сука, урою!
Планку срывает и Гриша бьет еще и еще.
Малосольный изо всех сил пытается ему ответить или хотя бы вырваться, но это и так было невозможно, учитывая разницу в их физической силе и телосложении, а когда у него от лютой ярости, ревности, безудержной дури вместо здравого смысла просто напросто слетает крыша и подавно.
– Такую “судьбу” устрою, что отпевать тебя, уебок, придется! На части разорву! Хлебало твое, которым ты мою… МОЮ ЖЕНУ, гнида, – орет во всю глотку, жестко встряхивая за одежду болезненно стонущего в голос Айдара, который повисает в его руках, как тряпичная кукла. – …целовал, сожрать тебя же заставлю! А лучше, блядь, бродячим собакам скормлю!
– Гриша! – верещит испуганно где-то поблизости жена. – Отпусти его! Отпусти-отпусти-отпусти!
Но он не слышит. Не думает. И силы больше не отмеряет. И задыхается… Зверем ревет что-то, что сам не осознает, движимый лишь одним желанием – уничтожить, в клочья порвать, наказать. Видит перед собой только как это ничтожество радуется их проблемам, как его Дилю обнимает, как губами своими ебучими к ней прикасается, а в мыслях взрывающим перепонки “это конец” ее голосом.
Это конец… Это конец… Это конец….
И он наверняка бы точно для Рымбаева через пару минут настал, не оттащи его, выпрыгнувшие из дома на Дилин крик братья в сторону.
– Гриха, тихо! Тихо! Харэ! – хрипит от натуги Игорь, пытаясь его удержать. – Все! Еще один удар и он ляжет, не встанет больше! Оно тебе надо?!
– Да я его из него фарш сделаю! Мне похуй! Убью тварь!
Выпутывается из их хватки, расталкивая от себя, и снова рывком дергается к Рымбаеву, отчего тот в паническом страхе отбегает назад, запинается о свои же ноги и валится на снег, ошалело смотря на него с четким пониманием, что, да, прав Игорь, не встанет он больше, если Гриша до него дорвется, но в последний момент, буквально в шаге от него, братья успевают своего старшего перехватить и оттащить снова.
– Отпустите! Отпустите, блядь, сказал!
Но младшие свою первую ошибку не повторяют и держат его стальным хватом. Выбежавшие на шум во двор женщины визжат. Диля, спустившись по стеночке на пол, плачет навзрыд, что отдает ему по нервным окончанием нестерпимой болью.
– Да за какие ты мне грехи-то послан, Кобелев?! Что я такого сделала, что Всевышний послал мне тебя? – горько всхлипывает между рыданиями. – Я же просто тебя любила, а ты… Ты….
– А я нет, по-твоему?! – взревев раненным зверем, безуспешно дергается уже к ней, но не с целью причинить боль, а чисто на инстинктах, просто потому что иначе не может. – Нет?! Поэтому решила с этим ссыклом зажиматься втихую? Это твоя ответка, да, Диль?!
– Мы просто говорили и…
На террасу последними выбегают Тагаевы-старшие. Алия, увидев плачевное состояние Рымбаева, с визгом, оскорблениями и проклятиями в Гришину сторону тут же кидается к нему, а тесть наоборот на подмогу братьям-Кобелевым.
– Сына, ты че? – хватает его за щеки, вынуждая посмотреть на себя – бледного и не на шутку встревоженнего. – Тихо, успокойся, слышишь? Детей напугаешь! Дилька уже в истерике вся! А ну возьми себя в руки и…
– Говорили?! Говорили?! – не замечает его усилий он, не отрывая воспаленных глаз от жены. – Да в гробу я видал такие разговоры, блядь!
– А че такова? – возвращает она ему его же слова, с помощью Аси поднимаясь на ноги. – Я же с ним не трахалась! – ломано смеется, захлебываясь от слез. – Это же ничего не значит, если по твоей парадигме жить, Гришенька!
– Диля!
– Ну, что “Диля”? Ну, что?! Тебе можно мне изменять, а мне нет?! Притом что я в отличие от тебя, правда, ничего не неподобающего не сделала. Даже сейчас… После всего… Не могу, представляешь? Не могу ни тебя, ни себя предать! Не могу-у-у…
Диля утыкается невестке в тонкое плечо и снова плачет навзрыд, уже сама не замечая, что в пылу эмоций только что вынесла всю неприглядную правду про него на всеобщий суд.
Время замирает. Лица родни в шоке вытягиваются. Мама, тоже бегущая к нему, чтобы успокоить, останавливается и, покачнувшись, хватается за сердце, неверяще смотря на него. Невестки прижимают ко ртам ладони и неосознанно льнут к Диле, поддерживая. Маргошина мама ахает. Наталья Ивановна тяжело вздыхает.
– Ахуеть, – комментирует младшенький себе под нос.
– Пиздец, – вторит ему Светка, смотря на всех круглыми глазами.
Игорь угрюмо молчит, потому что чем-чем, а супружеской изменой его точно не удивить, только бросает быстрый взгляд на жену и снова поворачивается к нему.
– А я говорила! Говорила, что от этого орыса проклятого ничего хорошего не будет! Говорила, что хлебнешь с ним горя! Но нет же, зачем мать родную слушать?! – довольно верещит теща, смотря на него чуть ли не с победой в глазах. – А я сразу, по одному взгляду на него поняла, что мало того, что босяк без роду, без племени, так еще и блудливый как…
Ее прерывает его мама, которая, продолжая держаться за сердце, со всхлипом, едва слышно спрашивает:
– Сынок, это… Это правда? Ты… Ты… Изменил?
Все переводят на него взгляд в ожидании ответа.
И, если вид рыдающей в голос жены вспарывает нутро ржавым тупым ножичком, то разочарование в материнских глазах и осознание, что теща, которую он всю их с Дилей совместную жизнь воспринимал, как обычную противную, чуть что истерящую тетку, которая не дружит с головой и которую приходилось терпеть, все-таки оказалась права, проходит по открытым ранам вагонами с солью.
– Мам…. – голос ломается.
И нет сил. Не хватает духа признаться вслух, но матери этого и не требуется. Она по его глазам, больным, загнанным, виноватым все понимает.
– О, Боже… – шепчет на выдохе. – Как же ты… Как же ты мог, Гришенька?
