Текст книги "Картонные стены"

Автор книги: Полина Елизарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

25

Из дневника Алины Р. 5 мая

Мудовая, типично русская бабья жертвенность «он пьет – она терпит» в моей семье была искажена до самой безобразной гримасы.

И это искажение заставляло меня все детство и юность испытывать жуткий, тогда еще непонятный стыд.

Впоследствии я узнала из разных статей, что стыд – самое распространенное переживание детей алкоголиков.

Но мой был еще глубже и гаже.

Стыдно мне было не столько за выпивавшего отца – в этом-то я была не одинока, у некоторых моих одноклассников куда менее интеллигентные с виду отцы бухали так, что до выбитых зубов и дверей доходило, – а за причину, по которой он это делал.

Он пил, потому что терпел.

Копеечную зарплату, самодура-директора, годами недоделанный ремонт в квартире, насмешливые и сочувствующие взгляды соседей.

Тряпка…

Безвольная тряпка, такая же, какой мать с остервенением протирала пол под завалами его книг в коридоре.

Его, историка, поперли за пьянку и из школы.

Официально причина, конечно, была названа другая, но коллеги, хоть и относились к нему с теплотой (а по праздникам и сами не гнушались раздавить с ним бутылочку-другую), прекрасно понимали истинную степень его алкогольной зависимости.

На мое счастье, он преподавал в другой школе, не в той, где училась я.

Всю жизнь, до самого последнего вздоха, хриплого, слабого, испущенного на казенной больничной подушке, он терпел…

Терпел прежде всего мою мать!

И то, что любил, меня мало успокаивает и уж никак не оправдывает в моих глазах ни его, ни их обоих.

Мать моя тоже была алкоголиком, хотя дома, при мне, старательно делала вид, что растягивает на весь вечер один бокал вина.

О том, что это был уже пятый или десятый бокал, говорило ставшее чужим, с неестественной мимикой лицо, и интонации голоса, с порога скребущие по ушам: то злые и агрессивные, то сюсюкающие, то истеричные.

Отец же, приняв на грудь, почти не менялся, даже скандалил с ней как-то не по-настоящему, потому что, черт побери, был действительно добрым человеком!

Ненавижу добрых людей.

Своей якобы добротой они прикрывают отсутствие необходимого внутреннего стержня.

С какого-то момента я пыталась забить на отношения родителей и на собственные переживания рядом с ними. Я научилась уходить от них в свой мир – сначала придуманный, потом – реальный: лет в шестнадцать-семнадцать у меня стали появляться свои компании, где мы тоже, конечно, выпивали.

Но состояние алкогольного опьянения мне никогда не нравилось: не нравилось ощущение откуда-то взявшейся расхлябанности, несвойственной мне словоохотливости и, само собой, последствия, подкарауливавшие с утра.

По-моему, пьянство – это либо дурость, либо слабость, незаметно перерождающаяся в болезнь.

Сбежать куда-то из неприглядной реальности можно, конечно, и в фантазиях, но если получится – можно и взаправду.

И вот теперь я снова, как в своих первых подростковых компашках, поддаюсь чужим обстоятельствам.

Не часто, но тоже выпиваю только потому, что в нашем обществе это принято.

Андрей считает, что все мы, русские, генетические алкоголики.

Похоже, ему от этого легче.

Может, оно и так…

Жанка не алкашка, но выпить при случае не прочь. Жасмин, Ливреев, его работяги, почти все коллеги моего супруга – мало кто из моего нынешнего окружения откажется от этого нехитрого расслабона!

Пытаясь бежать от своей беды, я по иронии судьбы к двадцати годам угодила туда, где выпивка, вплоть до состояния «головой в салат», была неотъемлемой частью атмосфэ-э-ры.

Бухали все: клиенты и грузинское начальство – прямо в клубе, а обслуга – уборщицы, официантки и многие девушки-танцовщицы – после работы.

Мой будущий муж, переживая предательство третьесортной модельки (мне до сих пор кажется, что это был лишь повод), напивался до икоты, а то и до рвоты в убогом сортире нашей с Жанкой съемной хаты.

С утра мы занимались сексом.

Своим тонким, красивым, дышавшим на меня перегаром ртом, он шептал мне, что я – его спасение.

Я не пилила, не ворчала, быстро приучила себя его выслушивать…

Всего через месяц после начала его регулярных (по пятницам) визитов в клуб, меня уволили за «недопустимое поведение» с клиентом.

Андрей, соря деньгами, литрами заказывал виски, а к ним – горы не вполне свежего суши, которое все равно никто не ел.

С первой же нашей встречи он непонятно как заставил меня нарушить железные правила клуба, которые за пять лет работы я не нарушила ни разу: пить с клиентами (даже подсаживаться к ним) нам, хостес, категорически возбранялось.

Кстати, приват-танцев он нашим девушкам не заказывал, а на сцену смотрел лишь изредка.

Он зависал там не ради божественно красивых в обманчивом свете, змеившихся по шесту красоток без лифчиков. В этом равнодушном городе ему нужен был кто-то, кто поймет и разделит его страдания, ибо раны его были существенно глубже, чем те, что оставило предательство бывшей герлфренд.

И он нашел меня.

Любовный голод неутолим…

Как я хорошо, хотя бы в этом, его понимаю!

Новость, что меня уволили из клуба, Андрей принял с восторгом – сказал, что только и думал о том, как выхватить меня из лап «чужого дерьма и пороков».

Потом была наша долгая пьяная весна, скоропалительное знакомство с его родителями (особенно мне запомнился момент, когда его мать, с непреходящим выражением брезгливости на лице, елейным голосом предлагала мне попробовать свой фирменный салат), Андреева бесконечная ругань с отцом, Жанкины слезы в дверях, когда она выволакивала из нашей съемной квартиры два своих огромных потрепанных чемодана.

На той съемной хате мы прожили с ним до лета, потом уехали на три недели в Италию.

На отдыхе он резко завязал с выпивкой и объявил, что по возращении на родину переходит на новую работу.

Хрен редьки не слаще.

На прежней работе его крышевал отец, а в новом бизнесе – туманный и загадочный крестный, Олег Евгеньевич Бобров – бывший крупный чиновник, вышедший на пенсию.

Оба – статные, грозные возрастные дяди с испитыми глазами и малоподвижными лицами.

Из Италии мы вернулись в конце августа, а по осени переехали в трехкомнатную квартиру покойной бабки Андрея, где был уже сделан ремонт, поскольку мать готовила квартиру для сдачи внаем.

Отношения со старшими Филатовыми оставались натянуто-сдержанными, но они хотя бы были и являлись пусть проблемной, но все же частью наших с Андреем отношений.

Первые три года нашей совместной жизни я бессовестно и ловко лгала, разрываясь между прежней и новой семьей.

Своих родителей, точнее, отца, я умудрялась тайком навещать почти каждую неделю.

Всякий раз, приходя в отчий дом и нафантазировав себе всякого за бессонную ночь (как все здо́рово поменяется, как мать с отцом, смеясь и держась за руки, объявят, что все плохое позади, что они очень любят друг друга и вместе начнут жизнь с чистого листа), я чувствовала горькое опустошение и безысходность.

Матери дома, как правило, не было, она продолжала ходить на работу в свой НИИ, скандалить с отцом, пить и пропадать с другими мужиками, а после, в обычной своей манере, обвинять отца, что он нарочно все так подстроил, чтобы я не застала ее дома.

Оба они резко и безобразно постарели.

Живя с ними, я просто не замечала всех этапов этого процесса.

Андрею, еще в Италии, выпив пару бокалов шампанского, я неожиданно для себя сочинила следующее: родители мои, нищие советские интеллигенты, скатились дальше некуда, продали городскую квартиру и живут теперь где-то в области, в ветхом и покореженном доме.

Как ни странно, в тот момент и уже всегда после я четко видела перед собой этот полуобгоревший дом, символизировавший собой всю мою прежнюю жизнь.

Категорично, закрываясь от возможных дальнейших вопросов, я заявила Андрею, что связь с родителями прекратила, едва поступила в институт, откуда ушла (что было правдой) из-за тяжелой работы в клубе.

И тогда он молча прижал меня к себе и долго гладил по голове…

Построив свою сомнительную баррикаду, которая должна была спасти меня от прежней муки, я получила вместо прочной защиты спасителя самовлюбленного эгоиста, правда, месяцами не пьющего. И если уж он «спускал тормоза», мне приходилось ой как нелегко: бежать от Андрея было некуда.

Напиваясь, он становился липок, навязчив, неразборчив в выражениях, временами – жесток. И еще у него менялся запах: сквозь дорогой парфюм от него разило скотом.

И с этим скотом мне приходилось заниматься сексом…

Правда, с моей беременностью и рождением Тошки «выступления» Андрея существенно сократились: теперь он позволяет себе нажраться не более двух-трех раз в год и делает это уже не дома и не в моем присутствии.

Мне же остается «вишенка на торте» – угарные ночи, в которых он, то проваливаясь в пьяный сон, то просыпаясь и брыкая меня ногами, заплетающимся языком что-то доказывает то ли своему отцу, то ли кому-то еще.

Разошлась я сегодня, пора бежать…

Скоро Тошка с прогулки вернется, а у меня обед не готов.

Надеюсь, завтра смогу продолжить про стройку.

Ведь мои отчаянные попытки выстроить жизнь заново начались гораздо раньше, чем мы купили этот дом.

26

В девять утра в мобильный постучалось сообщение от Жанны: «Проснулись?»

«Давно», – ответила Самоварова.

«По кофейку? Зайдете?»

«Да».

Варвара Сергеевна, сидевшая в изножье кровати, бережно закрыла Алинин дневник: она знала, сколь высока цена чистосердечных признаний.

Она покосилась на Валерия Павловича – и он тут же потянулся и открыл глаза:

– Утро доброе.

– Привет.

Самоварова незаметно сунула дневник под матрас.

– Что ты делаешь? – Доктор, хоть и был спросонья, уловил ее движение.

– Так. Изучала кое-что.

– Поделишься?

– Чуть позже.

Варвара Сергеевна машинально пригладила свои густые темные волосы, поправила пуговицу на пижаме и встала. Возле кровати стояли чужие короткие валенки, которые она нашла накануне в прихожей.

Несмотря на лето, по утрам в едва отапливаемом радиаторами домике, расположенном в самой тенистой части участка, к тому же спрятанном от солнца соснами с одной стороны и соседским забором – с другой, было прохладно.

Натянув на ступни любимые, купленные дочерью хлопковые, в сердечках, носки, Самоварова влезла в валенки и подошла к окну.

За окном было пасмурно и тоскливо.

– Что ты решил? – спросила, не оборачиваясь.

Под доктором сердито заскрипела кровать.

Самоварова спиной ощущала растерянность, которая поселилась в Валерии Павловиче с самого начала их пребывания здесь и которая не только его не отпускала, но усиливалась с каждым визитом в большой дом.

Она прекрасно понимала его внутренний конфликт: на протяжении многих лет Андрюшка жил в его памяти тем мальчишкой, который дружил с его обожаемым сыном, ел и спал в их доме, простодушно делился своими горестями и надеждами. И это было дорого его сердцу. Новый Андрей олицетворял собой то, что вызывало у доктора жгучее отторжение, – Андрей зарабатывал деньги, крутясь подле нечистых на руку чиновников, что и позволило ему отгрохать этот дом и хватать на бегу еду в самом дорогом гастрономе города. Высокомерный, поверхностный сноб, комично пытавшийся выдавать себя за чистокровного графа.

Но мужчины есть мужчины.

Формально справедливость была сейчас на стороне Андрея – если предположить, что пропавшая сбежала, а не подверглась жестокому насилию неизвестного лица.

Именно об этом они вчера и говорили уже после того, как Валерий Павлович проводил размякшую и отупевшую, но зато успокоившуюся Жанну до дверей черного хода, через который можно было попасть в ее комнату в цокольном этаже.

Доктор утомленно присел на ступеньки рядом с Самоваровой, курившей свою последнюю успокоительную папиросу.

После ухода Жанны он стал неестественно спокоен.

Не спрашивая Варвару Сергеевну, о чем она беседовала с хозяином наедине, он подчеркнул, что не только с мужской точки зрения, но и с точки зрения психологии гнев Андрея закономерен и его очень даже можно понять.

Самоварова, торопливо докурив, не стала спорить.

Пока еще было не о чем.

Вот только ночью, впервые за долгое время, они спали, повернувшись друг к дружке спиной.

– Ты все еще хочешь ему помочь? – Варвара Сергеевна отошла от окна и присела на кровать рядом с доктором.

– Варь… Давай начистоту? Помочь здесь можешь только ты. Я же приму любое твое решение без всяких оговорок и обид. Ты ведь что-то разузнала?

– Возможно.

– Так почему скрываешь?

– Потому что в голове пока полный хаос. Одни чужие эмоции и ничего определенного, за что можно было бы уцепиться. Андрей рано утром должен был уехать в Калужскую область, искать Алинину «покойную» мать. Предлагаю его дождаться. Не исключено, что Алина у нее.

– Сначала схоронила заживо, а теперь у нее же и скрывается?! Бросив на няню-мигрантку и подружку-истеричку собственного ребенка?! Тьфу ты! Ну и клиника у нынешних людей в башке! – все-таки выплеснул из себя Валерий Павлович и, преисполненный раздражения, принялся искать под кроватью куда-то задевавшийся тапок.

– Есть хочешь? – наобум спросила Самоварова.

– Нет. А ты?

– Совершенно нет аппетита. Пойду навещу нашу Жанну.

– Давай. А я овсянку долгую сварю, – буркнул Валерий Павлович и, так и не отыскав тапка, сбросил с ноги второй и босиком проследовал к кухонной раковине. У доктора была странная манера: по утрам умываться и чистить зубы не в ванной комнате, а на кухне.

– Да я ненадолго, приду и сварю сама.

В ответ Валерий Павлович, начавший полоскать рот, только махнул рукой: если с яичницей или омлетом Варвара Сергеевна еще неплохо управлялась, то каша, будь то овсяная и уж тем более каша для терпеливых – манная, получалась у нее пересоленной и с большим количеством комочков.

– Спасибо, дорогой. Кофе не вари, а то остынет.

Когда Варвара Сергеевна, стоя у двери, натягивала на себя шерстяной кардиган, доктор с легкой усмешкой в голосе сказал:

– Алина-то, оказывается, в стриптиз-клубе хостес служила. А Жанка, бери выше, – танцовщицей была. Вчера сама мне рассказала. Или ты уже знаешь?

– Знаю.

Выходя из домика, Самоварова почувствовала, как в ней снова шевельнулось что-то нехорошее, застрявшее еще с вечера.

Да, из песни слов не выкинешь, девчонки изнанку жизни повидали. Но она не любила в людях предвзятость, основанную на голых протокольных фактах.

Тем более – в самых близких людях.

* * *

В ожидании гостьи распоряжайка накрыла для кофе стол на недостроенной террасе. Прямо на замусоленной, местами изрезанной клеенке горделиво возвышался роскошный белый кофейник с витой тонкой ручкой, вокруг расположились его ближайшие родственники: две фарфоровые, на блюдечках, чашки, сахарница и молочник.

Из маленького потертого магнитофона, стоявшего на краю стола, радио «Классик» разливалось менуэтом Баха.

Варвара Сергеевна невольно улыбнулась – осталось только нарядить Жанну в английский серый костюм и нацепить ей на голову элегантную, с маленьким цветком и вуалеткой шляпку.

Впрочем, к таким контрастам Варваре Сергеевне было не привыкать.

Бригада, судя по грязным, наспех сдвинутым к стене в кучу чашкам и по зависшему сизым облаком запаху дешевых сигарет, всего несколько минут назад разбежалась по рабочим местам.

«Совещание она, что ли, с ними проводила…»

Завидев Самоварову, Жанна вскочила, подбежала и вдруг, поддавшись какому-то внутреннему порыву, заключила ее в объятия своих полноватых, немного смуглых, с нежной тонкой кожей, рук. Поцеловала крепко в щеку и только после этого, пряча глаза, отпустила.

– Спасибо вам…

– За что?

– За то, что приехали. Без вас я бы точно сошла с ума! Вы же сами все видели.

Варвара Сергеевна понимающе кивнула.

– И часто Андрей столь несдержан?

– Настолько – впервые. Но вы же поняли, какой он на самом деле.

Жанка отошла от нее и, отвернувшись, шмыгнула носом.

Самоварова, не став развивать эту тему, промолчала.

– Садитесь, кофе еще не остыл, я его специально для вас сварила.

Присев на лавку, Варвара Сергеевна решила не тянуть время и не ходить вокруг да около:

– Жанна… Вы живете в доме человека, который вам неприятен… Да и к вам он, судя по всему, симпатии не питает. Это ведь так?

В ответ рука распоряжайки, державшая красивый фарфоровый кофейник над чашкой Самоваровой, дрогнула.

– Да… – Она поставила кофейник на стол. – Но так было не всегда. Я хорошо помню и другого Андрея! Он, конечно, с самого начала бесил меня, а потом я и вовсе на него набычилась: из-за его появления в клубе и в ее жизни мне пришлось переехать в отвратную квартиру и жить с двумя базарными подловатыми девками. Алинка же стала мне как сестра, понимаете? И тут появляется он, присасывается, что твой клещ энцефалитный… А поначалу мы часто квасили втроем: запредельно дорогие кабаки, покатушки по ночной Москве, а потом, на нашей кухне, догонялись шампанским… – Жанна вздохнула.

По ее вдруг просветлевшему лицу было видно, что воспоминания эти ей по-прежнему дороги.

– Фан? – улыбнулась Самоварова.

– Он самый. Но кто-то должен был уйти. У них, типа, любовь, да еще и в острой форме! Представьте, кровать за стеной по часу скрипит, потом Алинка на кухню в одной его рубашке выбегает, еще горячая, глаза блестят… А я одна, как говно в проруби. Ну а к вечеру снова в клуб – зарабатывать бабло кривлянием перед свинорылыми дядьками. Не хотела вам про это говорить, стыдно, да доктору вашему зачем-то вчера сказала. А… – Жанна махнула рукой. – Вы все равно уже знаете.

– Что знаю?

– Ну… Что мы в стриптиз-клубе с Алиной работали. Ваш доктор небось успел вам рассказать.

Самоварова неохотно кивнула.

О том, что она узнала об этом не от доктора, а из Алининого дневника, Самоварова, само собой, смолчала.

– И Алина танцевала стриптиз?

Жанна нахмурилась:

– Недолго… У нее не получалось. Мы и сдружились потому, что я, когда она пришла в клуб, ее обучала. Но она была нереально зажата и как-то мне сказала, что не может переступить какую-то невидимую черту и включать в себе на сцене «другую женщину», как все мы, кто там работал, делали. Но девушка она привлекательная и аккуратная, руководство, чтобы не увольнять, предложило ей поработать официанткой. Ну а че? Девчонки на чаевых не меньше нашего поднимали. А примерно через полгода, может, благодаря тому, что умеет производить впечатление, она уже и хостес стала. У них зарплата побольше: официантки им из общего котла долю отстегивали. Такие там были порядки.

– А что она делала?

– Приглядывала за девушками и за клиентами. Почти все наши телки, кроме самых вредных, обожали, когда выпадала ее смена: в отличие от других, она не придиралась и их не палила, ну, если девушка позволяла себе с клиентом больше, чем по инструкции. Но, по сути, хостес – та же обслуга: «Добрый вечер – ща описаемся от счастья, так мы рады вас видеть! Я всегда в вашем распоряжении». Только что тарелки со стола не надо убирать. А она и с этим помогала, когда девчонки зашивались.

– И когда появился Андрей? Помните тот вечер?

– Еще бы! Ко мне кекс каждый день ходил, одну и ту же песню заказывал, а я под нее приват-танец ему исполняла. Может, помните, была у Кати Лель такая песня – «Долетай»?

– Погодите, – Варвара Сергеевна наморщила лоб. – «Так пусто мне, как никогда, с неба по окнам вода накроет…» – тихо пропела она.

Она вдруг отчетливо вспомнила музыку и слова этой песни, в свое время постоянно крутившейся по радио. Как раз когда «качели» с полковником Никитиным резко ушли вниз и она в очередной раз переживала состояние полной опустошенности.

Как давно это было…

И как на самом деле близко все то, что пережито каждой клеточкой!

Жанна тут же подхватила:

– «Долета-а-й до седьмого неба, я тебя там встречу-у, ты заметишь… Долета-а-й, до седьмого неба, я ждала бы вечно, бесконечно…»

Ее глаза неожиданно наполнились слезами, но тут же, застеснявшись нахлынувшей сентиментальности и пытаясь немедленно ее прогнать, она громко, по-босяцки, шмыгнула носом.

– Короче, мы этого кекса «летчиком» прозвали. Тучный он был, молчаливый, за вечер и десятка слов не говорил, на чай давал скупо. Но «Долетай», как «Отче наш», – это было всегда! Ради этих трех минут он к нам и таскался. То ли налоговик он был, то ли коллектор… Само собой, женатик, как и большинство тамошних клиентов. Он чем-то был интересен нашему руководству, потому я не брыкалась, а всегда с милейшей улыбкой выдавала ему то, за чем он приходил. Ржали мы, конечно, с девками за его спиной! Там без юмора и цинизма было не выжить. Короче, нет летчика неделю, две. Алинка меня подначивает: мол, Клео (это был мой сценический псевдоним), давно же ты, подруга, не летала! Как жить-то дальше будешь? А в тот самый вечер один из охраны сказал, что «летчик», когда в крайний раз от нас вышел, сел, дурак, за руль, после выпитых как минимум трехсот граммов… Разбился он, Варвара Сергеевна.

И глаза Жанны снова увлажнились.

«Сердечная девка, но непутевая… Детишек бы ей, мужа хорошего».

– А что Андрей? – тактично выждав некоторое время, продолжила Самоварова.

– А… Расстроились мы тогда с Алинкой. Сильно расстроились. Она сделала вид, что не заметила, как я полтинничек на кухне махнула. Нам же по инструкции запрещено в клубе пить. Когда мы с ней в зал вышли, заходит компания: три поддатых, шумных, в строгих костюмах молодых мужика, один из них и был Андрей. Он Алинку сразу глазами выцепил, я хорошо помню, как они взглядами столкнулись. На ней был костюм форменный – деловой, черный, но сидел на ее фигурке отлично. Она к ним подходит: «Добрый вечер», все дела… Один из компании, самый пьяный, ее за задницу с ходу попытался схватить, но Андрей его тут же охолодил. Короче, пили они много, кучу девок за стол к себе усадили, приват-танцы, в том числе мне, заказывали, а часа через два-три двое уехали, и за столиком остался один Андрей. Шумел-балагурил, но позитивный был и классный! Мы его сразу прозвали «человек-оркестр». Девок, после того как его товарищи уехали, из-за стола не прогнал, но и лапать их, в отличие от тех, не лез, заказывал щедро, но сам не ел, только все виски пил.

– И он вам тогда понравился?

– Да. И не мне одной. Че, молодой, кольца нет, высокий, интересный и не хам. А то, что бухал, – так мужики туда за этим и ходят. И стал он с того вечера таскаться к нам, все чаще один. Не ради девок, ради Алинки.

– И что же, она вскоре уволилась?

– Официально – уволилась, а на самом деле уволили. Настучал на нее кто-то из девок. Из зависти. Она же стала к нему за стол подсаживаться, а хостес это запрещено. Ну, может, шампанского разок-другой пригубила. Но сука эта сдала ее руководству после того, как Андрей пришел с цветами. Такого наши девки простить не могли! Не ходят туда с цветами, понимаете? Деньгами направо-налево сорят, а с цветами не ходят…

– Как быстро они стали близки, помните?

– Помню, конечно! Примерно через месяц с начала его постоянных визитов. Весь тот месяц он не брал у нее телефон и ничего не предлагал. Тоже можно понять: присматривался… Не в Большом театре, чай, познакомились. А почти перед самым ее увольнением засиделся он в клубе до шести утра, как раз в это время мы и сворачивали лавочку. Дождался, пока Алинка смену закроет, и поехали мы все вместе на нашу съемную хату. Они в такси на заднем сиденье целовались, да с таким жаром, аж завидно было. С того момента он и начал у нас зависать. Мне он сначала нравился: с юмором, щедрый, со мной как с равной общался, несмотря на то, что я перед его друзьями в одних трусах и без лифчика извивалась. А теперь оно видите как… Мужик, он и есть мужик. У него память долгая. Девкой я для него и осталась, хоть он и делал все это время вид, будто ничего такого не было…

– Как вы думаете, почему он выбрал Алину?

– Много его, понимаете… Он будто переполнен чем-то, и с этим ему тяжело в одиночку справляться. Вот и он выплескивал излишки на Алину, а она принимала. Ну, и порода в ней есть, достоинство. Не дворняжка она, как ни крути…

– Ясно.

Варвара Сергеевна отметила, что Жанна эти два дня говорила о подруге в настоящем, а не в прошедшем времени. Если бы она была замешана в чем-то нехорошем, связанном с исчезновением Алины (а Самоварова пока не отметала любой, даже самый дикий вариант), с ее эмоциональностью она давно бы уже выдала себя в разговоре.

Варвара Сергеевна взяла в руки мобильный.

От доктора, оказывается, пришло аж четыре сообщения.

«Каша готова». «Ты скоро?» «Мне тебя ждать?» «Я сажусь есть».

«Приятного аппетита!» – написала она в ответ и, конечно, расстроилась: нехорошо получилось с завтраком, но не прерывать же ей было Жанну!