Текст книги "Картонные стены"

Автор книги: Полина Елизарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

– Нет, от мужа.

– А любовник?

– А любовник остался другом.

– И долго вы с ним были?

– Долго.

«Так долго, будто целую жизнь прожила», – подумала про себя Самоварова, но вслух больше ничего не сказала.

– Лихо же вы с мужиками управляетесь… Блин, научили бы! Если кому и завидую, то таким, как вы, женщинам!

– Это ты зря, опять те же грабли. Не примеряй на себя чужое платье, лучше ищи свое.

– Да ваше платье, что и Алинкино, покрасивше моего! И мужики к вам, хоть и с причудами, правильные тянутся – надежные и заботливые. А я даже с Ливреевым потрахаться по-человечески не могу, – зашмыгала носом она.

– Много ты знаешь про моих мужиков… Ни на мой опыт, ни Алинкин, ты, узнай обо всем сполна, никогда не променяла бы свой, – уверенно заявила Самоварова.

Надо признаться, она немного лукавила – разве есть на свете такие весы, на которых можно взвесить горести, что выпали на долю каждой?

Это в счастье мы, словно дети солнца, все друг на друга похожи, а в тяготах – каждый тащит свою ношу в одиночестве.

– Мне и менять-то особо нечего – вот она я, вся как на ладони. Потому что дура! – и Жанка машинально потянулась в карман за сигаретой.

– Не дура, а дурочка… У тебя еще вся жизнь впереди! Что такое в наше время твои тридцать пять? – Перехватив пальцами Жанкину сигарету, Самоварова приобняла девушку за плечи. – Бросай привычку курить, чуть что… А на меня не гляди, я не лучший пример. Разберись в себе – чего сама-то хочешь? Если просто секса – тогда не наделяй своего Ливреева качествами, которых у него не было и нет, а если замуж выйти – возьми себя в руки, наполняй себя чем-то, контактируй с миром, расширяй кругозор, уважай не чьи-то, а свои мечты и желания. Так, глядишь, и найдешь, что ищешь.

– Сказать легко – сделать сложно, – вздохнула Жанка.

– Непросто, – согласилась Варвара Сергеевна. – Все сто́ящее дается непросто. И еще скажу, что когда-нибудь, в старости, ты будешь вспоминать только одного мужчину и, поверь моему скромному опыту, это будет не Вадик Ливреев.

– Но сейчас мне кажется, что, кроме него, никого больше не существует!

– Это в твоей голове никого больше не существует, но это пройдет. И это зависит от тебя. Прислушайся к себе для начала. Желательно, в тишине.

– Где бы ее отыскать-то, эту тишину… Так что там у Алинки? Вы обещали рассказать.

– Она, по всей видимости, так и не смогла принять смерть отца. В больнице, где он лежал перед тем, как его отправили в хоспис, твоя подруга познакомилась с его лечащим доктором. Лишившись последней, пусть шаткой, опоры, которую представлял для нее отец с его любовью к семье, ее психика зациклилась на этом человеке… То идеализируя его, то напротив – демонизируя, она заслонилась им от того, что доставляло ей невыносимую боль: от эгоистичной жестокости матери и ухода из жизни отца. После того как она забеременела от Андрея, физический контакт с этим человеком был прерван, но доктор из ее сознания никуда не делся. Просто на некоторое время отошел на второй план: Алину затянуло материнство, покупка и благоустройство дома. А теперь, когда дом построен и Тошка, подрастая, перестал требовать ее круглосуточной заботы, непрожитые травмы снова взяли над ней верх.

– О боже… Откуда вы все это узнали? Вы что, правда ясновидящая? – От услышанного Жанка сжалась и задрожала. – Я никогда ни о чем подобном не догадывалась – ну, умерли родители, это, конечно, горе… Но не одна же она сирота на свете! Тем более у нее давно своя семья. А здесь такие игры разума!

– Ты совершенно верно поймала мою главную мысль. В том-то и дело, что не разум, но психика твоей подруги давно искалечена.

– Но она не была душевнобольной, что вы! – горячо заверещала Жанка.

– Я этого не сказала. Дорогая моя, между болезнью и невозможностью научиться жить если не счастливо, то хотя бы в гармонии с миром, очень тонкая грань. Я практически уверена, что Алина, с точки зрения клинической психиатрии, здорова. А с другой стороны, если по-человечески, она нездорова, и никогда здоровой не была. Тебе известно о том, что она долгое время страдала приступами панической атаки?

– Нет…

– Что, ни разу не замечала?

– Блин, да у меня самой от такой жизни панические атаки по несколько раз на дню!

– У тебя не панические атаки, а повышенная эмоциональная возбудимость. А панические атаки как раз приходят к тому, кто вынужден прятать свои эмоции.

– Я ничего не понимаю! – Жанкины глаза увлажнились. – Даже если предположить, что этот доктор существует, как же они общались?! Я вам говорила, она с апреля практически никуда отсюда не выезжала, только по магазинам и то в основном со мной, ну или уезжала на встречу с дизайнером… Нет, можно, конечно, предположить, что эта полоумная Жасмин ее прикрывала, но ей-то оно зачем? – недоуменно пожала плечами Жанка. – Алинка даже одежду заказывала на сайтах с доставкой на дом. И никаких странных разговоров по телефону я никогда не слышала. Или я, или Тошка, или Андрей… С ней же практически всегда кто-то был рядом!

– В том-то и вся сложность. Благодаря твоей помощи, тому, что ты обнаружила ее недостающие личные вещи, и узнав о том, что она попросила няню остаться в воскресенье на ночь, узнав о ее звонке свекрови с просьбой забрать на несколько дней сына, я могу теперь быть уверена в том, что ушла она из дома по доброй воле.

– Но даже если этот мужик действительно существует, я все равно не могу себе этого представить! Я же ее знала лучше всех! Да, она была странная, избегала каких-то тем… Но это у каждого так – есть темы, на которые мы ни с кем не хотим говорить. И как она, с ее аккуратностью, заботой о муже и сыне, даже обо мне, могла на такое решиться?! Из-за какого-то абстрактного, на фиг здесь никому не нужного чужого мужика?! Она же заставила нас всех страдать! – отчаянно выкрикивала Жанка.

– Умоляю тебя, тише… Нас может услышать Андрей.

Жанка, тяжело дыша, прикрыла рот рукой.

– Я думаю так: у человека, привыкшего страдать, часто деформируется восприимчивость к страданию других. Когда работала в органах, я это наблюдала сплошь и рядом, как у преступников, выросших в агрессивной и неблагоприятной среде, так и у некоторых моих коллег, психика которых не выдерживала столкновений с жестокостью и выставляла защиту, которая выражалась в невосприимчивости к страданиям других людей. Логично же?

– Нет, не логично. Это не про Алину! Она не могла в здравом уме поступить так с мужем, каким бы он ни был, с собственным сыном, со всеми нами… Ее могло выманить отсюда только что-то сверхважное.

– А это уже в точку. Что-то сверхважное в ее представлении.

– Ну и что же это, по-вашему?

– Именно поэтому я очень прошу тебя сосредоточиться и вспомнить все странности в ее поведении в последнее время.

– Кроме внезапного увлечения скандинавской ходьбой я ничего такого не замечала, вот вам крест! Да, она часто нервничала из-за Андрея или из-за ремонта, бывало, зависала, словно не слыша моего вопроса, особенно в последние дни. Частенько жаловалась на давление… Блин, мы все в разной степени психи, и давление у каждого второго в этом гребаном климате скачет! Варвара Сергеевна, она же мне все рассказывала, все! Даже то, что в последнее время ей казалось, будто Андрей ей изменяет. И это ее очень ранило, понимаете? Хоть она и не опускалась до слежки и скандалов. Она не хотела грязи. Она хотела сохранить семью!

– Пока ее внутренний ресурс не иссяк, она действительно только этого и хотела.

– Блин… Но чтобы такое двуличие! Где же здесь правда?!

– Правды всегда две. Одна – внешняя, другая – внутренняя. Когда им удается между собой договориться, наступает гармония, если нет, то крах.

– Пф… Не могу я больше это слушать, Варвара Сергеевна! – Жанка даже прижала руки к ушам. – Я только одного не понимаю, как вы обо всем узнали?

– Об этом могла узнать и ты, если бы была к ней повнимательней, но так сложилось, что узнала я, – уклончиво ответила Самоварова.

В начале беседы она намеревалась рассказать Жанне про Алинин дневник, хотела раскрыть ей почти все имевшиеся у нее на руках карты, но, видя, в какой шок повергли Жанку ее слова, Самоварова поняла, что сейчас это будет не только лишним, но даже опасным.

Брусчатые настилы, разбросанные по участку, затрещали под тяжестью чьих-то шагов.

Раздвинулись кусты, и перед ними явилась женщина с волосами, выкрашенными в цвет слабо разведенной марганцовки.

45

Из дневника Алины Р. 30 мая

Андрей избегает меня.

Я чувствую, его раздражает почти любая моя фраза, любой невинный вопрос.

Единственная тема, которую он все еще поддерживает, – наш сын, да и то если мне необходимо обсудить с ним что-то по существу.

Единственный контакт с ним, на который я все еще могу рассчитывать, – сексуальная близость.

Все остальное пространство вокруг него давно занято проблемами по работе, движением денег и снова проблемами. Я знаю, сейчас у него сложный период в бизнесе, но нельзя же со мной как с вещью…

Давай-ка порассуждаем о правде.

Не какой-то абстрактной, а о правде сосуществования самых родных друг другу людей: мужчины, женщины и их ребенка.

Правда и презрение – два слова на одну букву, похожую на виселицу.

Мать, при всем том, что ты о ней уже знаешь, имела только одну понятную мне цель – сохранить семью и часто кричала, что делает это ради меня.

А то, что я с раннего детства задыхалась от их несчастливости, – это, похоже, не приходило в голову ни ей, ни отцу.

Потому что ребенок – это как бы не полноценная личность, это атрибут.

Иллюстрация того, что у мужа и жены все в порядке с детородной функцией, что жизнь, просочившаяся сквозь пальцы, прожита вроде бы не напрасно. А еще ребенок – это часто повод для гордости: вот, посмотрите, как он/она играет на фортепьяно или цитирует в восемь лет Толстого, или играет в хоккей, рисует и поет.

А то, что ребенок как никто другой чувствует царапающую фальшь, что он не понимает, почему взрослые рассказывают ему о каком-то прекрасном мире, который сами даже не сумели подглядеть в окно, – это в расчет не берется.

Когда мать была «в себе», я время от времени неловко и неумело пыталась сказать ей о том, что меня сильно ранит их пьянство и бесконечные скандалы.

В ответ она недоуменно вскидывала брови и окатывала меня презрительным взглядом, вопящим о том, что именно моя неуместная и никому не нужная правда представляет угрозу для нашей семьи.

Отец же, отведя глаза, старался перевести разговор на другую тему.

«Ты, главное, учись хорошо, и будет тебе счастье», – вот что я слышала чаще всего, когда пыталась с кем-то из них поговорить.

Пожалуй, эта расхожая установка цепко объединяет детей алкоголиков и неудачников, изменщиков и бытовых психопатов.

Я и старалась учиться хорошо.

А в пубертатном возрасте, в одиночку борясь с выбросом гормонов, прыщами и жуткими комплексами, стала родителем своим собственным родителям, которых надо было то мирить, то проучивать угрюмым молчанием, а еще не шуметь, чтобы они иногда высыпались, и часто мыть в пропахшей перегаром и никотином квартире пол.

На сегодня все. У меня трясутся руки и слезятся на солнце глаза. Надо собраться в магазин за едой, у Тошки закончились йогурт и хлопья. Возьму с собой Жанку. Она будет нести всю дорогу свою фигню – но мне станет полегче.

46

Внезапное появление женщины, больше похожей на клоуна, приодевшегося в модельную одежду от креативно, но неудачно мыслящего дизайнера, было столь неожиданным, что обе женщины, сидевшие на лавке, вздрогнули.

– О, хоть кто-то нашелся! – у той был ожидаемо низкий, почти мужской голос.

– Боже, Жасмин, ну ты и напугала! – поморщилась Жанка. Она была не рада этой встрече. – И каким ты ветром здесь?

– Так, была неподалеку. Вы в курсе, что у вас калитка не заперта? Почему нормальные ворота до сих пор не поставили? Я Алине давно уже дала телефон фирмы, которая быстро и за недорого сможет их сделать.

– Так замоталась она… Сидим, вот, Жасмин, вдыхаем аромат жасмина, – вяло пошутила распоряжайка, но никто, включая ее саму, даже не улыбнулся.

– Я с Алиной Евгеньевной в прошлый понедельник договорилась о встрече. Должна была подъехать к вам насчет зонирования участка. Но она выпала из эфира. Я с понедельника звоню и пишу – телефон вырублен. В пятницу Андрею набрала, он сбросил.

Самоварова и Жанка молчали.

– Ну и что у вас тут происходит?

Распоряжайка вопросительно взглянула на Варвару Сергеевну – «мол, опять наврать про санаторий или как?»

– Жанночка, у меня к тебе большая просьба, – нашлась Самоварова, – ты не могла бы организовать нам кофейку?

– Я бы не отказалась, – нимало не стесняясь, тут же откликнулась Жасмин и с нескрываемой усмешкой в глазах, веки которых были густо намазаны зелеными тенями, уставилась на распоряжайку.

Жанка мигом смекнула, что Варвара Сергеевна ее выпроваживает, дабы остаться с дизайнершей наедине.

– Блин, всю задницу отсидела! – Не глядя на гостью, она нехотя приподнялась с лавки. – Тебе небось с сахаром и со сливками? – бросила через плечо.

– А у тебя прекрасная память, – язвительно заметила деваха.

Когда Жанна покинула курилку, Варвара Сергеевна представилась гостье и сразу сказала о том, что она – бывший следователь.

В ответ Жасмин, присев рядом, печально ухмыльнулась своими красно-фиолетовыми, жирно обведенными карандашом губами:

– Знаете, я чего-то подобного ожидала… И где же Алина?

– Мы пока не знаем.

– Только не говорите, что муж запер ее в дурку!

– С чего бы? – насторожилась Самоварова.

Жасмин тянула с ответом. Она с минуту копошилась в своей мешковатой, в фиолетовых пупырышках сумке.

– Хотите? – деваха протянула ей пачку крепких мужских сигарилл.

Варвара Сергеевна с интересом покрутила пачку в руках.

– Не видела таких.

– Оригинальные. Подруга из Доминиканы вернулась, подогнала.

– Спасибо. Боюсь, они крепковаты для меня. Я к своим самокруткам привыкла, – и достала из кармана зеленый портсигар.

– Дайте-ка погляжу! Стильно. Алина иногда любит мои сигариллки со мной за компанию покурить.

– Разве она курит?

– Редко. Андрей терпеть не может запах табака, – все с той же едва скрываемой насмешкой в голосе заметила Жасмин. – Она даже флакон духов в машине возила: несколько затяжек сделает, а потом опрыскивается с ног до головы, чтобы он не учуял.

– И чем же вам так не нравится Андрей?

– С чего вы взяли, что он мне не нравится? Вообще-то он мне деньги платит, – отрезала дизайнерша.

– И все же?

– Давайте вы мне лучше расскажете, что здесь все-таки происходит.

У Жасмин было умное и недоброе лицо. Носогубные складки четко очерченными, глубокими линиями упирались в тонковатые от природы губы, а уголки глаз, словно у пожившей у плохих хозяев и затаившей обиду собаки, хотя Жасмин вряд ли было больше сорока, уже заметно опустились. Зато одежда и обувь – яркая кофта-размахайка, широкие укороченные полосатые брюки и кожаные, специально состаренные тупоносые ботинки – были отличного качества. Так одевалась особая каста модниц – женщин, которые свои комфорт и индивидуальность ставят в укор другим: разнаряженным в узкие платья и шкандыбающим на неудобных каблуках мужским игрушкам.

– Хозяйки нет дома с понедельника, – не став кружить вокруг да около, ответила Самоварова. – И записки она не оставила. Это все.

– И вы здесь в качестве следователя?

– И да и нет. Мой гражданский муж – давнишний друг Андрея.

– А у Андрея Андреевича, оказывается, есть друзья?

– Как вы могли бы охарактеризовать Алину в одном предложении? – вместо ответа спросила она.

– Да как можно охарактеризовать человека, находящегося в глубокой депрессии? – наконец без насмешки то ли спросила, то ли констатировала факт дизайнерша.

– Даже так? И давно вы это заметили?

– С первой нашей встречи.

– Но никто из близких, ни муж, ни Жанна, этого не замечали.

– Глаза в глаза глаза не увидать. В противовес расхожему мнению не все, кто пребывает в депрессии, лежат пластом на кровати и рыдают в подушку.

– Даже не спорю. – Что такое депрессия, Самоваровой было хорошо известно на собственном опыте. – И с чем, вы думаете, было связано ее состояние?

– Хм! С тем, что она отчаянно пыталась приспособиться к роли красивой и гибкой куколки. Но против себя не попрешь. Для этой роли она уж слишком, к большому сожалению для ее близких, чувствительна, – нахмурила свои татуированные брови Жасмин. – В нашем обществе еще много истеричных коз, которые, живя в придуманной патриархальным обществом парадигме, имеют только одну понятную цель – захомутать худо-бедно обеспеченного мужика. Когда цель наконец достигнута, они обретают относительный покой. Ну, подбухивают от тоски, ну, потрахиваются втихаря на стороне, но такие скорее с жизнью расстанутся, чем со своим гребаным статусом! Я чувствовала: Алина никогда не сможет стать такой.

Варвара Сергеевна не без удивления слушала незваную гостью и краем глаза продолжала ее разглядывать.

Как правило, знакомясь с новым человеком, люди, особенно женщины, осознанно или подсознательно хотят понравиться. Здесь же считывался иной посыл – Жасмин было все равно, какое впечатление она произведет на новую знакомую.

Варваре Сергеевне на миг показалось, что эта женщина тоже вчера побывала под Калугой, только, в отличие от Андрея, она пообщалась там не с «мерзкой космической тварью», а со своей единомышленницей.

– Вам не нравится институт брака? – просто спросила Варвара Сергеевна.

– Да этого института давно не существует! Оглядитесь вокруг – одни руины.

– Вы сами-то были замужем? – полюбопытствовала Самоварова и услышала вполне ожидаемый ответ.

– Имела глупость, по юности.

– И брак оказался неудачным…

– Да нет уже такого понятия – «удачный брак»! – Жасмин говорила относительно спокойно, но Самоварова почувствовала, что ей хотелось закричать. – Условно удачным он мог еще быть в те времена, когда бедным людям семья нужна была для того, чтобы выжить и кормить потомство, а богатым – чтобы кому-то передать нажитое непосильным трудом. А в нынешнее время… Удачный – это вот ради всего этого? – Она обернулась и ткнула коротким фиолетовым ногтем в сторону большого дома. – Так сейчас, при известном уме, любая женщина сама может себе на это заработать. Вопрос еще и в другом – от кого и почему им нужно прятаться в пространстве из пятиста метров? Человеку, для нормального функционирования, нужны комната, кухня и ванна. – Жасмин оценивающе оглядела Самоварову. – Вы сами-то, наверное, не так живете?

– Не так.

– Вот видите! При этом в вас есть достоинство, у вас есть профессия.

– Быть женой и хозяйкой тоже профессия. А у Алины, что, не было достоинства? – невольно усмехнулась Самоварова. – Я как раз много слышала об обратном.

– Вы слышали о ней то, что она ожидала о себе услышать. Это, знаете, как фильтры для инсты – ваши подписчики увидят ровно то ваше лицо, которое ожидают, заходя, увидеть.

– Алина, насколько я знаю, не любила соцсети.

– А лучше бы любила! Иногда нарядная пустота способна прикрыть нелицеприятную правду.

– Она и прикрылась на время. Например, таким, как вы, экстравагантным дизайнером, обустроившим ей дом в элитном поселке. Только хватило ее ненадолго.

Жасмин смахнула с лица свою длинную розовую челку.

– Я вам про это и говорю… Алина почему-то решила, что ее место в этой матрице, где муж – статус – ребенок – дом и есть смысл женского существования. Но когда мы себя обманываем, наша сущность непременно взбунтуется, выдав в виде протеста какой-нибудь синдром.

– И что же у нее был, на ваш взгляд, за синдром?

– Хрен его знает, я же не психолог… На стреме она всегда была, понимаете? Как человек, каждую минуту ожидающий неприятного звонка. Помню, ей было некомфортно в общественных местах. А некоторые вещи, на которые другая не обратила бы внимания, вызывали у нее неадекватную реакцию. Как-то в одном гипермаркете она увидела девочку, которой мать не купила какую-то копеечную игрушку. И этот эпизод моментально выбил ее из колеи – она сжалась, глаза потемнели, а после, запрыгнув в свою машину, быстренько со мной распрощалась, хотя по плану мы должны были посетить еще пару мест.

– Думаю, у нее началась паническая атака.

Жасмин глубоко затянулась.

– Возможно… И она могла бы со мной этим поделиться. А что? Сейчас они, по статистике, чуть ли не у каждого третьего. Где-то прочла, что уровень тревоги школьника средних классов подобен уровню тревоги пациента психиатрической лечебницы пятидесятых годов прошлого века. А куда деться? Это естественная, как насморк или понос, реакция организма на внешние раздражители, коих у нас в избытке. Но для Алины имидж превыше всего – разве она посмела бы признаться кому-то в том, что ей плохо?

«Да ей сложно даже в своем дневнике в этом признаваться», – промелькнуло в голове у Варвары Сергеевны.

По почерку Алины, местами скорому и рваному, словно она хотела через буквы побыстрее выплеснуть из себя невероятное напряжение, Варвара Сергеевна уже научилась распознавать состояние, в котором находилась девушка, когда обращалась к единственному, кто готов был ее выслушать, – красному, с замятостями по краям обложки от вцепившихся в него ногтей дневнику.

– Знаете, меня уже несколько дней мучает один вопрос, – после паузы продолжила Самоварова. – Почему внутреннее и внешнее убранство дома кардинально различаются в стилях?

– Я постоянно им об этом говорила! – нервно хохотнула Жасмин. – Но Алина, ссылаясь на пожелания мужа, настаивала, что внутрянку нужно делать в стиле ретро. Я как профессионал могу хоть холодильник «ЗИЛ» в интерьер «Эрмитажа» эффектно запихнуть, но, если честно, лично я терпеть не могу этот стиль. К тому же в последние годы его только ленивый не эксплуатирует. Иконы, комоды, картины, патефоны – дышать среди этой присыпанной пудрой пыли нечем! Подобные клише – словно всхлип утопающего. Я понимаю, через визуализацию многие все еще пытаются уцепиться за так называемые скрепы: преемственность поколений, повсеместное и обязательное воцерковление, а в этот компот еще и ностальгию по кровавой сталинской эпохе с ее лепниной и грузным хрусталем пытаются примешать. Зачем? Мы живем во времена технологий, которые, развиваясь, гарантируют нам удобство, простоту и комфорт.

– И которые постепенно превращают нас в роботов, отдаляя от так называемых скреп.

– Да прекратите вы! – отмахнулась Жасмин. – Вдвойне обидно слушать, когда о сгнившем хламе будто бы даже печалится образованный и самодостаточный человек.

– Спасибо за столь высокую оценку, – прижав к груди руку, поклонилась Самоварова.

Сделав вид, что не замечает иронии, Жасмин снова затянулась щиплющей глаза и ноздри сигариллой и с видом завзятого эксперта из ток-шоу продолжила:

– Когда человек находится сознанием в прошлом, а не в будущем, рефлексирует и пытается что-то там раскопать – это и есть самый настоящий признак депрессии. Мне кажется, Андрею было не столь принципиально, как отделывать дом, что внутри, что снаружи. Помню, он с энтузиазмом принял мое настойчивое предложение выполнить экстерьер дома в лаконичном современном стиле. Но, общаясь с Алиной, я чувствовала, что она, зациклившись на тяжелой дубовой мебели, паркете и фарфоровых пастушках, пыталась словно заново что-то перекроить в своем прошлом. По мне, все это скучный хлам… Да еще за приличные деньги. Зато снаружи дом получился конфеткой, а? Когда бандерлоги Ливреева закончат, фото с наружной отделкой филатовского дома пойдут в хороший журнал. Я уже договорилась, – с нескрываемой гордостью подчеркнула она.

– Поздравляю… Я поняла ваше отношение к тому, что вы называете скрепами. То есть желание Алины иметь полноценную семью, свить для нее просторное гнездо, которое, возможно, отражает ее внутренний мир, вы считаете хламом? – неожиданно для себя разозлилась Варвара Сергеевна.

– А вы сами свили? Со слониками на салфеточках и щами-борщами на плите? Что-то, глядя на вас, мне в это не верится, – буравя ее своими дерзкими светло-голубыми глазами, немедленно парировала дизайнерша. – Сами говорите: муж у вас гражданский, да и на курочку-наседку вы не похожи.

Варваре Сергеевне вдруг дико захотелось сущую блажь – чтобы в ее руках вдруг откуда-нибудь появилась открытка, где на такой вот лавочке, под кустом жасмина, сидела бы счастливая влюбленная пара, прижавшись щеками друг к дружке. Хоть ретро, хоть самая что ни на есть современная – лишь бы во всем этом бедламе пусть хоть таким образом материализовалась малая толика простого человеческого счастья.

– Думаю, давно свила бы, коль было б с кем, – задумчиво ответила она кому-то третьему.

– Вот видите! Ваше поколение еще пребывало в глубокой иллюзии, потому что информации у вас было мало. А что тогда, что теперь – и это уже статистика! – у нас каждый второй мужик – алкоголик, каждый четвертый – псих…

– А каждый третий гей, – машинально закончила за нее фразу Самоварова, думая совсем о другом.

Увлекшись, Жасмин продолжала:

– Нужны ли они нам вообще? Ок, для размножения – нужны. Только совершенно непонятно, зачем для этого простейшего действия – оплодотворения, которое можно осуществить в кабинете врача, ломать свою единственную и неповторимую жизнь.

– Вы это серьезно?

– Вполне.

– Позволю себе заметить, – включилась в разговор Самоварова, – без мужской энергии мы пусты. Без нее у нас нет ни настоящего, ни будущего. Ни по законам физики, ни по законам психики. Да, возможно, не будет сомнений и терзаний, но не будет и счастья, которое дает нам слияние. Останется только ряд механических действий.

– Вы это серьезно? – в свою очередь удивилась Жасмин.

– Вполне.

– Я уже семь лет живу с женщиной, – с некоторым вызовом в голосе призналась дизайнерша. – И поверьте, только рядом с понятной, подобной энергией я обрела относительное спокойствие.

– Очень рада за вас. Но зачем же так обобщать? Если вы сейчас не лукавите, это лишь подтверждает, что в человеческой природе встречаются исключения. Только мне совершенно непонятно, откуда в вас столько гнева, когда вы обо всем этом говорите…

Впервые за эту странную беседу Жасмин слегка смутилась.

– Вам показалось. Работы сейчас много. Устала. Да еще сюда приехала, как на деревню к глухому дедушке, звоню, кричу – тишина.

– Чего-чего, а тишины здесь, к сожалению, не предвидится.

Жасмин, желая показать, что ей наскучил разговор, провела пальцем по дисплею айфона последней серии и деловито посмотрела на время.

– Так где же все-таки наша Алина? – считав какое-то сообщение, безучастно спросила она.

– По всей видимости, пытается разобраться со своим прошлым.

Дизайнерша нарочито вздохнула. Возможно, из-за клоунского, лежащего плотной маской макияжа, лицо ее казалось устрашающе-печальным:

– Ей бы к хорошему психотерапевту походить. Я все хотела предложить, да было неудобно.

– Неудобно… И где же была ваша экспрессивная прямолинейность?

– В смысле?

– Вы с вашей бесспорной проницательностью давно поняли, что человеку плохо. И с ваших же слов, в наше время ничего необычного в этом нет… Что же вы ей мягко не предложили вашего «хорошего психотерапевта»? Уверена, такой специалист имеется в вашем широком круге общения.

– Я не лезу в душу людям. Мне не за это платят.

– Само собой… Развести сомнительную демагогию все мы горазды. А когда человек рядом тонет – мы тут же вспоминаем про одну из главных скреп интеллигентного человека: мы воспитанные и тактичные, в душу не лезем, так?

Лицо Жасмин приняло такое выражение, будто клоуну между делом сообщили, что «ученый» медведь обгадил его костюм за две минуты перед выходом на арену. Она уж было оторвала свои мальчиковые бедра от лавки, но, быстро взяв себя в руки, деловито поправила ярко-салатовую, с черным иероглифом посредине кофту-размахайку:

– Знаете, мне не хочется с вами ругаться, – примирительно произнесла дизайнерша. – Я всего лишь наемный сотрудник. Не забывайте: у Алины есть муж и лучшая подружка, которая, уверена на сто процентов, давно мечтает занять ее место, – спокойно выдавила она очередную порцию яда.

– А я и не пытаюсь с вами ругаться. Я лишь, равно как и вы, высказываю свою точку зрения, – завершила разговор Самоварова.