Текст книги "Картонные стены"

Автор книги: Полина Елизарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

И, вновь почувствовавшая острую, сосущую тревогу Самоварова, не сумев придумать ничего лучшего, щедро пригубила виски.

– Есть у меня версия, Валер… Мне нужен еще день-полтора. Если мои предположения неверны, в понедельник надо будет убедить его подать в официальный розыск.

– Эй, сладкая парочка, доктор и сыщик, идите к нам! – прокричал им Андрей. Насквозь мокрая от пота рубашка прилипла к его спине. – А может, мы ее в гости пригласим? А че? Ща такси вызову, пускай сюда приедет и посмотрит на наш Ноев ковчег! Жаннет, ты с нами? Ты же замуж хочешь, я знаю… Я готов дать тебе сто один совет, как увести этого жука Ливреева из семьи! И будет у нас целых три счастливые пары! – отчаянно паясничал он.

Жестикулируя, он резко отпустил руку, которой пытался повести на поворот распоряжайку. Жанна потеряла равновесие и чуть было не упала. На ее счастье рядом оказалась стена с висевшим на ней портретом Алины. Андрей грубо отпихнул прижавшуюся к стене Жанну и снял со стены портрет.

Прижав портрет к груди, он вновь сменил песню.

– Я – это ты-ы-ы! Ты – это я-я! И никого не надо нам! Вот она, всегда со мной! – Тыча в портрет пальцем, орал он, перекрикивая Мурата Насырова. – Видишь, дядя Валер, это моя женщина, единственная и неповторимая!

– Угомонился бы уже, – раздраженно отмахнулся доктор. – Если ты планировал устроить дискотеку для тех, кому давно за тридцать, мог бы, хотя бы ради приличия, заранее нас в известность поставить. А наши нынче не пляшут.

– Валер, я покурить, – привстала из-за стола Самоварова.

– Что ж… Гулять так гулять, – попытался пошутить Валерий Павлович, кивнув на стакан в ее руке.

Но, вглядевшесь в ее побледневшее лицо, доктор, уверенный в том, что причиной ее вновь ухудшегося самочувствия послужил непрекращающийся ор, быстро подошел к Андрею и, выхватив из его руки телефон, выключил музыку.

Угомонился хозяин дома только через час, когда бутылка виски не без помощи окончательно махнувшего рукой на здоровье доктора была полностью опустошена.

И весь этот долгий час Валерий Павлович, Самоварова и Жанка, нездорово засуетившаяся, то подрезавшая на блюдечко яблоки и груши, то вдруг застывавшая истуканом и смахивавшая слезы, слушали сбивчивые воспоминания Андрея о том, как хорошо он жил с женой.

Когда Варвара Сергеевна и доктор уже уходили, они слышали, как Андрей, шумно поднимаясь по лестнице на второй этаж, звонил матери и требовал разбудить Тошку.

41

Из дневника Алины Р. 19 мая

В детстве под кроватью, в коробке из-под обуви у меня был тайник.

Почти пустой флакончик духов «Opium», расческа с несколькими выпавшими зубьями, простая черная резинка, заколка-невидимка, круглая синяя баночка крема «Nivea» и даже вскрытая пачка женских прокладок.

Я своровала это у матери.

Зачем?

Когда я пошла в первый класс, отец всю первую четверть встречал меня после занятий; возможность у него была – в начале года он вел уроки в своей школе во вторую смену.

Стоял золотистый, теплый сентябрь. Поджидавший меня на школьном дворе отец был подтянут и трезв. Его гладко выбритые щеки были мягкими и горячими, как два озерца, а из гроздьев алеющей рябины мне хотелось сделать сережки для мамы.

Но частенько, выходя с занятий, я плакала и заявляла отцу, что больше не хочу ходить в школу.

Я была уверена в том, что весь наш 1 «В», который даже не успел меж собой толком перезнакомиться, настроен против меня.

Когда я пришла в первый класс, то благодаря отцу уже умела бегло читать, считать и даже писать прописными буквами.

А мои тупые одноклассники не умели.

Учительница начальных классов Гребешкова с самого начала меня хвалила и выделяла, тем самым настроив против меня некоторых детей.

Особо, помню, задирались жирная и шумная девчонка по фамилии Перетятько и насквозь провонявший табачным смрадом своей квартиры Рыбин, сидевший со мной за одной партой. Рыбин нахально развязывал мне в косах банты, а Перетятько на переменах передразнивала, пытаясь изобразить мое сосредоточенное на уроках лицо и четко отвечавший на вопросы училки голос, чем вызывала у многих, даже скромных с виду девчонок, безудержный хохот.

Пока мы шли до дома, отец, чтобы отвлечь от кипящих во мне обид на одноклассников, рассказывал интересные истории.

Тогда я и узнала про шаманов, использовавших в магических обрядах личные вещи человека, узнала, что личная вещь человека имеет свойство накапливать его энергию.

Мое детское сознание интерпретировало это по-своему, и я решила: если сумею завладеть энергией матери, она перестанет исчезать из дома и будет с нами доброй и внимательной.

Удивительно, но в первый раз обряд сработал!

Когда я украла с ее трюмо флакончик духов, на следующий день, в субботу, мы оказались в том же сентябрьском парке втроем.

Я примеряла ей сережки из рябины, и она, довольно хохоча, бросала на счастливого отца кокетливые взгляды. Вернувшись домой, мы наелись вкуснейшей, быстро пожаренной мамой «ледяной» рыбы и потом весь вечер играли в лото.

А в воскресенье утром она исчезла.

Отец невнятно сказал, мол, у ее подруги с работы кто-то умер.

Весь день он держался, не пил.

Проверил мои уроки и посмотрел со мной мультики.

Мать заявилась домой поздним вечером и с порога принялась гадко и пьяно скандалить. Отец ей что-то отвечал. Даже сквозь закрытую дверь комнаты я хорошо слышала, что говорят они не о похоронах, а о том, что она до ночи веселилась с коллегами в ресторане. Устав от непрекращающегося шума, я вышла из комнаты и приоткрыла дверь на кухню.

Застыв на пороге в своей фланелевой, с котятами и щенками ночной рубашке, я увидела, как отец разливает ей и себе по рюмкам водку.

«Предатель!» – крикнула я и, глотая слезы, убежала к себе.

Власть злых духов оказалась сильнее моей доморощенной магии.

А в понедельник училка Гребешкова, вызвав к доске, поставила мне, невыспавшейся и отупевшей от слез, двойку.

Но подворовывать я не перестала.

Чуть позже все в той же коробке из-под обуви оказалась разломанная мной надвое линейка Рыбина – чтобы он от меня отвял; раскрученная по частям ручка Перетятько – чтобы она перестала меня дразнить, ярко-розовый шнурок моей первой школьной подруги Маши – чтобы она всю жизнь со мной дружила, и еще куча всего, о чем уже и не вспомнить.

Но в основном там были вещи, украденные у матери.

20 мая

Я получила странное послание.

Сейчас расскажу.

Чтобы переключиться на что-то новое, сегодня после завтрака я наконец приступила к занятиям скандинавской ходьбой.

Два комплекта палок прикупила еще в марте, когда мы с Андреем планировали, переехав в загородный дом, ходить по вечерам.

Прошло больше месяца, как мы живем здесь вместе, а мужу все некогда: то поздно пришел, то устал, то нет настроения.

А Жанка со мной идти не хочет, считает, что такая ходьба – бесполезная фигня.

Что ж, мне к одиночеству не привыкать, а теперь я даже думаю, что так оно и лучше: ведь я могу слушать любимую музыку и сосредоточиться на своих мыслях, не отвлекаясь на вечно недовольный голос Андрея или Жанкину бессмысленную трескотню.

Отвела Тошку с няней на детскую площадку и, открыв лайфхак на ютубе, в компании весельчака из видео пошла наматывать круги по поселку.

Минут через сорок вернулась за сыном, но Тошка, собрав вокруг себя весело галдящих мальчишек, руководил строительством замка и домой идти не хотел.

Оставив их с няней «еще на немного», решила прогуляться по нашему лесу, что начинается за детской площадкой.

Затея оказалась дурацкой, тропинки там нет, и через несколько минут продирания сквозь кусты и деревья моя одежда стала грязной. Но мне захотелось добраться до полянки, со слов наших ушлых работяг, богатой на ландыши.

С горем пополам выбравшись на нее сквозь заросли, я обомлела от раскинувшейся передо мной красоты!

Ребята не соврали, под моими ногами и в самом деле расстелился ковер из удивительных, нежных цветов.

Не удержавшись, я решила набрать домой небольшой букетик.

Разогнувшись, почувствовала, как закружилась голова.

Прежде чем вернуться к Тошке, я должна была немного посидеть, чтобы восстановить дыхание и успокоиться.

В нескольких шагах от меня, в окружении ландышей, торчал трухлявый пень.

Борясь с тошнотой и надвигающейся паникой, я добралась до пня и тут заметила подле него что-то, лежавшее в траве.

Это оказался мобильный телефон, старенький «Nokia» с облезлыми куцыми клавишами. Дисплей насмешливо уставился на меня пустой чернотой.

Недолго думая, я взяла телефон и поспешила, стараясь не думать о подступающей панике, убраться оттуда прочь.

Сначала я хотела отнести телефон в управляющую компанию, – вдруг найдется владелец? – но потом вдруг почувствовала, что мне не стоит этого делать. Успокоила себя тем, что жители нашего поселка не ходят с такими допотопными аппаратами.

А потом и Тошка отвлек меня: стал спорить – вместо обязательного чтения перед обедом хотел поиграть в прятки.

Сижу и смотрю на телефон. Пытаясь его включить, потыкала во все подряд кнопки, но жизни в нем по-прежнему не наблюдается. Оставлю его себе.

Вдруг когда-то позвонит на него мой папа…

21 мая

Сегодня с Андреем посетили гимназию, в которую со следующего года будет ходить Тошка. Школа платная, престижная, прекрасная – и пафос с огромной буквы «П» там начинается уже в парадном. Ручка массивной входной двери отделана позолотой, а в вестибюле – обилие лепнины на высоченном потолке и мраморные статуи известных ученых и писателей на каменных постаментах. Директриса, полноватая, наглая, с химической завивкой тонких, выкрашенных в давно вышедший из тренда оттенок блонда волос и обилием золотых украшений на запястьях и пальцах, словно окопалась в своем просторном кабинете с «кумовских» времен брежневского застоя. Так и вижу, как она своими толстенькими пальчиками, с милой улыбочкой на лице, прячет в верхний ящик стола пухлые белые конвертики, готовая закрывать глаза на плохую успеваемость и шалости богатеньких детишек.

Лишь бы они и в самом деле давали то высокого уровня образование, которое декларируют в своих нарядных буклетах и о котором их педагоги и админы восторженно говорят на собраниях в помпезном актовом зале.

Два иностранных языка с первого класса, уроки тенниса и верховой езды (само собой, за дополнительную плату), двухразовое питание, включающее свежие овощи и фрукты отборного качества, и еще куча всего…

В такие школы детей отправляют, как правило, те родители, которые либо богаты и очень-очень заняты, либо богаты и не очень умны, либо просто обеспечены и не хотят перегружать себя собственным ребенком.

В нашем же случае причины две.

Первая – в необходимости Тошкиного обучения конкретно в этой гимназии уверен мой муж, а вторая заключается в том, что мне, по сути, нечего ему возразить.

Как воспитывать и учить дальше сына, который давно уже не сосет мою грудь, умеет читать, считать и с недавних пор не хуже моего разбирается в устройстве гаджетов, я, мой неведомый друг, и правда не знаю…

Положительной модели, как следует растить ребенка, у меня в сознании (так же, как и у моего мужа), к сожалению, нет.

Я училась сама, и до десятого класса, несмотря на тот психоэмоциональный ад, в котором жила с родителями, кроме ненавистной физкультуры, училась на отлично.

Андрея то угрозами, то унижениями пытался мотивировать отец, но учился он на три. Меж тем его хорошие гены взяли верх и позволили ему вырасти в успешного человека с цепким и въедливым умом.

Не зная иной модели воспитания, муж сейчас уже давит на сына и частенько зло его подкалывает.

«Ах, ты действительно считаешь, что в Бразилии говорят на бразильском языке?! Ха-ха-ха!»

Разве ребенок, которому еще нет и семи, обязан знать, на каком языке говорят в стране, где он никогда не был?!

Андрей, успешный и самоуверенный лишь на первый взгляд, переносит на нашего сына то, что сам когда-то получал от отца.

Я, конечно, за сына заступаюсь, но это почти всегда лишь усугубляет конфликт. Андрей (иногда довольно грубо) пытается заткнуть мне рот. Пытаясь защитить своего ребенка, я не сдаюсь, а Тошка убегает к себе с хорошо знакомым мне чувством вины, уверенный, что именно он стал причиной ссоры между матерью и отцом.

«Ты всегда говоришь лишнее!» – выговаривает мне потом Андрей.

Вот почему иного выхода я не вижу…

Пусть развитием и образованием моего сына занимаются люди, которые за ежемесячную кругленькую сумму возьмут на себя ответственность в спокойной и дружелюбной обстановке дать ему необходимые знания.

По дороге домой я сказала Андрею, что мне нужно заехать в торговый центр и купить зарядку для телефона. Виктор, водитель, покосился на меня в зеркало заднего вида и демонстративно зевнул, а Андрей, не отрывая глаз от сайта с графиками биржевых котировок, недовольно передернул плечами и попросил поторопиться, поскольку он чертовски голоден.

Я попыталась рассказать ему о том, что нашла в лесу телефон, но Андрей, не глядя на меня, отмахнулся:

«Ты всегда говоришь лишнее».

Любезный участливый мальчик в салоне сотовой связи подобрал зарядку для моей находки.

42

«В синем небе, колокольнями проколотом, медный колокол, медный колокол…»

Варвара Сергеевна с трудом разлепила глаза. Голова трещала так, будто в нее в самом деле поместили чугунный колокол, который, раскачиваясь из стороны в сторону, глухо гудел, отдавая то в левое, то в правое ухо.

Вчера Андрей истолковал по-своему настойчивую просьбу Валерия Павловича врубить что-нибудь «поспокойней и потише» и, сменив жаркое веселье на глухую русскую тоску, врубил эту песню Высоцкого в исполнении Лепса.

И еще она явно перебрала вчера с алкоголем…

Выпитые (по ее подсчетам) сто пятьдесят граммов виски, вкупе со ставшим привычным здесь стрессом и резко упавшим атмосферным давлением, привели к тому, что, проснувшись, она ощущала дикую слабость, тошноту и головокружение.

– Валера… – окликнула она слабым голосом.

В полумраке комнаты не чувствовалось присутствие не только доктора, но даже ее любимой «ночной лежалки» – Пресли.

Варвару Сергеевну охватил неконтролируемый страх.

Она с ужасом поняла, что, без всякого преувеличения, находится в одном шаге от панической атаки.

«Мы способны оценить только то, чего нет», – всплыли в пылающей голове слова, которые она же сказала вчера доктору, когда около полуночи они вернулись в домик. Весь вечер она чувствовала, как было скверно Андрею, который из нагловатого хозяина жизни на ее глазах превратился в безумца и просидел остаток вечера с портретом пропавшей жены в руках.

Варвара Сергеевна заставила себя встать.

На ватных ногах подошла к окну.

Валера не так уж неправ – эта история действительно плохо сказывается на бывшем до недавнего времени вполне сносном для ее возраста здоровье. И дело тут было не в резкой перемене погоды и не в алкоголе: «подключившись» к Алине, она будто на ускоренной перемотке проживала с ней все этапы ее душевной хандры.

Жидкий лучик солнца пытался прорваться сквозь пелену густых туч, которые выстроились на небе бледно-серой стеной, словно издевательски размышляя: навести ли им и сегодня вчерашний шухер или пожалеть людишек, расступиться и дать мизерный шанс лучику, вступившему с ними в неравную схватку?

Всхлипнула дверь, ведущая из комнаты в коридор, и на пороге показался доктор, растиравший полотенцем влажные волосы.

– Ну ты даешь! Одиннадцатый час уже, – нарочито бодрым голосом заговорил Валерий Павлович. – Ну что, поздравить тебя с похмельем? – широко улыбаясь, он подошел к плите и достал из шкафчика кофе и турку.

– Типа того, – вяло откликнулась Самоварова. – Кстати, Валер, ответь мне как врач, что такое алкоголизм с точки зрения психиатра?

– Форма невроза. Может, тебе сегодня покрепче заварить?

– Можно. То есть теория о том, что существует какая-то особая формула крови, в которой катастрофически не хватает этанола, ошибочна?

– Да черт его знает… Может, и существует. Любая теория, так же, как и любое внезапное озарение, имеет право на существование. Как говорил мой учитель, профессор психиатрии: «Каждый имеет право на свой собственный бред».

– Смешно, – через силу улыбнулась Самоварова.

– Но тогда такая формула должна быть у каждого третьего. Мне же естественней предполагать, что алкоголизм – всего лишь форма невроза, происходящего от нежелания решать свои истинные, прежде всего душевные проблемы. Кто-то пьет горстями ненужные таблетки, кто-то маниакально вытирает с мебели пыль и, уходя, не один раз проверяет, выключен ли свет, а кто-то прикрывает отсутствие здоровой и конструктивной внутренней защиты именно таким образом – расслаблением через алкогольное опьянение. А если уж процесс запустили, зависимость от алкоголя только усиливает течение основного заболевания – невроза.

– А мне всегда казалось, что, наоборот, употребление алкоголя ведет к неврозу.

В ворохе вещей, наброшенных на спинку кресла, Варвара Сергеевна наконец отыскала свой шерстяной кардиган. Теперь ее еще и познабливало.

– Так и есть. Это замкнутый круг, – откликнулся доктор и бросил укоряющий взгляд на свалку ее вещей на спинке кресла. – Пара минут – и кофе будет готов.

Варвара Сергеевна, на сей раз с горечью, вспомнила про свою дочь.

Несколько лет подряд Анька систематически прикладывалась к бутылке – да, не спилась и не деградировала, да, количество выпиваемого после работы не было катастрофическим. Но…

Анька пряталась за стаканом от того, что долгие годы отравляло ей жизнь, – от женского одиночества, отсутствия в ее жизни сильной энергии отца и эмоциональной выключенности матери, сначала пропадавшей сутками напролет на службе, затем внезапно заболевшей и оказавшейся не менее беспомощной перед жизнью. Все это наложило отпечаток на ее от природы легкий и веселый характер – дочь постоянно находилась на взводе, любая безобидная мелочь могла вызвать у нее приступ раздражения. Варвара Сергеевна, страдая вместе с ней, не знала, чем может ей помочь: слишком запутался клубок – не распутаешь…

– Повторюсь, невроз ведет к чрезмерному употреблению алкоголя. Кстати, так же, как и к полному отказу от него. Варь, ты меня слышишь? Я на твой вопрос отвечаю, а не сотрясаю воздух просто так, – проворчал доктор и обиженно сунул ей в руку чашку.

– Слышу, милый, слышу… Голова трещит, пожалуйста, говори тише. Алина, которая выросла в семье алкоголиков, пила редко и мало. Но в спутники жизни она нашла себе человека, у которого проблемы как раз по этой части.

– Это закономерно. Травмат всегда подсознательно ищет для себя нездоровую, привычную среду. А проблемы Андрюшки, – вздохнул доктор, – прежде всего связаны с его перегруженной на работе психикой.

– Не уверена, что корень в этом, – пожала плечами Самоварова. – В наше время у всех, кто так или иначе прилично зарабатывает, психика перегружена. Расскажи, каким он был в юности?

– Эмоциональным. Позитивным. Хотя, насколько помню, несколько раз уходил из дома, но тогда это воспринималось мной как вполне закономерный юношеский протест против доминирующего отца. Мой Лешка тоже чудил: то на какие-то левые митинги ходил, то по девушке одной, совсем никчемной, почти год убивался. Но в юности все протекает мягче. Скачки настроения обычно списывают на разбушевавшиеся гормоны. Если нет клиники, – а невроз – не клиника, это навязчивое состояние с полным сохранением адекватности по отношению к себе, – первые звоночки могут протекать незаметно для окружающих. Варя, запомни, невроз – это всегда крик о помощи! Если человеку не удается докричаться в окружающий мир, он начинает кричать в себя. Привычку снимать стресс с помощью бутылки Андрюшка взял, по всей видимости, от отца.

«Так же, как моя дочь», – с неприязнью вспомнила Самоварова о бывшем муже.

Как только в памяти промелькнул истертый образ, ее цапанула так и не отпустившая до конца старая обида. Обида даже не на бывшего мужа – скорее на себя.

На то, что долгие годы позволяла так с собой обращаться. Мало того, что он систематически «усугублял», он еще и гулял – почти в открытую. Такой был человек.

Варвара Сергеевна вспомнила о том, что Алина давно подозревала Андрея в супружеской неверности – поверхностной, чисто физиологической, и оттого еще более отдалявшей ее от мужа.

Но то живое, пульсирующее чувство к жене, что вылезло вчера из Андрея, не подтверждало Алининых подозрений.

Да, человек со своими противоречиями – самое сложное в мире существо.

И все же, даже не испытывая симпатии к Андрею, она не могла себе представить на его месте своего бывшего – неоправданно самоуверенного, неумело лживого, почти без боя отказавшегося от них с Анькой.

– Хорошо, а в чем, на твой взгляд, заключаются причины невроза? – чтобы отвлечься от бесплодных воспоминаний, продолжала допытываться у доктора Варвара Сергеевна.

– В объективной или субъективной невозможности решать свои проблемы.

– И русский человек выбирает самый простой и доступный способ – бутылку.

– Давай уж хоть ты не заводи эту шарманку! Так живут во всем мире, и не следует приписывать этот порок исключительно русским.

Вновь, осознанно или подсознательно, Валерий Павлович встал на сторону Андрея. Вчера из сочувствия пил с ним, правда, не спускал с него глаз и уговаривал не делать глупости, но ведь разделял же компанию! При всем своем богатейшем профессиональном опыте, доктор не нашел иного способа коммуникации.

– Варь, – он словно подсмотрел в ее мысли, – я, конечно, вчера был не герой… Но, думаю, ты-то как раз должна меня понять: как важно оставить внутри себя крупицу человеческого и, не слушая голос врача, забить на все классификации, симптомы и определения. Андрей всегда видел во мне старшего товарища, ни в коем случае не отца! А товарищ в экстремальной ситуации не читает лекций и не поучает, а сопереживает и сочувствует.

– Валер, не оправдывайся… Вчера ему было необходимо выговориться, мы поступили правильно, что нашли в себе силы остаться до конца.

Вся эта история, как чувствовала Самоварова, состояла исключительно из тонких, острых, спрятанных глубоко под кожей, но прочных взаимосвязей. Слепой корысти по отношению к мужу и любому из тех, кто что-то для нее значил, в откровениях Алины не прослеживалось. И оттого разобраться в случившемся было еще сложнее.

Расчет диктует прямые, тщательно выверенные линии, здесь же рисовалось многослойное экспрессивное полотно, взявшее свою разрушительную энергию из прошлого.

Самоварова почувствовала, как злость, вызванная воспоминанием о бывшем муже, в разы усилилась.

Какого черта и она вчера взялась подыгрывать Андрею?

Все местные персонажи, кроме, пожалуй, измотанных работой и мечтавших поскорее вернуться к своим семьям работяг, играли хорошо разученную роль: Жанка – вечную, раздираемую противоречиями, невесту, Ливреев – нестареющего душой балагура, Андрей – успешного во всем человека (и даже в своих вчерашних пьяных откровениях он нет-нет да подчеркивал это), Аглая Денисовна – эгоистичную аристократку, доктор – доброго друга, а она, Варвара Сергеевна, кого?

Жилетку для слез и психотерапевта для обеих подруг – как для присутствующей, так, выходит, и для пропавшей.

«Я иду, по-ка-вру, ты идешь, по-ка-врешь, он идет, по-ка-врет», – всплыли в голове слова, произнесенные незнакомым, рассыпавшимся на осколки женским голосом. Чехов, кажется… Не важно.

Пора отказаться от роли в этом спектакле и начать наконец действовать!

Включить логику и здравый смысл.

А то ведь и в самом деле может быть поздно…

Ей необходимо тщательно отработать единственную, пусть нелепую, нашептываемую интуицией версию, которую она прокручивает в голове со вчерашнего дня. Последние страницы Алининого дневника (обнаружив его, она, разумеется, первым делом заглянула в конец) как будто подтверждают ее подозрения.

И если эта версия верна, то как бы это ни было парадоксально, Алина, самая чудовищная лгунья, оказалась единственной, кто осмелился сломать башню из тонких фальшивых стен, дабы отыскать дорогу к собственной заблудшей душе.

– Похмелье отменяется. – Варвара Сергеевна села на пол и через силу начала делать упражнения на растяжку. Спазмированные мышцы упорно сопротивлялись, но вскоре по телу пробежала приятная дрожь. Отставив чашку с кофе на столик, она сняла со спинки кровати полотенце и собралась идти в душ.

– Что, плохо сварил? Ты опять голодать до вечера будешь? А то ведь каша есть. Ты уж прости, но я позавтракал.

– Я тоже поем. Но прежде – в душ. И кофе как раз подостынет. Какой же ты у меня… – Проходя мимо доктора, она остановилась и прильнула к его щеке.

– И какой же? – нарочито насупившись, спросил он.

– Отпадный!

Самоварова легонько ущипнула доктора пониже спины.

– Хулиганка! – На его лице мелькнула довольная улыбка. – Какие наши дальнейшие планы?

– Пойду в большой дом. Хочу задать несколько вопросов Жанне.

– Опять? – отодвинулся от нее доктор. – Разве она скажет тебе что-то новое?

– Навряд ли, но может кое-что подтвердить.

– Черт побери! – начал выходить из себя Валерий Павлович. – Не слишком ли затянулись эти беседы? Варь, не тебе объяснять, что, пока Андрей трясется за свою, а скорее – за отцовскую репутацию и панически боится предать дело огласке, с его неумной женой может случиться все что угодно, если уже не случилось! Тем более что он не совсем адекватен. Ты же сама все видишь…

– Валер, если помнишь, мы вчера договорились: если я, если мы, – Варвара Сергеевна намеренно подчеркнула голосом слово «мы», – не сможем помочь, завтра мы постараемся во что бы то ни стало убедить Андрея подать в официальный розыск.

– Но к чему опять это «завтра»?! – повысил голос доктор. Он подошел к окну и с остервенением ткнул пальцем в большой дом. – Это надо было сделать уже несколько дней назад!

– Ну и сделал бы! – начала закипать Самоварова.

– Я?! – искренне возмутился Валерий Павлович.

– Ты! – Ее терпение лопнуло. – Ты мог его убедить сделать это еще в среду вечером, когда мы сюда приехали! Никак не могу взять в толк, кому ты предъявляешь претензии? Я не ясновидящая и никогда ею не была. Зачем ты вообще сказал эту глупость Андрею?

Доктор стушевался.

Чтобы окончательно не разругаться, Самоварова, с трудом подавляя негодование, перешла на спокойный, сухой тон:

– Раньше четверга заявление в полицию по закону все равно бы не приняли. А завтра будет ровно неделя с того момента, как исчезла его «неумная жена», – с сарказмом повторила она. – Это более чем достаточный срок, чтобы органы начали розыск. Повторюсь, если ее нет в живых, один день существенной роли не сыграет. В заложниках ее держат вряд ли – преступники давно бы вышли на связь. Жанна по моей просьбе вчера порылась в вещах пропавшей и обнаружила пропажу кое-каких личных вещей. Из этого можно сделать только один вывод: Алина ушла из дома добровольно, – отчеканила она и вышла из комнаты.

Продолжать разговор, грозящий серьезной ссорой, не имело смысла.