Текст книги "Картонные стены"

Автор книги: Полина Елизарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

43

Из дневника Алины Р. 24 мая

О том, что она жива, узнаю через приложение «Сбербанк-онлайн».

Раз в месяц, оплатив коммуналку, я ввожу код плательщика по адресу родительской квартиры.

Счет всегда выставлен только за текущий месяц, задолженностей нет.

Примерно раз в полгода мне звонит Людмила Генриховна, соседка по квартире, живущая этажом ниже. Одинокая кошатница, преподаватель из МГУ. Приятельствовавшая с коллегой – моим непутевым отцом, она, по его просьбе, перед сдачей экзаменов в институт подтягивала мне английский.

Странно, но если мои родители, вообще-то не любившие людей, кого-то к себе подпускали, этот человек, как правило, проникался к ним самыми теплыми чувствами.

Еще во времена, когда навещала родителей, я иногда сталкивалась с Людмилой Генриховной у лифта.

В одну такую встречу она попросила у меня номер мобильного.

«На всякий случай! Вдруг дом решат снести, а я, кроме вашей семьи, здесь ни с кем не общаюсь», – избегая моего взгляда, пояснила она.

Не могла же эта интеллигентка прямо признаться в том, что ей нужен мой телефон на случай, если вдруг мои тихушники-пьяницы затопят или подожгут квартиру, чтобы она, с ее врожденной порядочностью, могла прежде всего поставить в известность меня!

Звонит мне Людмила Генриховна исключительно по будням и задает вопросы общего характера.

«Как твой малыш? Надеюсь, здоров?»

«Уехала за город? Вот молодец!»

«Как отдохнули? Как встретили Новый год?»

«А у вас тихо… Татьяна Ивановна, как ты знаешь, тоже уехала за город…»

Нет, не знаю.

Но в долгих многозначительных паузах, разбавленных мяуканьем ее бесчисленных котов, я слышу: «А мать-то квартиру не сдает. Мало ли, как у тебя жизнь повернется».

Как бы ни повернулась, я туда не вернусь.

25 мая

Я никогда не видела ни одного из мужчин моей матери: будучи аморальной эгоисткой, она все же соблюдает кое-какие принципы.

В каком бы состоянии мать ни находилась, она никогда, ни в какой форме, не упоминала о них при мне. Эта тема, огромный ноющий нерв-удав, принадлежала двоим: ей и отцу. Тряпичный человечек ее еще и выгораживал – когда подолгу отсутствовала, он, как в тот раз с похоронами, на ходу придумывал для нее плохо скроенные оправдания: мол, у подруги с работы серьезные проблемы, поэтому мать «зависла» у нее на пару-тройку дней. Или: одноклассница из-за границы приехала, захотела повидаться, а живет страшно далеко…

Лет в тринадцать я запретила ему врать, заявив, что мне начхать на то, где находится моя мать.

Примерно тогда же я научилась готовить и стирать сначала свои, потом отцовы вещи, и так же часто, как она, стала мыть в нашем доме пол.

В свои шестнадцать я только и думала о том, как бы поскорее от них смыться.

Но как только передо мной замаячили реальные шансы для побега: у меня стали появляться не слишком в меня влюбленные, но вполне конкретные ухажеры постарше со свободными, доставшимися в наследство от бабушек-дедушек хатами, или же когда одна из моих проходных приятельниц стала настойчиво зазывать меня с ней в Италию, за компанию поработать официанткой, мне стало нестерпимо жаль тряпичного человечка, и я вдруг не захотела оставлять его с матерью наедине.

Потом был институт, где я не нашла себя ни в выбранной специальности менеджера по туризму (на моем поступлении в тот второсортный вуз настаивала мать, там работала ее пьющая приятельница, пропихнувшая меня на «бюджет»), ни в коллективе бесшабашных однокурсников.

И вот он, мой первый в жизни поступок!

Я шла по городу.

Как обычно, погруженная в свои думы.

Мой взгляд случайно наткнулся на объявление о наборе девушек на работу.

Яркий постер с гуттаперчевой блондой, извивающейся на шесте, висел на входных дверях расположенного на одной из центральных улиц Москвы ночного клуба для мужчин.

Сейчас не вспомню, куда и зачем я шла в этот день, зато прекрасно помню, о чем думала до того, как мои глаза заметили яркое, изменившее всю мою жизнь пятно.

В то время, по совету отца, я читала «Доктора Живаго», и накануне, перед сном, проглотила ту часть, в которой измученный войной доктор был захвачен в плен и жил в банде атамана Ливерия.

Ха! Наш прораб Ливреев вполне мог быть бы таким атаманом. По типажу (по крайней мере, так я себе представляла Ливерия, читая книгу) они чем-то неуловимо похожи.

Подрасплескал наш прораб былые дерзость и силу, пробухал свои горячие идеи, разменяв их на мелкое и суетное – сытое пузо и баб.

Я шла по заснеженному городу и думала о том, что, наверное, ничего не может быть в жизни страшнее природной стихии (в том месте романа была описана лютая зима), озлобленных до самой крайней степени, голодных людей, беспросветности и отсутствия жизненных ориентиров.

Перед глазами встала сцена, где один из членов банды, тронувшийся умом Памфил, вырубает топором свою семью. Мне стало так жутко, что горло сдавил ком.

На пешеходном переходе стояли дети, школьники лет семи-восьми. Один тащил другого через проезжую часть на санках и не успел – светофор загорелся красным.

Тот мальчик, что вез санки, заметался посреди дороги со своим маленьким, напуганным, от страха привставшим и вцепившимся в ручки санок пассажиром. На их счастье, водители машин отреагировали адекватно: сигналили и раздраженно ждали, пока дети поймут, что их пропускают, и доберутся до тротуара.

И я снова стала думать о том, что ничего не может быть в жизни страшнее нелепой, случайной смерти, особенно смерти ребенка.

Мои мысли в тот период времени (да и вообще, как мне кажется, почти всегда с тех пор, как я научилась не только принимать, но и обрабатывать поступающую извне информацию) были по большей части именно такими: мрачными и тревожными, крутившими в моем воображении истории с плохим концом.

А песни в плеере, с которым я не расставалась, были минорными: о разбитой любви, о тщетности мирского, тоске и печали.

И мысли, и песни стали меняться после того, как я увидела ту картинку с полуголой красоткой на шесте.

Чужие пороки не всегда разрушительны – вот звезды на небе сошлись, и людские слабости чудесным образом изменили к лучшему мою жизнь.

Разница была в том, что пороки родителей я воспринимала мучительно, ибо они были частью меня, а пороки людей, за обслуживание которых мне платили деньги, лишь утомляли меня, причем настолько, что сил и времени на мрачные раздумья уже не оставалось.

А потом незаметно появились и светлые пятна: искрометная Жанка с ее отходчивостью и жизнелюбием, маленькие бытовые радости – обустраивая нашу съемную квартирку, мы с ней часами выбирали в «Икее» вазочки, раскрашенные в немыслимые цвета, ароматные свечи, мохнатые коврики для ванной и прихожей. Мы ржали как ненормальные, привлекая внимание и вызывая улыбки встречных мужчин, неожиданно раскошелившись, мы решили поменять хозяйские жидкие, с вылезающим скудным пухом подушки и тощие одеяла на новые – недорогие и современные.

Жизнь – это не то, что ты видишь, жизнь – это то, что ты думаешь. О чем думаешь – то и видишь.

Именно Жанка сумела умерить мою ненависть к алкоголю. Если раньше, в своих первых «взрослых» компаниях я всякий раз переступала через себя, стараясь быть как все, то моя новая подруга посвятила меня в магию этого процесса.

В наши редкие свободные вечера она умело, тоненькими лепесточками нарезала лимончик, посыпала его сахаром и молотым кофе, доставала из шкафчика хозяйские пузатые стаканы и мы, за смехом и беседой, часами потягивали дорогущий, вынесенный ею тайком из кухни клуба во фляжке, приятно обжигающий внутренности коньяк.

Болтали обо всем и ни о чем – Жанка рассказывала истории о прежней жизни клуба, мы сплетничали о руководстве, девицах и наших постоянных клиентах. Она много рассказывала о себе и своей семье, я же – почти ничего: любые мои честные воспоминания о родителях могли тут же испортить мне настроение и нарушить нашу идиллию.

А врать я не хотела.

Во внутреннем, невидимом для клиента устройстве клуба все было не так уж плохо: наше грузинское руководство – два брата, семейные, православные, шумные и эмоциональные, хоть и были чрезмерно требовательны, относились к своим сотрудникам хорошо.

Девок они не трогали… За все время моей работы в клубе случилась всего одна история, когда старший из братьев ненадолго влюбился в танцовщицу. Но семейные ценности быстро взяли верх над случайной страстью, и вскоре та девица (как говорили, получив хорошие отступные) ушла из клуба, дабы не обрекать примерного семьянина на изматывающий внутренний конфликт.

На работе мы вместе справляли дни рождения руководства, девиц, охраны, официанток и даже уборщиц.

Я стала ощущать себя частью большой, склочной и дружной семьи.

Из коллектива выбивалась только бухгалтер Галина[1]1
  Галина – главная героиня романа П. Елизаровой «Черная сирень», в котором подробно рассказана ее история.


[Закрыть] – взгляд ее был высокомерен, жесты сдержанны, а губы нервно поджаты. Ее муж Родион отвечал за художественные постановки клуба, эдакие мини-оперетки, и уж кто-кто, а он умудрялся использовать свою должность по полной программе: к его скоротечным интрижкам с девицами все привыкли настолько, что даже сплетничать на эту тему было неинтересно.

Впрочем, и с мужем, и с женой я сталкивалась редко. Они меня не замечали, а мне до них и дела не было: оба мне не нравились, даже не знаю, с чего я сейчас о них вспомнила…

Не так давно одна из клубных девиц, с которой Жанка до сих пор созванивается, сообщила, что Родьку за воровство уволили, а Галина, такая правильная с виду, стала жить с приглашенным в оперетку танцором-кубинцем и даже родила от него ребенка, но того вскоре убили на гастролях в Питере. Какая жуть…

В мой первый год в клубе Жанка не удержалась и всем растрезвонила про мой день рождения, который я не хотела справлять.

В этот вечер я, как обычно, работала, а днем, когда была дома, в нашей с Жанкой квартирке, на мобильный позвонила мать.

Была суббота, и она была ожидаемо нетрезва.

У меня заранее были припасены торт и бутылка хорошего шампанского – я собиралась перед работой заехать домой.

Но, услышав голос матери, передумала…

Сдержанно поблагодарив ее за поздравления, я быстро нажала отбой.

На звонок тряпичного человечка я не ответила – мне невыносимо было слышать этот всегда за что-то оправдывающийся голос. И еще я не хотела, чтобы мать снова манипулировала мной через него: раз я решила, что к ним не поеду, значит, не поеду!

А вечером, глотая ком в горле, я вдруг поняла, что впервые за долгие годы чувствую себя хоть немного счастливой в свой гребаный день рождения.

Руководство вручило мне конвертик с деньгами, охрана – большую корзину цветов, повариха испекла пирог, а девки, визжа и перебивая друг друга, лезли обниматься, желая мне любви и счастья.

Жанка, незаметно отлучившись в соседний магазин, присовокупила к моей бутылке шампанского еще несколько, так что всем хватило выпить по бокалу за мое здоровье. И горький ком в горле незаметно трансформировался в слезы радости.

С тех пор я всегда справляла день рождения на работе.

А потом появился Андрей.

Андрей, Андрюша, волшебник с кисточкой в руках…

Человек, умудрившийся раскрасить новыми красками все пространство знакомого до самой последней протертости на плюшевом диване клуба.

Нет, тебе, наверное, любопытно, был ли у меня до него еще кто-то, там, в клубе.

Были. Нечасто. Недолгие, почти случайные.

Как правило, схема была такая: два друга и мы с Жанкой – две подруги. Зима и лето. Брюнетка сдержанная и брюнетка страстная. Виски и шампанское.

Выдох и вдох.

Этим и цепляли – контрастом.

Как это было?

Весело, но как будто понарошку, а если случалось, что после было погано на душе – я переживала недолго, ведь рядом была никогда не унывавшая Жанка.

Андрей же взорвал мое сознание!

Я чувствовала: ему еще хуже, чем мне.

А почему – об этом не думала.

Он сразу стал декламатором, а я – слушателем, впитывавшим сказанное, но никогда ничего не анализировавшим.

Мне быстро стала необходима его рваная, не всегда стабильная, но все же настоящая мужская энергия.

А вскоре пришла и стабильность.

Но она принесла с собой уже не такую выматывавшую, как раньше, но – тоску.

И она бы подсасывала меня день за днем, год за годом, до глубокой старости, если бы мне не встретился В.

Я уже писала, что своих любовников мать никогда со мной не обсуждала. И хотя она имела склонность жалить побольнее, я отнюдь не уверена в том, что она обсуждала их с отцом.

Я пошла дальше – я не обсуждала В. даже с Жанкой. Никогда.

То, что он был и есть, знаем только я и Господь Бог.

44

Пока Варвара Сергеевна, в крайнем раздражении, принимала душ, Валерий Павлович успел созвониться с Андреем и уйти в большой дом.

Выйдя из хибары, Варвара Сергеевна свернула с полдороги и зашла в полюбившуюся ей уличную курилку.

В хозяйский дом она решила пока не идти по двум причинам, и прежде всего потому, что ей не хотелось своим присутствием смущать Андрея. Она понимала: наедине со старым другом ему будет проще, хотя бы в первые минуты, внять его доводам и взять себя в руки. Но была и еще одна причина: Варваре Сергеевне в самом деле необходимо было переговорить с Жанной, и как можно скорее.

Прежде чем присесть на лавочку, Самоварова представила, как доктор минутами ранее широко распахнул дверь террасы и уверенно вошел в дом. Перед глазами встала его худощавая спина с большой, так умилявшей ее родинкой под левой лопаткой. И почувствовала, как ее неожиданно заполнила волна нежности, но, тут же отхлынув, сменилась горечью. За истекшие три дня из их отношений исчезли легкость и искренность, к которым, сама того не замечая, она так привыкла за год их совместной жизни. Да, она и раньше чудила, а он занудствовал, но все это ладно умещалось в их общей конструкции бытия.

Теперь же она видела их обоих ровно такими, какими они были на самом деле: двумя немолодыми, с хроническими болячками, с трудом терпящими недостатки ближних людьми.

Отношения с доктором по-прежнему представляли для нее большую ценность, но ураган, пронесшийся в поселке и поломавший вековые деревья, словно что-то надломил в них самих.

Десять минут назад Самоварова отправила распоряжайке сообщение на ватсап.

Связь в гостевом домике привычно барахлила, и Варвара Сергеевна удостоверилась, что ее сообщение дошло. Жанка, покинувшая сеть всего две минуты назад, его, похоже, прочла, но почему-то не ответила.

Зато от дочери, едва восстановилась скорость интернета, прилетело сразу четыре мессенджа:

«Мама, как у вас дела?»

«Я вчера пыталась тебе дозвониться, но ты не взяла трубку. У вас все хорошо?!»

«Как там мой любимчик Пресли?»

«Мам, мы хотели с вами поужинать на следующей неделе, вы как? Ответь, пожалуйста, я волнуюсь!».

«Аня, все хорошо. У нас перебои со связью. Вчера был сильный ураган. Насчет ужина – я только «за». Думаю, Валерий Павлович тоже. Спишемся в понедельник вечером и уточним удобное для всех время», – ответила она и, подумав, добавила в конце три эмодзи – улыбающуюся мордочку, сердечко и вилку с ложкой.

В груди радостно кольнуло: «Только бы у дочки на сей раз сложилось!»

В последнее время Анька заметно смягчилась и даже стала слегка рассеянной.

Не ответь она дочери немедленно еще какой-то год назад, та бы уже оборвала телефон и недовольным голосом обрушивала бы на нее едкие горошины претензий.

Но теперь мысли Анюты были заняты налаживанием быта в их общей городской квартире и надеждой забеременеть от нового, и судя по всему, действительно надежного друга.

Смущало только, что Анькин одноклассник, с которым она случайно встретилась в прошлом июне, так и не получил высшего образования. Отслужив в армии, сменил множество занятий, а в последнее время работал в службе спасения. Но Самоварова старательно гнала от себя оценочные суждения – лишь бы дочка была счастлива.

Неожиданно вспомнилось, как они с Анькой, которой на тот момент было два года, на даче родителей ее бывшего мужа неожиданно попали в такой же жуткий, как и вчера, ураган.

Погода не предвещала дождя, и она, молоденькая и неопытная, толком не зная местности, посадила дочку в летнюю прогулочную коляску и отправилась в лес искать землянику, которая уже месяц как закончила плодоносить. Со свекром и свекровью, скупыми на проявление чувств что к ней, что к внучке, отношения не складывались. Давя в себе злость на них и на бывшего мужа, под каким-то благовидным предлогом соскочившего на выходные в город, Самоварова вышла на поляну, показавшуюся в просвете деревьев и, расположив задремавшую в коляске Анюту полубоком на солнышке, отошла от нее на несколько метров, чтобы наконец покурить. В какие-то считаные секунды небо опасно потемнело. Варвара Сергеевна запаниковала – раздраженная на мужа, она петляла по лесу и не запомнила дороги. Ей казалось, что ушли они недалеко. Самоварова ухватилась за коляску, и тут на них обрушились потоки сильнейшего, с порывистым ветром, дождя.

Кое-как сложив коляску, она крепко-накрепко прижала к груди проснувшуюся и зарыдавшую дочку, одной рукой кое-как волоча за собой коляску.

Прошла, казалось, целая страшная, мокрая и темная вечность, пока она отыскала в лесу дорогу, которая вывела их к соседней деревне.

Ненастье закончилось так же быстро, как началось.

Когда, до крайности испуганная, с опасно притихшей на груди Анькой, она добежала до ближайшего деревенского двора, дождь окончательно стих.

Какой-то пенсионер, вышедший из дома на ее крики о помощи, сердито осмотрел их, насквозь вымокших, и молча завел двигатель ветхого «Запорожца».

Когда они подъехали к дому, свекор и свекровь вдруг дали волю эмоциям. Они то кричали на Варвару Сергеевну, то, плача, бросались ее и внучку обнимать, а потом свекровь растерла обеих водкой. На следующее же утро Самоварова свалилась с тяжелой простудой. Зато дочка, к счастью, не заболела.

Не так давно почти сорокалетняя Анюта неожиданно напомнила ей про тот случай.

«Ты спасла меня, мама. Так крепко к себе прижимала, что я не продрогла. И тащила меня и коляску по лесу не один километр, с твоей-то послеродовой грыжей!».

«Аня, ты не можешь это помнить!»

«Могу… Ты была в белой, в красную полоску рубашке».

Самоварова снова зашла в чат с дочерью и увеличила ее фото.

Наладив личную жизнь, Анька перестала постоянно менять в профиле ватсапа фотографии, на которых совсем не была похожа на себя настоящую. Яркую помаду, зазывный прищур и декольте дочь сменила на милый снимок, на котором почти без макияжа, в простой белой футболке счастливо улыбалась в камеру.

Не сдержавшись, Самоварова прильнула губами к телефону.

Наконец появилась Жанка.

Лицо ее было припухшим и выражало недовольство.

– Утро доброе, – дежурно улыбнулась Самоварова – и тут же об этом пожалела. Жанка передернула плечами:

– Ну, если оно доброе…

Прежде, чем усесться на лавку, распоряжайка придирчиво ее осмотрела и протерла тыльной стороной ладони.

– Как же достал этот срач! У меня не сто рук, чтобы за всем здесь следить!

– Что-то не так? – осторожно поинтересовалась Варвара Сергеевна, пытаясь сохранить на лице приветливую улыбку.

– Варвара Сергеевна, и вы туда же! – зло выпалила Жанка в ответ.

– О чем ты?

– Здесь выть хочется, а вы улыбаетесь! Вас, что ли, тоже цепанула концепция «гуд лайв»?

– Я тебя не понимаю, – ответила Самоварова, хотя прекрасно поняла, что имела в виду распоряжайка.

– А че тут понимать? Улыбка должна быть искренней. А вы себя сейчас ведете, как коучер в белой блузке, прилетевший в офис спасать ситуацию.

– Но я действительно рада тебя видеть, – обиделась Варвара Сергеевна.

– Ну так бы и сказали. Зачем улыбаться через силу?

Распоряжайка бросила взгляд на экран мобильного и уже знакомым Самоваровой раздраженным жестом запихнула его в карман своего бессменного черного худи.

– А вы не замечали, что у Ливреева приплюснутая форма черепа? – огорошила она Самоварову.

– Возможно. Я пока не обратила на это внимания, – растерялась Варвара Сергеевна.

– А вы обратите, вы же следователь. Уверена, он получил родовую травму. Небось тащили щипцами, вот у него и остались вместо чувств одни инстинкты.

– У вас что-то произошло? Вчера? – догадалась Варвара Сергеевна. – Со мной ты можешь быть откровенна. – Она внимательно посмотрела на Жанку. – У меня многолетний опыт общения с женатым мужчиной, так что, если поделишься, возможно, смогу дать хороший совет.

– Так вы своего Валерия Павловича из семьи увели? – Из Жанки тут же полезло любопытство.

– Нет. Это предыдущий опыт.

– А доктор?

– С доктором мы вместе год. На момент нашей встречи мы оба были свободны.

– Ну тогда вам крупно повезло! – хмыкнула Жанка. – Не страшный, свободный и не бухает часто. Еще и доктор. Доктор – это вообще сексуально.

Над последней фразой Варвара Сергеевна, не сдержавшись, от души рассмеялась. Да уж, эта девушка имела способность непосредственностью своих даже негативных эмоций мигом сгладить обстановку.

Самоварова прекрасно понимала, что именно привлекало в Жанке Алину, рефлексирующую и живущую в постоянном страхе раскрыться и выдать себя.

«Виски и шампанское. Вдох и выдох».

– Жанна, это не вопрос везения, это вопрос того, какой мужчина тебе на самом деле нужен и для чего, – твердо сказала Самоварова.

– Господи, все элементарно! Какой мужчина может быть нужен женщине? Хороший и любящий.

– Дорогая моя, эта фраза ни о чем. Безвольный алкоголик, представь себе, тоже может быть хорошим и любящим.

Варвара Сергеевна подумала про Алининого отца. После вчерашнего вечера все отсутствующие здесь персонажи, как живые, так и мертвые, поселившись в ее голове, словно сумели материализоваться. Она уже четко видела перед собой Алину с ее страхом и тревогой, с трудом запрятанными ею в хрупкую, из тончайшего стекла, колбу, видела ее отца, с собачьей грустью в умных испитых глазах, слышала голос его жены Татьяны Андреевны, чуть хрипловатый, наполненный страстью, которая при ином раскладе могла бы вылиться, например, в религиозный фанатизм, а то и в поражающее сердца людей творчество, но, исказившись под гнетом выделенной ей судьбы, лишь разрушала все вокруг.

В Жанкином кармане завибрировал телефон.

Самоварова поняла, что звонил Ливреев, потому что глаза Жанны загорелись хищным светом.

– Ну и зачем ты мне звонишь?! – уже не стесняясь общества Самоваровой напала она. – Я все понимаю – семья превыше всего! Тебя там что, как придешь, связывают по рукам и ногам? Ты вчера не нашел минуты, чтобы ответить на мое сообщение. Ах, было поздно? Сам говорил, что раньше часа не ложишься. Не надо мне твоего «извини»! Не за что как будто извиняться… Мы люди взрослые. Я уже поняла, что вчерашнее для тебя было так, малозначительным эпизодиком. Но существуют же элементарные приличия… Ах, ты писать не любишь?! А я не люблю, когда мне не отвечают! – Жанка оторвала мобильный от уха. – Алло! Вот чертова связь!

Но связь, вероятнее всего, была ни при чем – не желая и дальше ее выслушивать, Ливреев нажал отбой.

Вцепившись в телефон, распоряжайка было ткнула пальцем в номер прораба, но, почувствовав взгляд Самоваровой, сбросила вызов.

– Ну что, поделишься? – глядя ей в глаза, доверительно спросила Варвара Сергеевна.

– Да пустышка он… Базара нет, обаятельный, но эгоистичный и примитивный человек. А я-то было крылья расправила, дура! Нет, он точно послан мне за грехи…

Жанка затеребила нательный крестик, показавшийся из выреза отделанной кружевом трикотажной майки.

– Милая моя, нет никаких наказаний за грехи, есть только наше упорное нежелание меняться.

– Варвара Сергеевна, что вы имеете в виду? – вспыхнула Жанка. – Вы тоже, как и многие, думаете, что, если в стриптиз-клубе работала, я на всю жизнь останусь женщиной второго сорта?! – подогревала себя она. – И со мной можно вот так: перепихнуться по-быстрому, а потом забить? – выплескивалась из нее накопившаяся ярость. – А ничего, что он ко мне аж с апреля подкатывался? Целых два месяца! А вчера, как только вы нас отсюда спровадили, воспользовался случаем и моей к нему слабостью.

– Понятно. Теперь ты пытаешься найти крайнего.

– Ничего я не пытаюсь! Конечно, вы тут ни при чем… Сучка не захочет – кобель не вскочит, так?

– Именно, – беспристрастно подтвердила Самоварова.

Жанна покосилась на Варвару Сергеевну. Упорное нежелание подыгрывать ей в том, что «все мужики сволочи», равно как и невозмутимость этой вообще-то нервной тетки, Жанку слегка охолодили.

– Знаете, пока мы были здесь с Алиной, отношения с Ливреевым я воспринимала как-то иначе…

– И как же?

– У меня здесь как будто начался другой этап жизни – мало ли, что там было когда-то… Здесь, в новом роскошном доме, я пыталась стать женщиной, уважающей себя, за которой невозможно не ухаживать, с которой необходимо флиртовать, для которой нужно что-то делать… Знаю, у меня плохо получалось, но я старалась, а он, кстати, делал! И шоколадки возил, и скидки по моей просьбе везде, где можно, Алинке организовывал… А теперь, когда ее здесь нет, все вернулось на свои места – и Вадик, накинувшись на меня вчера в машине, четко показал мне, ху из ху.

– Вот ведь глупости, – усмехнулась Самоварова. – Шоколадки, скидки… Разве ты сама этого не хотела?

– Хотела, но не так… Я думала, он придумает что-нибудь эдакое, позовет меня на свидание в красивый отель или, на крайний случай, на чью-нибудь дачу… Алинка меня сдерживала, понимаете? Рядом с ней, ставшей в замужестве такой правильной, я тоже не хотела остаться девкой из клуба, я хотела стать женщиной, для которой мужчина готов сделать если не это вот все, – обвела она рукой большой дом, – то по крайней мере многое…

Из Жанкиных слов сочилась обида.

– Девочка моя, ты не так уж и старалась. Ты всего лишь пыталась примерить чужую одежду, которая тебе не подходит.

– Вы что, тоже считаете, что я женщина второго сорта?!

– Ничего я не считаю. Такой ты до сих пор считаешь себя сама. А ты молода и все еще привлекательна. Тебе надо разобраться со своими желаниями и соотнести их со своими же возможностями. Та цена, которую платила твоя подруга за это все, поверь, очень высока.

– Так вы что-то знаете?! – Распоряжайка, придвинувшись к Самоваровой, по-детски нетерпеливо теребила ее рукав. – Говорите же, не мучьте!

Варвара Сергеевна накрыла своей рукой Жанкину:

– Погоди… Дорогая моя, отбрось заманчивый образ, который ты пыталась разглядеть в Алине, и ответь мне честно на один вопрос: ты допускаешь, что у нее мог быть другой мужчина? – Теперь она пристально вглядывалась в Жанкины глаза.

– Ешкин кот… Это сложно себе представить! Хотя, если она сделала из существования матери такую загадку… В том-то и дело, что в Алине всегда жила какая-то тайна. Она не выпускала ее из себя, но мне казалось, что эта тайна прекрасна! Типа, она владеет магией, потому и цепанула с ходу Андрюху, или – что она брошенная дочь какой-нибудь суперзвезды, ведь она явно врала о своих родоках…

– Все наши тайны всегда рядом с нами, – мягко выпустив из своей руки беспокойную Жанкину руку, Самоварова привстала. Потянулась и ухватилась за веточку жасмина, раскинувшегося за их спинами, глубоко вдохнула аромат.

– Посмотри. Откуда взялась такая красота? Кто ее придумал? А кто придумал лето? А нас с тобой? Жизнь – это самая что ни на есть прекрасная тайна… А то, что скрывают от нас люди, – не тайны, а травмы. Понимаешь разницу?

Жанка нахмурилась.

– Пытаюсь… Сама скрываю, что ребенок у меня умер и кем был его отец… Но Алинка-то знала! И вы уже знаете. И Вадику бы я рано или поздно рассказала…

– Мы все разные. Кому-то, выговорившись, становится легче, а кому-то и самому себе сказать правду невмоготу. Кстати, ты знаешь, что жасмин распускает свои цветы только ночью? Есть такая старая индийская легенда: принцесса Жасмин влюбилась в бога Солнца, но он ее отверг. С горя девушка покончила с собой. Узнав о случившемся, бог Солнца сильно расстроился, приказал собрать пепел принцессы и превратил его в чудный цветок. Если верить легенде, ночью душа девушки выходит на волю, чтобы не тревожить своей любовью бога Солнца.

– Нет, я не знала… Значит, вам удалось раскопать, что у Алины любовник?! – В Жанкиных глазах смешались испуг и любопытство.

– Не совсем так, не просто любовник. Она скорее считает, что это был и есть очень близкий ей человек.

– Варвара Сергеевна, миленькая, не выносите мне мозг! Говорите, что знаете, и безо всяких легенд! – чуть ли не закричала Жанка.

Самоварова осмотрелась по сторонам.

– Не кричи. И у стен есть уши. Кстати, где строители?

– У себя в вагончике. Сегодня же воскресенье, у них выходной.

– Ясно, – задумалась Самоварова.

По ее запросу Никитин ответа еще не прислал…

– Да не соскакивайте вы с темы, говорите!

Варвара Сергеевна не хотела играть на Жанкином терпении, просто она думала о нескольких вещах одновременно и еще подыскивала максимально понятные для своей собеседницы слова.

– Видишь ли, бывает так, что психика глубоко травмированного человека создает себе некое безопасное пространство, чтобы убегать в него от сложно выносимой реальности. Помнишь день, когда умер Алинин отец? Вы же продолжали общаться?

– Не помню, – отведя глаза в сторону, хмуро бросила распоряжайка. – Я у матери была. У брата началась белая горячка, мать меня срочно вызвала. Денег-то у них на хорошую клинику не было, вернее, ни на какую не было. А когда я через несколько дней вернулась в Москву и позвонила Алинке, она мне сказала, что ее отец умер. Такая, помню, на душе чернуха была, все, блин, сгрудилось, один к одному.

– Бывают в жизни такие периоды, – невесело откликнулась Самоварова и снова присела на лавку. – Ты можешь обещать, что все сказанною мной останется между нами? – тихо попросила она.

– Конечно!

– Жанна, это очень серьезно. Что бы ни произошло в этом доме впоследствии, то, что я расскажу, должно остаться между мной и тобой. Ни мама в дежурном разговоре, ни подружка из клуба, ни Ливреев, с которым ты, если сама того захочешь, к вечеру помиришься, не должны об этом узнать.

– Варвара Сергеевна, да прекратите вы говорить со мной, как с тупой дочкой! – вспыхнула Жанка. – Я много разного про всех тут знаю и без нужды никогда не треплюсь! А насчет Вадима… – Отчаянно зудящее взяло верх над остальным. – С чего вы взяли, что мы к вечеру помиримся?

– Так завтра же понедельник, – усмехнулась Самоварова.

К сожалению, ей слишком хорошо были знакомы отношения, в которых дни недели имеют решающее значение.

– И что?

– Ну… Ежели ты сама того захочешь, он всю ближайшую рабочую неделю снова будет в твоем распоряжении. Только помни, что его следующие семейные выходные тоже не за горами.

– Блин, вы со мной точно как с ребенком!

– Так у меня дочь имеется, – не сумев сдержать на сей раз искренней улыбки, кивнула Самоварова. – Примерно твоего возраста, да и характером вы схожи.

– Неужели от того женатого любовника?