Текст книги "Картонные стены"

Автор книги: Полина Елизарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Скопившийся гнев он выплеснул на случайно попавшегося под руку Равшана. Таджик, стоявший впереди него в очереди к кассе, долго возился сначала с продуктами, потом с оплатой. Взвинченный до предела Андрей, вероятно, настаивал на том, чтобы Равшан его пропустил.

Магазинная камера зафиксировала момент ссоры, а также то, как Андрей ударил кулаком в лицо неуступчивого таджика.

Оскорбленный азиат зафиксировал в ближайшей больничке побои, а утром пришел к Зуфару и написал заявление. К тому же имелся косвенно заинтересованный в наказании распоясавшегося нувориша свидетель – кассирша, которая была землячкой и даже дальней родственницей Равшана и которая получила работу в магазине по его протекции.

Выяснились еще две интересные детали: помимо основной работы в поселке Филатовых, Равшан уже несколько лет подхалтуривал у некого генерала МВД, жившего неподалеку. А третьего дня, законно или не очень, таджик стал гражданином РФ.

Свой арест Андрей воспринял на удивление спокойно. Он ни в чем не признавался, но ничего и не отрицал.

Глядя на него – с синевой под глазами, потухшего и помятого, будто это его накануне жестоко избили, Самоварова поймала в выражении его лица оттенок облегчения, какое может быть у тяжелого больного, после долгих мытарств наконец услышавшего свой диагноз.

Аглая Денисовна тут же позвонила мужу, просила срочно вмешаться и прекратить эту, как она выразилась, «кошмарную нелепицу».

Переодевшись, Андрей вышел из дома, прихватив с собой только паспорт.

Предложение участкового собрать какие-то необходимые хотя бы на первое время вещи он демонстративно проигнорировал. Такая реакция вкупе с подчеркнуто-вежливым, позаимствованным у матери и несвойственным ему тоном, каким он разговаривал с участковым, говорила о том, что Андрей рассчитывал вскоре вернуться домой, ожидая помощи своего высокопоставленного отца.

Хотя не исключено, что напускное хладнокровие скрывало растерянность и страх.

Нарыв в душе вызрел, материализовавшись в противоправный поступок, последствия не замедлили себя ждать.

«Как верно подмечено, чужая душа – потемки», – думала Самоварова, провожая взглядом ни с кем не простившегося Андрея.

Минутами ранее она не поленилась тщательно ознакомиться с протоколом задержания и наличием у полицейских доказательств для открытия уголовного дела. Все было в рамках закона.

Пока Аглая Денисовна, не закрывая красивого рта, возмущаясь и негодуя, снова и снова обрисовывала ситуацию мужу, Самоварова, ожидая ответа Никитина, постоянно проверяла мобильный.

Собранная информация, сведения из дневника Алины и ее интуиция говорили о том, что Никитин должен найти этого призрачного соседа там, где она предположительно ему указала: в одной из клиник, где пытаются помочь людям, обреченным на мучительную смерть.

Остаток дня и вечер были похожи на скомканную разноцветную бумагу.

Аглая Денисовна, быстро сообразив, что Жанка в сложившихся обстоятельствах незаменима, назначила ее своей первой фрейлиной и засыпала вопросами и поручениями.

Перво-наперво она выудила у нее телефон участкового. Затем заставила через работяг Ливреева узнать номер пострадавшего таджика. Потом попросила себе красного сухого вина, но, сделав пару глотков, вдруг вспомнила, что она за рулем, и велела сварить ей хорошего кофе.

Успела она побеседовать и с Тошкой.

Варвара Сергеевна отметила, что во время разговора голос Аглаи сделался совершенно спокойным. Бабушка не сюсюкала с внуком и говорила с ним как с равным, объяснив свое отсутствие и отложенный поход в гости к известной актрисе непреодолимыми обстоятельствами.

Но после очередного разговора с мужем Аглая окончательно разнервничалась и стрельнула у Самоваровой папиросу. Курила она в столовой, элегантно стряхивая пепел в хрустальный, с недопитым дорогим вином, стакан.

Уехала она ближе к вечеру и, прощаясь, совсем уж неожиданно от души расцеловала и Жанку, и Варвару Сергеевну.

После того как мать Андрея покинула дом, доктор, отбросив всякую щепетильность, залез в морозильник Филатовых и попытался приготовить то ли поздний обед, то ли ранний ужин – из того, что сумел обнаружить.

Особого аппетита ни у кого из оставшихся в доме не было, но свиные отбивные с горошком в исполнении Валерия Павловича оказались весьма недурны.

Как раз во время обеда Варваре Сергеевне пришло короткое сообщение от полковника, состоявшее из двух цифр, – номер онкологической клиники, в которую в прошедший понедельник поместили на плановую операцию пятьдесятисемилетнего Дмитрия Олеговича Высоцкого.

Выйдя из ватсапа, Самоварова испытала смешанные чувства – здесь была и львиная доля внутреннего удовлетворения оттого, что ее версия о местонахождении В. оказалась верна, и опасение, что Алина с самого начала вела ее в дневнике по ложному следу и сейчас она вовсе не там, и скверный осадок, который остается у всякого, когда речь идет о таком заболевании…

Оставалась еще одна не отработанная до конца ниточка – ежедневные Алинины звонки Дяде.

Варвара Сергеевна нахмурилась.

Оперативно запеленговать сигнал даже с помощью оставшихся крепких связей в полиции Никитин не сможет – больно хлопотно.

Это только в киношных боевиках такие вещи происходят на раз-два.

Она заранее знала, что именно и каким тоном ей ответит полковник, и решила больше не испытывать его дружбу.

Если этот несчастный онколог не связан с исчезновением Алины, завтра так или иначе придется кому-то из двоих – Андрею или Аглае – подать заявление на розыск пропавшей.

Когда все утолили голод, Самоварова объявила Жанке о том, что завтра утром они с доктором уезжают.

Также она сообщила ей и немало огорошенному этой информацией Валерию Павловичу, что по дороге на вокзал они заедут туда, где, с большой долей вероятности, может находиться Алина.

Жанка, как и все остальные, давно уже эмоционально иссякшая, обошлась без истерик и, выполняя просьбу Самоваровой, не стала выспрашивать подробности.

Девушка, похоже, была абсолютно уверена в том, что бывший следователь на верном пути и совсем скоро она вновь будет смеяться вместе с подругой над прикольными видосами, рулить стройкой и играть в прятки с Тошкой.

«Главное, что жива… Жива же, да?» – Жанка не отводила взгляда с Самоваровой и пыталась поймать в ее глазах долгожданную золотую рыбку.

– А все остальное как-то сладится, – вслух успокаивала она сама себя.

После того как доктор, дав новоиспеченным подружкам возможность проститься наедине, ушел кормить Пресли и собирать вещи, Жанна все-таки не удержалась и разревелась, доверчиво прижавшись к плечу Варвары Сергеевны.

– Неужели Алинку прячет ее сумасшедшая мать? – причитала она. – Зачем это ей? Разве мы плохо жили? Или Аглая права и все дело в каком-то сраном мужике? Андрюха придурок, но он же и в самом деле ее любит… Она очень хорошая, слышите? У нее душа… больше, чем она сама! – Словно крохотные самолетики, оставшиеся из обрезков бумаги, отправляла она в теплый вечер переполнявшие ее эмоции.

Обнимая ревущую Жанку, Самоварова молча гладила ее по спине.

53

Из дневника Алины Р. 7 июня

Вечер.

«Господи… Разве я могла любить так неистово, что даже желать ему смерти?» – было моей первой и вполне отстраненной мыслью, когда я встретила его сегодня. Совсем рядом с моим надежным, как я думала, убежищем.

Безобразно постаревшего и, как оказалось, серьезно больного.

Будто мы расстались только вчера, В. спокойно окликнул меня по имени. Минуту ранее я шла, опустив голову и прокручивая в голове грядущий разговор с мужем о разводе. Я подбирала слова, представляла его возможную реакцию, и понимала, что все, что я ему скажу, для него прозвучит неубедительно…

Когда В. окликнул меня, я как будто не удивилась и спокойно подошла к нему, как заводная кукла. Только завод мой сразу же и кончился.

Ну как после этого не верить в судьбу?!

Из всех вариантов, которые мы рассматривали с Андреем, именно я выбрала точку нашей будущей локации.

Самое драматичное в жизни – несвоевременность происходящего.

Сколько раз я представляла себе нашу возможную встречу, представляла, как В., снова встретившись мне на пути, подойдет и заговорит, как полопаются мои вены и разорвется мое сердце, как я выскажу ему то, что несла в себе все эти годы: он – выше всего – семьи, любого смысла, самой жизни.

Но ничего подобного не случилось.

В. спокойно озвучил свой диагноз, и я удостоверилась в том, о чем давно догадалась: справедливости нет не только в моем мире, но и в его тоже.

Жизнь – не старый дубовый комод, в котором царит тщательный, продуманный порядок.

Те, кого он лечил, были разными: дряхлыми и молодыми, добропорядочными и порочными, веселыми и рефлексирующими, богатыми и стесненными в средствах.

И никто не хотел уходить…

Он же, подобно беспристрастному Харону, лишь ненадолго замедлял их уход, катая их по мутной подземной реке.

Выбраться удавалось единицам, тем, кого, отчаянно любя, не отпускали близкие. Тем, кому было ради чего возвращаться.

А теперь и за ним пришел Харон, как он мне его описал: молодой, долго стажировавшийся в Израиле оптимист, еще не отяжеленный пропитанными слезами деньгами и негативным опытом.

Я даже не вспомню, что отвечала этому седому, почти чужому мужчине, стоявшему возле все того же, семилетней давности, «Мерседеса», с желтой тряпкой из микрофибры в руке.

Огонь, гревший меня все эти годы, защищавший меня от отстраненного Андрея, от сосущей тоски по отцу, от тяжких дум о матери, от страха за Тошку, от болячек и непогоды, от вредности свекрови и пренебрежения свекра, от плохих новостей и ежедневных людских катастроф, от зависти не знающих меня и безразличия знающих, оказался мнимым.

Иллюзией, обманкой психики…

Иллюзия и истина – два слова на одну букву, чем-то напоминающую руну Хагалаз[2]2
  Руна Хагалаз – необратимая энергетическая Руна. Отвечает за разрушение стихийными энергиями, за неуправляемые внешние силы перемен.


[Закрыть] от староангл. haegtesse, «ведьма».

А если вдуматься, слова-синонимы.

Без иллюзии жизнь пресна, без истины – невыносима.

Семь лет, что мы не общались, перемололи ту нашу истину, превратив ее в иллюзорную пыль.

Всю свою жизнь я мучительно хотела любить!

Так, как никто не любил меня.

Пока я выживала, пока куда-то бежала, эта потребность таилась в глубинах моего подсознания.

Андрей сбил меня с ног и даже на время успокоил.

Плотно укутав в свой нарциссизм, дал мне взамен внешнюю защиту и статус.

Не так уж мало, да?

И знаю, я знаю, что все еще много тех, кто за бо́льшую плату – побои и бесконечные унижения – готов с вечно виноватой улыбкой на лице изображать благополучие. Сегодня, встретив В., я как никогда поняла, что жизнь моя расколота на две части – до него и после.

И на краешке этой трещины, горящей полоской тянущейся сквозь вселенную, нам выпало недолго побыть почти счастливыми в своем нынешнем физическом теле.

Будто давнишнее кино, где в заглавной роли была не я.

8 июня

Снилось, что позвонила мать.

Голос ее был молод и нежен, как в те времена, когда она будила меня по утрам своими ласковыми песенками.

Мать сообщила, что была на кладбище и прибралась на могилке отца. Еще она сказала, что только теперь поняла, что отец вовсе не хотел наказать ее своим уходом, а напротив, научить любить через прощение.

«Господь не где-то, он живет в осознании твоей благодарности за жизнь! Без прощения и смирения, – сказала она, – душа наша ляжет в землю вместе с костями».

9 июня

Я не оставлю его в тяжелую минуту в память о том, что когда-то он был способен заставить меня так остро чувствовать не чье-то, свое: биение глупого сердца, жаждущего такой малости – принадлежать и обладать.

Не оставлю в память об отце.

В память об истине и иллюзии.

Смысл жизни – это то, что мы сами решаем принять за ее смысл.

Не люблю высокопарных слов, но сегодня я поняла: мой порыв, ниспосланный силой небесной, – он правильный.

54

– Варь, ты точно уверена, что нам необходимо туда заехать? – Валерий Павлович стоял у начищенного «БМВ» Андрея и ревниво наблюдал, как его вышколенный водитель Виктор, вежливо оттеснивший доктора от багажника, укладывает туда чемодан и спортивную сумку. Пресли, недовольный и притихший от суеты вокруг, уже лежал в дорожной перевозке, накануне тщательно отремонтированной Валерием Павловичем.

– Ну, пользуясь тем, что мы неподалеку, грех было бы не навестить нашу несчастную тетю Зину, – нарочито громко произнесла Самоварова. – Ой! Кота-то в багажник не надо, кот поедет в салоне! – заверещала Варвара Сергеевна, обращаясь к водителю, подхватившему было перевозку.

Виктор пожал плечами и протянул перевозку доктору.

Утро было отменным – солнечным и слегка ветреным.

Деревья, пошевеливая длинными тонкими лапами, лениво шептались о чем-то приятном, катая на себе зеленую листву.

На душе у Самоваровой, впервые с того момента, как четыре дня назад они с доктором въехали в поселок, было на удивление спокойно.

Прежде чем сесть в машину, она обернулась на дом Филатовых. В свете этого утра новенький светлый дом вдруг увиделся ей радостным, будто чистый кувшин с родниковой водой.

– Навигатор показывает сорок минут, – на всякий случай уточнил водитель, усаживаясь в машину. – Успеваете на поезд?

– С запасом, – ответила Самоварова.

Водитель снова пожал плечами. Лицо его оставалось бесстрастным.

То ли сказывалась профессиональная выучка, то ли он был действительно уверен в том, что хозяина вот-вот выпустят по звонку высокопоставленных покровителей.

Из калитки выбежала растрепанная, в махровом коротком халатике Жанка.

Без боевого раскраса и обтягивающих штанов она выглядела намного моложе – просто заспанная озорная девчонка, проказы которой держат родителей в постоянном напряжении. И умилительно круглые щечки, и растрепавшиеся, взмокшие черные пряди на лбу извиняли все ее выкрутасы.

В жизни часто встречаются люди по первому впечатлению приятные, но которых почему-то совсем не хочется узнавать поближе. С этой девушкой все получилось ровно наоборот.

– Варвара Сергеевна! – бросилась к ней Жанка.

Женщины крепко обнялись, и Жанка зашмыгала носом.

– Вы найдете ее? Прямо сегодня? – В ее голосе было столько надежды, что Самоварова не стала Жанку разуверять.

– Держи телефон под рукой, – ответила она уклончиво.

– Можно, я буду вам писать? Вы сюда вернетесь? Вы мне сами позвоните? – будто ягодки из корзинки сыпала Жанка вопрос за вопросом.

Водитель уже завел двигатель, и доктор, помешкав, – вроде вчера уже простились – дружелюбно похлопал девушку по плечу и сел в машину.

– Когда вы напишете свою книгу? Я готова быть вашим пиар-агентом – совершенно бесплатно, вы согласны?

Вспомнив о том, что за истекшие дни она ни строчки не написала, Варвара Сергеевна сконфузилась:

– Погоди ты, агентом… Пока я застряла лишь на первой главе.

Самоварова приоткрыла дамскую сумочку и достала черную заколку-краб.

Сегодня утром, бережно вернув в карман старого плаща Алинин дневник, она случайно обнаружила ее в другом его кармане.

– Держи. Твоя?

Жанка поднесла заколку к заспанным глазам.

– Ага. И камушка одного не хватает. Но где вы ее взяли?! Она мне теперь особенно дорога, ведь эта поганка меня из-за нее на хер послала!

– Прошу тебя, не высказывай ей ничего. И про наши откровенные беседы не говори. Захочет – сама когда-нибудь расскажет. Могу сказать одно: эта «поганка» безмерно тобой дорожит.

– Варвара Сергеевна, миленькая, как же я вас люблю! – Жанка схватила Самоварову руками за шею и прижалась щекой к ее лицу. – Пожалуйста, не оставляйте поиски, даже если Алинки не окажется там, куда вы едете! Я этим следакам не верю, они палец о палец не ударят!

– Даже и не думай, теперь я вас в покое не оставлю, – отшутилась Самоварова, раскрывая объятия и крепко целуя девушку в щеку. – Давай, не раскисай здесь! Кстати, насчет следаков… Отнесись к парню повнимательней! И не начинай общение с истерик.

– А ничего, что он Андрея хочет посадить? – захлопала своими зелеными глазами Жанка.

– Он не хочет его посадить. Он всего лишь исполняет служебные обязанности и, надо сказать, исполняет честно, на совесть. Это характеризует его как надежного человека. Думаешь, я не видела, как вчера, невзирая ни на что, он на тебя пялился? Парень рвался сюда не для того, чтобы посмотреть, как уведут Андрея, а чтобы тебя лишний раз увидеть, – уверенно сказала Варвара Сергеевна.

– Вы и правда так считаете? А почему он не придумал другого повода?

– Стесняется, вы же едва знакомы! Не все мужики берут нахрапом.

На лице Жанки разлилась точно такая же улыбка, какую она несла на себе в утро их приезда, – рассеянная и загадочная.

– Но он первым начал мне писать! Сначала закон какой-то сбросил о пребывании на территории РФ иностранных граждан, типа, чтобы я знала, а потом мы незаметно начали переписываться.

– Писать всегда проще, чем взаимодействовать с живым человеком. Тем более с такой красоткой, как ты! – подбодрила ее Самоварова. – Это только писателям непросто, – удрученно вздохнула она. – А с Ливреевым заканчивай. Не любовь это, а так – времяпровождение.

Жанка напряглась. Самоварова почувствовала, как в ней снова завозились обида и злость.

Она сжала руку девушки:

– Плюнь и разотри! И благодари своего ангела-хранителя, что так легко отделалась. Все происходит не случайно. Не исчезни Алина, промурыжил бы он тебя еще пару месяцев, пока работа здесь есть, и, может, еще пару лет потом, в любовницах. Оно тебе надо? Это не счастье, а заполнение пустоты. А ты должна быть счастливой, себе должна, не кому-то! Поняла меня?

– Ага, – Жанка потерла кулачками влажные от слез и солнца глаза.

– Варя, – из приоткрытого в машине окна высунулась седая, коротко стриженная голова доктора. – Цигель-цигель, ай-лю-лю!

Когда водитель тронулся с места, Варвара Сергеевна оглянулась назад и увидела, как Жанна, застыв у калитки в своем милом смешном халатике, окончательно проснувшаяся, активно машет им вслед.

Глаза Самоваровой невольно увлажнились.

На территорию больницы автомобиль не пустили.

Пожилой, с испитым квадратным лицом и квадратными же плечами охранник оказался дюже принципиальным. Невзирая на статус отполированной Андреевой машины, он недовольно отчеканил в окошко водителя:

– Автомобили строго по заказанным пропускам.

Самоварова обрадовалась: пусть человек Андрея останется подальше от несуществующей «тети Зины».

– Ну что, Варь, какой у нас дальнейший план? – спросил Валерий Павлович, после того как, забрав паспорта у охранника, минут пять сердито переписывавшего их данные в пухлый журнал, они двинулись по широкой асфальтированной дорожке.

Тенистая аллея больничного парка по бокам была заставлена свежевыкрашенными лавочками, многие из которых в этот поздний утренний час были оккупированы больными и их близкими.

Как ни старалась Варвара Сергеевна сохранять спокойствие, с каждым шагом сердце ее билось все быстрей и быстрей. В груди трепыхалось предчувствие.

– План у нас один – перехват.

– В этом госпитале, если меня память не подводит, мой старый коллега нынче служит. Но я ума не приложу, с чего ты взяла, что она должна быть здесь? – начал было ворчать Валерий Павлович, но Варвара Сергеевна вдруг остановилась, нарочито строго посмотрела на доктора, и, тихо рассмеявшись, погладила его кончиками пальцев по губам.

– Забыл, с кем живешь? – улыбнулась она.

Доктор задержал ее пальцы на своих губах.

«Какое же счастье, что ты у меня есть!» – мысленно передала она ему по невидимым проводам.

– Погодка-то шепчет! Зря палки с собой не взяли. В концепцию «перехват» они бы сейчас как нельзя кстати вписались. Так что насчет нашего блога в инстаграме, решимся?

– Вот только клоунессой я еще в этой жизни не была! Нет, если настаиваешь, мы можем вернуться за ними в машину. Только не удивлюсь, если суровый дедок вновь потребует наши паспорта.

Валерий Павлович бросил взгляд на часы.

– У нас не так много времени, и Пресли остался в машине. Вряд ли ему придется по душе общество Виктора.

Вчера, в ночи, у них наконец впервые за эти четыре бесконечных дня состоялся откровенный разговор.

Эти дни и ее кое-чему научили…

Варвара Сергеевна решила приоткрыть в себе новое, с ее врожденной принципиальностью доселе плохо дававшееся качество.

Кто-то называет его хитростью, кто-то – житейской мудростью, но ей больше нравилось слово «гибкость».

Опустив некоторые интимные подробности из жизни Алины (которые для доктора с его негативным опытом разрушенной женой семьи могли быть весьма болезненны), она попыталась пересказать ему ее историю. Чтобы Валерий Павлович мог оценить истинную степень травмированности Алины, она сделала акцент на ее детстве и отношениях в семье.

О навязчивых мыслях о Высоцком, с помощью которых молодая женщина подпитывала свой любовный голод, Варвара Сергеевна (дабы психиатр не заподозрил у пропавшей шизофрении) корректно умолчала.

Но все же ей пришлось обозначить, что он – бывший Алинин любовник.

– Девочка тогда переживала большое горе, – вздохнула она. – Ты и сам прекрасно знаешь, что только сильное и яркое чувство способно вытащить нас из болота. А в вялотекущей депрессии она, похоже, находилась всегда…

Во время рассказа Варвары Сергеевны доктор часто хмурился и морщил лоб, но прежних категоричных суждений больше не высказывал.

Под конец разговора он все же не удержался и, хоть и с долей юмора, поставил диагноз каждому члену семьи Филатовых. Правда, тут же подчеркнул, что психически абсолютно здоровых людей вообще не существует.

– Чтобы обладать психическим здоровьем, надо лишить себя всех чувств и эмоций… – подытожила Самоварова.

Выпустив наружу то, что ей мешало, как прежде, смотреть в одну сторону с доктором, она почувствовала сильнейшую, но приятную усталость.

Скопившаяся в ней тяжесть распустилась и улетела в приоткрытое окно, из которого одуряюще тянуло ночной июньской прохладой и цветущим жасмином.

Варвара Сергеевна долго ворочалась и наконец, отыскав удобную позу на боку, обхватила рукой и ногой теплого Валеру.

После чего провалилась в глубокий спасительный сон.

– Валер, не беги ты так! Пойдем помедленее.

Больничный парк был чудесен.

Тополиный снег кружил по аллее, щекотал глаза и ноздри. Раскидистые дубы и вязы обволакивали прохладой, давая больным долгожданную передышку между обследованиями и процедурами.

Пациенты онкологической клиники, хоть и были одеты преимущественно в спортивные костюмы или обычную одежду, выдавали себя сразу – бледностью осунувшихся лиц и вынужденным отсутствием будничной суеты во взгляде. Навещавшие, напротив, были сжаты и собранны. И говорили в основном они.

Высоцкого, сидевшего на краю лавочки лицом к идущим по аллее, Самоварова почему-то сразу узнала. Именно таким она представляла себе этого растерявшего свое войско генерала.

Ничем особо не примечательный на первый взгляд, худощавый немолодой мужчина был одет в джинсы и клетчатую рубашку, поверх которой висела массивная цепочка с болтавшимися на ней солнцезащитными очками. Обут он был в разношенные серые эспадрильи. Его тонкокожее от природы, очень бледное лицо было испещрено глубокими морщинами.

Поза его была напряжена, сидел он почти не двигаясь и не меняя положения тела, как человек, испытывающий сильную внутреннюю боль. Но что-то в посадке головы, в сильных, не по телосложению руках, указывало на властный характер и волю.

Алину же, красавицу с портрета, щуплую, как тринадцатилетний подросток, осунувшуюся, узнать было сложно. Под выразительными глазами залегли глубокие тени, а длинные тусклые волосы были небрежно собраны в хвост. Да и одета она была так, что ее можно было принять за больную, – в какой-то совсем дешевый, вероятно, наспех купленный в ближайшем магазине спортивный костюм.

Самоварова покосилась на доктора. Сбавив по ее просьбе шаг, он успел надеть беспроводные наушники и теперь рассматривал видео, на котором его сын Лешка делился впечатляющими красотами Камчатского края. Самоварова, не говоря ни слова, подтолкнула доктора к ближайшей от сидевших лавочке и быстро уселась на нее сама. Теперь ее напряженный слух мог уловить, почти дословно, их разговор.

Фразы, которые она не могла до конца разобрать, моментально доканчивал в ее голове невидимый, но верный помощник: профессиональная интуиция.

– Дорогая моя, если то, о чем я говорю с тобой вот уже несколько дней, не является для тебя убедительным, хотя бы подумай о том, что в комнатушке, которую ты сняла у якобы способной творить чудеса и наживающейся на чужой беде шарлатанки, ты занимаешь чье-то место. Поверь, я знаю, о чем говорю. Тем, кто на последние деньги привозит сюда родных через всю страну, койка, пусть даже у такой прощелыги, гораздо нужнее.

– Но чтобы вернуться в родительскую квартиру, мне придется выйти на контакт с матерью.

– Не надо выходить с ней на контакт из-за квартиры.

– Больше не из-за чего.

– Есть. Она твоя мать.

– Я все равно не буду там жить. Когда ее не станет, я продам квартиру.

– Дело твое, – лицо его болезненно искривилось. – Ежели ты действительно решилась на развод, мне придется найти для тебя хорошего адвоката, способного доказать твою адекватность. Но даже при наличии такого человека твой побег из дома, увы, сыграет против тебя. Душа моя, ты должна взять себя в руки и сегодня же вернуться домой. Ты давно уже не подросток, а взрослая женщина! Разговора с мужем все равно не избежать.

На этих словах, преодолевая боль, он обеими руками приобнял Алину и на секунды застыл, захватив ее хрупкое тело в свои крепкие прощальные объятия.

Яркий луч солнца, пробившийся сквозь кроны деревьев, коснулся их лиц. Высоцкий тут же сощурился, но очки надевать не стал.

– Ты должна научиться жить не на сопротивлении, а ради любви. Не гневи Бога, тебе есть кого любить, и ты как никто другой умеешь это делать. За эти дни ты сумела дать мне столько чистого счастья, сколько я не имел за всю жизнь. Человек, к сожалению, так устроен, что только наказание физической болью мигом выметает из его башки все лишнее. Операция прошла успешно благодаря твоей поддержке. Если бы я мог начать жизнь заново, я бы увидел ее по-другому… – Он поймал руку девушки и поднес к своим губам. – Сделай это ради меня, Алинушка, поезжай домой.

– Я не смогу забрать Тошку у Андрея.

– Захочешь – сможешь. Ты самый сильный человек, самый лучший. Ты со всем справишься. Про деньги, если они понадобятся, не думай. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. Ты знаешь, я уезжаю долечиваться в Израиль, и моя дочь уже все организовала. Поскольку она получила постоянный контракт на работу, возможно, мы останемся там навсегда. Дом в нашем поселке выставлен на продажу. Я больше не стану тебя тревожить. Если ты сумеешь успокоиться, поверь, и мне станет намного легче.

На этих его словах Самоварова поднялась сама и подняла с лавочки доктора, дернув его за рукав. Он по-прежнему не отрывал глаз от телефона, но, отреагировав на ее резковатый жест, посмотрел по сторонам и увидел Высоцкого с Алиной. Варвара Сергеевна с улыбкой следила за тем, как изумление на его лице сменила радостная улыбка.

– Да ты у меня герой! – поцеловал ее доктор. – Впрочем, я в этом никогда не сомневался.